Your love

Нам Гю был уверен, что, рассказав о своём прошлом, не сможет жить нормально. Думал, что не сможет не винить себя за мимолетную жалость к собственной персоне. Был уверен, что такое раздевание души только вскопошит едва улегшийся песок на дне реки его воспоминаний. Как же он ошибался. Никогда он не спал так хорошо, как сейчас. Потому что Су Бон, и до этого относящийся к нему слишком хорошо, теперь и вовсе чуть ли не пылинки сдувает. И даже глубокое чувство собственной неполноценности не может перебить разливающегося в животе тепла от проявления заботы. Нам Гю тянется, зевая, опирается бёдрами о столешницу. Он встал с кровати раньше ворчащего Су Бона и уже успел выполнить все свои любимые утренние дела: помыться и покурить. В этом ядерном наборе «свежее дыхание» остался только один компонент, который сейчас мягко наливается в кружку из кофемашины. Черт знает, что нужно делать Нам Гю, чтобы почувствовать себя достойным находиться в этом месте, но сейчас он готов мириться со своей жалкостью ради чашки вкусного кофе. Такое ощущение, словно он выспался впервые в жизни, а может, так действует долгожданное весеннее солнце, сейчас превращающее темных оттенков кухню в янтарную пещеру. Или бутылку с мёдом. Су Бон с налетом недовольства своим ранним пробуждением на лице, зевая, проходит мимо, пока не готовый к порции утренней ласки, хотя обычно лезет еще в кровати. Открывает холодильник, заполненный, в основном, полуфабрикатами. Достаёт два упакованных сэндвича. — Нормально поешь. — Ворчит он, протягивая один Нам Гю. Парень не может сдержать улыбки, которая все утро рвётся оказаться на лице, проверяет срок годности: еще день, и они бы отравились. Наверное, стоит что-то поменять в подходе к еде. Но не сегодня. Нам Гю усаживается прямо на столешницу, стряхивая штанами какие-то древние крошки, распаковывает сэндвич, наблюдая за сонным Су Боном, пялящимся на кофемашину так, будто она умеет читать мысли. — Какие планы сегодня? — Спрашивает с набитым ртом, запивает щедрым глотком черного кофе с минимальным количеством сахара. Су Бон всё же вспоминает, что техника работает, только если нажать кнопки, быстро выбирает американо, подставляя свою безбожно огромную кружку, чтобы позже залить его тонной молока. Сопя, подходит к Нам Гю, утыкаясь лицом в мятую хлопковую футболку. — Никаких. От того обиднее, что так рано встал, man. — Су Бон обнимает его, сцепляя руки за спиной, подставляет голову под мягкие прикосновения к волосам. Нам Гю очень нравились фиолетовые волосы, но даже слишком привлекают натуральные. Такие приятные на ощупь, шелковистые, превращающие Су Бона в серьезного мужчину ровно до тех пор, пока он не начнет улыбаться. — Ты же, вроде, хотел на студию ехать? — Спрашивает, почесывая чужой подбородок, следом — нежно поглаживая. Су Бон поднимает голову, ластясь к прикосновениям с прикрытыми глазами. Смотрит на него из-под подрагивающих ресниц. Нам Гю отставляет пустую чашку кофе, осторожно проводит пальцами по его векам. Парень снова тычется лицом в его живот, скрывая улыбку от щекотки. — Это будет только вечером. Да и вообще, я уже сомневаюсь. — Почти жалобно бурчит он, не отрываясь даже, когда кофемашина характерно щёлкает, намекая забрать «заказ». — Почему? — Нам Гю осторожно убирает чужие слегка отросшие волосы за уши, обводит острую челюсть, мягко поднимает красивое лицо за подбородок, встречаясь с довольным взглядом тёмных глаз. Такой прекрасный, даже ворча, податливый, игривый и ласковый с самого утра. Сводит с ума. Это неправильно. Тупая навязчивая мысль снова откидывается в гору ненужного хлама где-то на задворках сознания. Места в этой тесной кладовке уже немного. — I made something new, baby… Не понимаю, нравится мне или нет. — Су Бон задумчиво сводит брови, тут же распрямляемые мягким касанием пальцев. — И как планируешь узнать, не попробовав? — You're so freaking right, baby. — Живот приятно сворачивает от такого прозвища. Су Бон расплывается в улыбке, тянется, встает на носки, чтобы приблизиться к губам. Нам Гю не может не наслаждаться своим таким редким положением на голову выше, улыбается как идиот, наклоняясь, целуя. Су Бон тут же отстраняется, морщась. — Какой ты горький. Прежде, чем Нам Гю начинает оправдываться, игривые руки хватают за щеки, притягивают. Начало фразы тонет в тихом вздохе без надежды на повторное воспроизведение. Мысли путаются от сухих губ на собственных, от резких укусов, сменяющихся извиняющимся зализываниями. И уже совсем не смущает горький вкус кофе и сигарет. И крепкие руки сами собой оказываются на разведённых бёдрах. И тела прижимаются ближе в поисках чужого тепла. Живот сводит от новых ощущений, в мозг словно бьет молния, виски разрываются, как от похмелья. Неправильно-неправильно-неправильно. Неправильно, что горячие руки, сжимающиеся на бедрах, ощущаются так хорошо. Что сердце ускоряется, пытаясь достучаться до чужой грудной клетки. Что мысли путаются. Неправильно, что он льнёт к поцелуям. Неправильно, что ему нравится. Все неправильно. Вина за собственное удовольствие тяжелым грузом ложится на плечи, вдавливает в столешницу с силой, которой на него могла бы давить Фудзияма. Кажется, что вот сейчас он провалится сначала на пол, а затем и пробьёт все этажи ниже, пока не спустится в самую преисподнюю, где его так долго ждал демон. Ждал, чтобы противным, скользким, грязным голосом, который хочется никогда не вспоминать, у самого уха спросить «Ну что, сын шлюхи, подтвердил своё звание?» Виски пульсируют от боли. Нам Гю не может отстраниться, заставить себя сказать «нет», потому что ему нравится. Ему блядски нравится. Но именно по этой причине он не может и продолжить. Во рту внезапно возникает до боли знакомый вкус железа. Су Бон отстраняется, его рот выглядит как слишком красивый цветок с алыми разводами, пробирающимся по трещинкам губ. Нам Гю думает, что случайно слишком сильно укусил, погрузившись в мысли, но темные глаза озадаченно пялятся на его лицо. — Что? — Он открывает рот и вновь чувствует вкус крови. Тупая боль отступает от висков и он, наконец, чувствует теплую струйку прямо под носом. Как баран, касается собственного лица, смотрит на окровавленные пальцы. Су Бон быстро отрывает сухое полотенце, всовывает в его руку. Нам Гю безвольно прижимает его к носу, чувствуя, как намокает бумага под пальцами, тянется к чужим красным губам, смотря при этом куда-то далеко за парня. — С тобой все нормально? — Су Бон бережно прикладывает тыльную сторону ладони к его лбу, как будто от температуры могла пойти кровь носом. — Голова не болит? Болит. Болит пиздецки сильно, как будто голову молотком пробили, а сверху присыпали землёй. И горло сводит от поступившей безысходности. Что с ним не так? — Я тебе говорил, нельзя такой крепкий кофе пить. — Продолжает Су Бон, как ворчливый дед, совершенно не понимая, что с ним происходит. Конечно, он не понимает. Он и не должен. Ведь мысли читать не умеет. — И сигареты эти твои… — Говорит, будто не делит с ним каждую вторую зажжённую и не высасывает в разы большую дозу никотина из особо концентрированной жижи для своих электронок. Горячая рука все ещё покоится на бедре, действуя на оголенные нервы вспышкой необъяснимых эмоций. Горькой смесью нежности, желания быть ближе, обожания и тошнотой от отвращения к собственным чувствам. — Су Бон… — Тихо начинает он под ворчание. — И спишь ты мало… — Не унимается парень, не слыша жалкие потуги вспомнить человеческую речь. — Су Бон. — Уже громче повторяет Нам Гю, устремляя темные глаза к себе. Вздыхает, выразительно и как-то печально смотря на руку у себя на ноге. — Это не из-за этого. — Что? — Су Бон опускает взгляд, как будто только-только начал контролировать собственное тело. Округляет глаза, одергивает руку, словно дотронулся до кипятка. — Shit! Прости, я не… — И не из-за тебя… — Трясет головой парень, убирает салфетку от носа, смотрит пару секунд на разросшийся красный узор, снова чувствует тепло под носом. Отрывает себе новый кусок, вытирая вновь подступившую кровь. — Ну, точнее… — Мозги в кашу. Ну почему он такой идиот? Нам Гю тяжело вздыхает, не способный сформулировать чувства в слова. — Это всё тут. — Он стучит себя по виску, опускает голову, длинные волосы падают на лицо, и совершенно не хочется их убирать. Такому горячему, всегда готовому на любую активность, в том числе и сексуальную, Су Бону стоило бы найти себе кого-то получше и поадекватнее. Без чертей в голове, которые вечно твердят о его отвратительной развязности. Нам Гю ведь даже блять не верит в бога, почему такие мысли все равно посещают голову? «Как ты смеешь хотеть кого-то после всего, что с тобой сделали?» скачет на натянутых нервах противный голос. Это неправильно-неправильно-неправильно. Су Бон спокойно отходит, возвращаясь к своему остывающему кофе. Весь такой правильный, нежный, заботливый, идеальный. Нам Гю аж тошно от самого себя становится. Иногда, краем своего истерзанного рассудка, он не может перестать думать о том, что хотел бы, чтобы Су Бон его хоть один раз подчинил. Хоть раз перестал потакать глупым загонам, желаниям. Чтобы взял и вывернул руки до такой степени, что мышцы будут болеть еще несколько дней, ущипнул бы, оставив яркий синяк. Всё потому, что Нам Гю считает себя тряпкой. И боится, когда к нему относятся иначе. Такой нестабильный, неблагополучный, потрепанный жизнью. Слишком плох для Таноса. Су Бон лезет в холодильник. Ругается, как обычно, громко. — Да блять. Молоко кончилось. — Он достает пакет сока, купленного бог знает когда, собирается вылить кофе в раковину, но Нам Гю перехватывает его руку. — Оставь. Я выпью. — Су Бон позволяет забрать кружку, наигранно морщится, смотря, как парень делает глоток. — Сумасшедший. — Он качает головой с улыбкой, достаёт чистый стакан, выливает в него остатки сока. Опирается бёдрами о столешницу рядом с ногой Нам Гю. Наконец-то завтракает. Они молча разглядывают кухню, залитую золотыми лучами, абсолютно игнорируя наличие обеденного стола. Почти идиллия, если бы не буря в голове Нам Гю. — Расскажешь? — Тихо спрашивает Су Бон, не поворачивая головы. Вот бы он обращался к пыли, летающей у окна и светящейся под солнцем словно рой мух. Она бы могла рассказать гораздо-гораздо больше. Нам Гю отставляет кофе, теребит в руках окровавленную салфетку, надрывая с разных сторон. Думает-думает-думает. Заставляет свой давно сгнивший мозг начать снова работать, но лишь вызывает очередной приступ сверлящей боли. — Я не знаю… — Выдыхает едва слышно. — Просто… Я виню себя за то, что чем-то наслаждаюсь. Постоянно. И то, что… — Останавливается, чтобы сглотнуть подступивший стыд и вину за то, что собирается сказать. — То, что мне нравится, когда ты меня трогаешь. Как ты говоришь, что делаешь. Мне этого мало. — Признается Нам Гю, поворачивает голову, чтобы встретиться с вопросительно поднятыми бровями, снова опускает глаза на ошметки, раньше звавшиеся салфеткой, в своих руках. Вздыхает, чувствуя как краснеет шея. — Мало поцелуев, объятий. Но я чувствую себя грязным, даже думая о чем-то большем, Су Бон. А ты… — Рука с непривычно светлым маникюром, пахнущая тостовым хлебом, резко, но осторожно закрывает ему рот. — Только скажи что-то о том, что я слишком хороший или что-то такое. Я тебе ногу отгрызу. — Обещает Су Бон вполне серьёзно, одергивает руку, когда Нам Гю облизывает его ладонь, пытаясь вернуть себе свободу воли, морщится. — Не хочу заставлять тебя воздерживаться из-за своих тараканов. — Бубнит он, вытирая рот рукой. — А я не хочу кого-либо или что-либо кроме тебя, дятел. — Выдыхает Су Бон, залпом допивая свой сок. Все органы стягивает тугим канатом от такого откровения. Нам Гю поворачивает голову, встречаясь с заботливым взглядом, так сильно не бьющимся с предыдущей фразой. — I'll wait. Сколько потребуется. — А если не дождёшься? — Голос Нам Гю почти дрожит, по спине пробегают мурашки. Су Бон лишь спокойно пожимает плечами, хмыкает, так и не отвечает. Оставляя в голове такой ворох мыслей, который не разобрать и за сотню лет. Отталкивается от столешницы, тянется, оголяя плоский живот, зевает так по-утреннему уютно, что тут же хочется вернуться в постель. Отходит к столу, где прямо посередине (чтобы не забывать) лежат их препараты, расфасованные по таблетницам. Возвращается с их привычными «наборами», наливает воды в два пустых стакана. На одной бедной столешнице уже столько посуды, как будто здесь завтракала целая общага. Нам Гю вытягивает руку, забирает свою горсть таблеток, глотает залпом, обдирая горло. — Съездишь со мной на студию сегодня? — Спрашивает Су Бон, опустошив свой стакан. Нам Гю не знает, зачем он, ничего не понимающий ни в рэпе, ни в музыке вообще, вдруг понадобился на студии, но хватается за любую возможность быть рядом с Су Боном и как можно дальше от собственных мыслей, кивает. Су Бон довольно улыбается, снова встает на носочки, чтобы достать до его лица. Осторожно целует в щеку. Хотя тот давно слизал его кровь со своего рта, Нам Гю задумывается о том, как красиво бы смотрелся кровавый отпечаток его идеальных губ на бледной коже. — Я пойду спать. Ты тоже попробуй. Нам Гю кивает, треплет темные волосы. Но так и не засыпает до самого вечера. Слишком много думает, наворачивая круги по слишком большой для них двоих квартире. Как же Танос любит все грандиозное. Теперь Нам Гю знает, что гостиная в длину и в ширину — десять шагов. Кухня — восемь на пять, совмещенная с ней столовая — пять на пять. Еще знает, что в этом доме дохера поверхностей, на которых скапливается пыль, и не помогают даже увлажнители воздуха. Да, он действительно начал убираться, хотя ненавидит это всей душой. В этот раз подействовало удивительно успокаивающе. И помогло многое обдумать. Хотя дилемм, в конце концов, стало ещё больше. Нам Гю прилёг лишь ненадолго и совсем не заметил, как вырубился. Проснулся из-за громкого будильника и недовольного ворчания под боком. Он, как обычно, собрался первым и теперь, сидя на кровати, смотрит за полностью одетым Су Боном, сидящим перед зеркалом с палеткой теней в руках. Ловит хитрый взгляд в отражении, сразу сжимается, не представляя, что может придумать Су Бон на пике своей вечерней активности. Парень перепархивает со стула на кровать, садится прямо перед ним, протягивает кисточку. — Что это должно значить? — Недоуменно спрашивает Нам Гю, послушно принимая и палетку. — Накрась меня сегодня. — Су Бон выпрашивающе смотрит своими щенячьими глазами, не позволяя и подумать об отказе. Они уже один раз делали это. На подиум с тем макияжем, конечно, выйти было нельзя, но в целом получилось вполне неплохо. Нам Гю вздыхает, садится удобнее, придвигаясь ближе. Су Бон закрывает глаза, глупо улыбаясь, расслабляется, оставляя себя во власти неумелых неуверенных рук. Требуется гораздо больше времени, чем если бы он накрасил свои несчастные веки самостоятельно. Но их обоих это не волнует. Ведь в итоге они оба остаются довольны — Су Бон — макияжем, а Нам Гю — чужой радостью.

***

Молчаливое согласие небес – pyrokinesis

В студии Нам Гю чувствует себя инопланетянином на чужой планете. А Су Бон — рыбой в воде, он тащит за руку, усаживает в слишком большое кресло прямо перед стеклом комнаты для записи. Парень даже не знает, куда деть руки — перед ним, на столе, огромная звуковая панель, монитор, клавиатура. Су Бон достаёт из кармана толстовки потрепанный жизнью блокнот, кидает его на маленький свободный кусочек стола, открывает страницу с загнутым уголком, исписанную, по ощущениям, шифром древних цивилизаций. Текста было немного и он располагался в самых необычных местах и положениях: сверху в углу, повернутый вверх ногами, прямо в центре листа, намеренно большой, но от того еще более кривой. «Черновик» — смог разобрать Нам Гю. Целый разворот занимали от руки криво нарисованные нотные станы с капельками-нотами на них, под каждым были такие же кривые заметки, понятные только самому автору. — Ты хочешь призвать демона? — Спрашивает Нам Гю, склонив голову. Су Бон раскладывает синтезатор, двигает его кресло в сторону, чтобы поставить инструмент рядом с микрофоном, выведенным в основную часть студии. Нам Гю не может не радоваться виду занятого и наслаждающегося своей деятельностью парня. Он скидывает с себя кеды, ставит ноги на кресло, кладет подбородок на собственные колени, молчаливо наблюдая. Су Бон погружается в свой мир, играет отрывки сочиненной музыки, записывает их. На экране компьютера друг за другом возникают цветные аудиодорожки. Нам Гю, несмотря на свою погруженность во всю жизнь Су Бона, был очень мало знаком с Таносом. Он послушал пару песен год назад, после самой странной встречи за время его работы барменом. И, упаси Бог, звучали они, мягко говоря, не очень. Резко, грубо, с плохо сведенной музыкой. Все потому, что он включил самые популярные, а, как известно, популярные — не равно хорошие. На них потому и было столько прослушиваний, что каждый новый приобретенный фанат Таноса обязательно погружался во времена его начинаний. Да и дизлайков на тех песнях было больше, чем лайков. Обо всем этом Нам Гю узнал от самого Су Бона, но так и не послушал ни одной из последних его песен. Су Бон захлопывает свой блокнот, двигает к компьютеру еще одно — размеров поменьше — кресло, хватается за мышку. Что-то переставляет, меняет, добавляет, вырезает. Нам Гю беспомощно наблюдает, совершенно не понимая, что происходит. Он даже не слышит результат, потому что на Су Боне — наушники, поэтому ему остаётся молча сидеть, поджав коленки к груди и рассматривать собственные протертые носки. Такая увлеченность собственным делом трогает до глубины умершей души, но даже это светлое чувство не может избавить от скуки. Он достает телефон и листает все соцсети до тех пор, пока Су Бон не напяливает наушники ему на голову, заставляя вздрогнуть. — Послушай. — Просит он, смотрит в самую душу своим щенячьим взглядом, глубокий голос звучит приглушённо из-за наушников на голове. Нам Гю кивает. Су Бон жмёт «плей». И… Это совершенно не похоже на то, что слушал Нам Гю год назад. Бит не перебивал синтезатор, мелодия не перепрыгивала с одного темпа на другой, а плавно сменялась. Никаких внезапных ударов по барабанным перепонкам из ниоткуда. И сама музыка такая… Нежная что ли. Не такая, какой Нам Гю представляется для рэпа. Су Бон с довольной улыбкой смотрит за сменяющимися эмоциями на лице парня, они еще пару секунд смотрят друг на друга, когда дорожка на экране чернеет, но продолжает бесконечно плыть в тишине. Нам Гю слышит собственное сердцебиение. Это было что-то… Другое. Новое. Такое, что он никогда не испытывал. Су Бон стягивает с него наушники, осторожно отцепляя волосы, запутавшиеся в держателях амбишюр. Откладывает их на стол, смотрит пристально, молчаливо требуя оценки. — Это было… — Ни одного нормального слова в голову не приходит. — Ахуенно. — Выдыхает Нам Гю, хотя это слово мало описывает все его реальные мысли. Но Су Бон доволен и такой похвалой. Он активно подскакивает с кресла, вновь указывает на наушники. — Тогда надевай. Сейчас поможешь текст записывать. — Он достает из заднего кармана джинсов телефон, открывает заметки, но отворачивает экран от Нам Гю. — Смотри. Вот сюда нажми, — он указывает на кнопку на звуковой панели, — когда я скажу, а потом еще раз, тоже, когда я скажу. Got it? — Да… Су Бон уходит за толстое стекло, задумчиво перечитывает собственный текст, что-то перепечатывает, пока Нам Гю нервно стучит пальцами по столу. Он поднимает голову, натягивает наушники на голову, подходит ближе к микрофону. — Включи музыку на компе, а потом жми кнопку. Нам Гю выполняет сказанное, придвигается ещё ближе к столу, опуская ноги на пол. — Your love! — Весело улыбается он. Нам Гю не понимает, к чему тот это сказал. Сердце пропускает удар, когда Су Бон начинает читать. Его голос удивительно звучит нежнее в песне. Складный, не лишенный смысла текст, льётся, словно журчащий ручей. Кое-где, конечно, все же не сочетаясь с неотредактированной черновой мелодией. Но еще сильнее Нам Гю сжимается, вслушиваясь в текст. Он понимает, что Су Бон читает о нем. Мелодия доходит до середины, и рэп плавно перетекает в пение. Ну вот, теперь Нам Гю точно не знает, какая версия голоса Таноса ему нравится больше всего. Он чувствует, как краснеет шея, натягивает капюшон на голову, надеясь скрыть это, но встречается с довольным взглядом из-за стекла, слышит, как веселеет голос, звучащий прямо в ушах. Су Бон обезоруживает его и убивает. Без оружия. Без единого касания. Он, блять, написал песню про него. Непосвященный ничего не разберет в этом тексте, может, даже подумает, что это какая-то нелепица. Вот только Нам Гю посвящён. После финального повтора четверостишия из припева Су Бон взмахивает рукой, намекая остановить запись. Нам Гю нажимает на кнопку негнущимся пальцем. Су Бон вылетает из комнаты еще более возбужденным, чем туда заходил, с улыбкой чеширского кота перегибается через подлокотник кресла, целуя его в щёку. — Нравится, м? — Он еще два раза целует его в щеку, падает в соседнее кресло. — Су Бон… — Да, я знаю, как я хорош, не надо почестей! — Он взмахивает рукой, отворачиваясь к монитору. Нам Гю видит его красные уши. Неужели, сам Танос смущён собственными же действиями? Какая прелесть. Нам Гю улыбается, кладет руку ему на колено, наблюдая, как Су Бон редактирует собственные проседания в голосе, выравнивает моменты, когда вступил раньше, снова что-то меняет в музыке. Они торчат в студии еще по меньшей мере час, перезаписывают пару отрывков, до тех пор, пока демо-версия не становится похожей на что-то приближенное к финальному результату. Су Бон, наконец, кидает файл своему менеджеру, победно вскидывает руки, устало тянется в кресле. Ему стоило сесть в более удобное, но он не стал перегонять Нам Гю, угнездившегося в черном кожзаме, как в кровати. Су Бон написал про него песню. Единственная мысль, задерживающаяся в голове.

***

— Ты какой-то too quiet, baby. — Почти обеспокоенно говорит Су Бон, когда они переступают порог квартиры, скидывая с себя куртки. — Ты написал песню про меня, Су Бон… — Бубнит Нам Гю, наконец озвучивая мысль, крутившуюся целых блядских два часа. — Ага. — Он весело выпрыгивает из своих кроссовок, тянется, заходит в ванную, чтобы помыть руки. Нам Гю, как болванчик, следует за ним, бездумно повторяя каждое действие. Су Бон, смеясь, тянет его за капюшон в спальню, не давая вытереть руки о полотенце. — И еще напишу. — Уверенно говорит он, стягивает с себя толстовку, оставаясь в футболке. — Мне бы хватило… Я не знаю… Пары глупых строчек. И не обязательно их куда-то выкладывать. — Нам Гю стоит посередине спальни, не зная, куда деться. Ему одновременно пиздецки приятно и некомфортно от мысли о том, что Су Бон посвятил ему свое творчество. То, чем он живет. — Да? — Су Бон вскидывает бровь, подходя ближе. По улыбке на его губах, Нам Гю догадывается, что сейчас пожалеет о своих словах. Парень откашливается. Отводит взгляд в потолок, думает пару секунд. — Your smile — ярче, чем моя лампочка в кладовке, Если б я был пикапом, то подкатил бы к остановке. Нам Гю закрывает лицо руками, стыд и накопившееся счастье от поступка Су Бона выливаются нервным смехом. — О нет! Я передумал! Пожалуйста, прекрати! — Су Бон перехватывает его руки, открывая смущенное улыбающееся лицо, тянет к себе, дёргает, пытаясь заставить глупо танцевать под бит, слышный только ему. — Чтоб ты сел ко мне, и мы поехали в кино, — настойчиво продолжает он свой шедевр. Наклоняется к самому уху, вызывая рой мурашек на позвоночнике. — Там бы я шептал тебе: «You're better than domino!» — Я понял-понял! — Нам Гю не может перестать смеяться, хотя в животе разливается удовольствие от теплого дыхания у самого уха, горячих рук, осторожно переместившихся на талию. — Погоди, так хорошо идёт! — Су Бон уже и сам смеется, но все равно продолжает, бросая беглый взгляд на его губы. — Твоя улыбка — это просто sunshine в моей жизни, если бы я был rapper… — Но ты же… — Начинает Нам Гю сквозь смех, отчаянно пытаясь найти что-то разумное в этом свободном тексте. –То посвятил бы тебе lyrics, — продолжает Танос, всё сокращая и сокращая расстояние между их телами, — мы могли бы chill вместе, забыть про deadline, ты — мой number one, мой king, ты просто divine! — Закончив, он целует в самый кончик носа. Нам Гю берет его лицо в свои ладони, проводит по щеке дрожащим от смеха пальцем. Такое ощущение, что ему не столько весело от такого свежего фристайла, сколько все эмоции, прожитые за сегодняшний день, пытаются найти выход. Пусть и таким странным способом. Он тянется, чтобы поцеловать, но осекается на полпути из-за очередного приступа смеха. На него даже веселящие таблетки так не действовали. Су Бон мягко поднимает его голову за подбородок, улыбается весело, а в глазах — пожар. Нам Гю задыхается собственным смехом, когда парень резко целует его, точно также внезапно отстраняясь. Возможно, Нам Гю слишком долго слушал потуги синтезатора, истязаемого придирчивым музыкантом, но он буквально услышал, как где-то в мозгу раздалась протяжная высокая нота. Возможно, визг, а может — паника. Паника от того, насколько внезапно ему захотелось больше. После лишь чертового поцелуя. Нам Гю нервно смеётся, видит недоуменный взгляд и теперь уже сам притягивает Су Бона за ворот яркой футболки. Чувствует сладкий вкус электронки у себя во рту, когда чужие губы раскрываются, чтобы ответить на поцелуй. Он не любит напирать. Обычно. Но не сегодня. Сейчас он кусается, отрывается на секунды лишь чтобы снова столкнуться с горячим ртом, успевающим лишь отрывисто глотать воздух. Крепкие руки сжимают толстовку на талии. Это неправильно. Нам Гю откидывает эти мысли нахуй. Далеко и надолго. Это правильно. Это блядски правильно. Руки на талии, чужой язык во рту, жар внизу живота, улыбка, не сходящая с губ даже в больном поцелуе. Су Бон отстраняется, между их ртами растягивается слюна, Нам Гю смотрит на нее как завороженный. — Нам Гю, ты же знаешь, как плохо дразнить, right? — Он тяжело дышит, разжимает руки на талии, перемещает их на спину, аккуратно гладит. — А кто дразнит? — Нам Гю поднимает руку, чтобы провести по мягкой щеке. Какой же Су Бон красивый. И он больше не может и не хочет игнорировать это. Пускай это неправильно. Пускай, он предаёт ту версию себя, которая не знала любви. А может, показывает, как должно быть? Он мягко подталкивает Су Бона к кровати, тяжело сглатывая слюну. Уши закладывает от предвкушения и приятного страха. — Что… — Нам Гю прерывает его еще одним поцелуем, не способный больше держаться. Он хочет Су Бона. Всего. Безоговорочно, целиком, здесь и сейчас. На этот раз позволяя взять контроль, искусать собственные губы, расцеловать лицо. Су Бон пятится к кровати, почти падает, но успевает удержать равновесие, садится, тянет Нам Гю на колени. — Тебе необязательно… — Пытается он что-то сказать, когда голодные к касаниям руки проводят по шее, оттягивают ворот футболки, чтобы резко отпустить. — Я хочу, Су Бон. — Нам Гю уверенно, но сквозь дымку возбуждения смотрит в темные глаза перед собой. — Скажи это еще раз. — Почти умоляюще шепчет парень, судорожно цепляясь за его кофту. Нам Гю снова смеется. Приближается, касаясь грудью чужой, лихо вздымающейся, шепчет в губы, щекоча. — Я тебя хочу. — Целовать, обнимать, касаться везде-везде-везде. До тех пор, пока не останется ни сантиметра нетронутой кожи. Су Бон сглатывает, кадык перекатывается у него на шее, когда он заглядывает в его глаза, ищет в них что-то. Он двигается дальше, на середину кровати, удерживая Нам Гю на своих коленях, сжимая руки на бедрах, заставляя взять все свои силы в кулак, чтобы не повалить и не зацеловать до смерти. — Пожалуйста, скажи, если захочешь, чтобы я остановился, а не истекай кровью, ладно? — Он улыбается, запуская руки в темные длинные волосы, оттягивает их назад, открывая себе доступ к шее. — Ладно… Идиот… — Последнее слово смазывается тихим вздохом, срывающимся с губ, когда Су Бон жадно покрывает шею влажными поцелуями. Он голоден. И Нам Гю его прекрасно понимает. Хватает за лицо, отрывая от собственной шеи, они больно сталкиваются зубами, отстраняются, чтобы зашипеть. Снова смеются. Су Бон тянется к краю его кофты. — Погоди. — Нам Гю игнорирует недоумевающий взгляд, осторожно встает с его колен, затем и с кровати. Судорожно выдыхает, подцепляя низ собственной толстовки. Он хочет сделать это именно так: самостоятельно, точно зная, что движим только собственной волей и ничем больше. Быстро стягивает кофту. Медленнее — футболку, не отрывая взгляда от расширяющихся темных глаз, очерчивающих каждый кривой изгиб его тела в местах, где тонкая бледная кожа натягивается на кости. Штаны стягивает как можно быстрее, откидывая в сторону. Подходит к краю кровати, с трудом удерживаясь от того, чтобы закрывать себя руками. Су Бон перемещается, свешивает ноги на пол, вытягивает руку, удерживая её над татуировкой на ребрах. Поднимает голову, смотрит-смотрит-смотрит своими голодными темными глазами исподлобья. Так смотрит, что в животе кипят все органы, а дыхание перехватывает. — Можно? — Нам Гю кивает, наблюдая, как длинные пальцы проводят по шрамам на ребрах, игнорируя контур татуировок, чертит прямую линию на выступающей коже, оставляя горящий след там, где была его рука. Прижимается губами, заставляя втянуть в себя воздух. Нам Гю сгорит этим вечером. Он запускает руку в темные волосы. Мурашки бегут по позвоночнику, заставляя выгнуться навстречу нежным, осознанным поцелуям. — Чтобы больше никогда не болело. — Тихо выдыхает Су Бон, заставляя сжаться. Перемещает руки горячие на талию, снова тянет на себя, позволяет удобно сесть на своих коленях. Нам Гю хочется скулить от любого прикосновения, кажется, никогда собственная кожа не ощущалась так горячо, что становилось неуютно. Плотная ткань джинсов трётся о пах, заставляя вздрогнуть. Он обхватывает чужую шею руками, притягивает к себе. Су Бон целует бережно, чувственно, не так, как до этого. Водит руками по голой спине, очерчивает выпирающий позвоночник, лопатки. — Ты такой красивый… — Выдыхает между поцелуями. — Такой блядски красивый, Нам Гю, ты это знаешь? — Он подчёркивает свои слова тихими стонами, проводя по бедрам, рукам, животу, осторожно сжимая кожу сзади на шее. Хриплый голос действует, как спусковой крючок. Нам Гю отстраняется, чтобы стянуть чертову пёструю футболку. Су Бон с радостью помогает ему. С удовольствием наблюдает, как тот завороженно проводит по всей длинной татуировке — от шеи, до кончика пальца. Нам Гю бы с радостью занимался этим всю оставшуюся жизнь — касался бы горячей кожи до тех пор, пока не отвалятся все конечности. Вот только жар из головы перебрался в трусы и, пожалуй, немного мешает. Он обязательно расцелует каждый покрытый чернилами миллиметр. Позже. Нам Гю наклоняется, целует оливковую кожу на ключицах, слыша приглушенный стон. Ногтями осторожно царапает грудь, спускаясь к ремню джинсов. — Shit, Нам Гю… Ты блять, волшебный, что ли… — Судорожно выдыхает Су Бон, напрягая плоский живот. Он сходит с ума от простых касаний, и это кружит голову. Горячие руки оказываются на талии раньше, чем Нам Гю успевает что-то понять, круто разворачивают их обоих, под спиной оказывается мягкая кровать, прямо перед лицом — темные глаза, задымленные возбуждением. Нам Гю смотрит вниз, отмечая характерную выпуклость в джинсах. — С ума сводишь, baby. — Су Бон коротко его целует, прикусывая нижнюю губу, заставляет открыть шею, кусает, облизывает, спускается к ключицам. А руками выводит круги на внутренней стороне бедер. Еще чуть-чуть, и Нам Гю задохнётся. — Что мне сделать, чтобы тебя слышать? — Внезапно спрашивает он, возвращаясь на уровень его лица. — Что? — Нам Гю недоуменно пялится в темные глаза. — Такой тихий, вздыхаешь, хнычешь… — Он обводит его подбородок подушечкой большого пальца. Наклоняется к уху, вызывая миллионы мурашек. — Хочу громче. — Щекочаще дыхание прямо под ухом заставляет тихо застонать. — Су Бон приподнимается с горящим интересом в глазах, поднимает брови, ухмыляется. Снова приближается, к уху. Совмещает слова с игривым движением руки на бедре, все ближе и ближе к стояку. — Нравится? — Нежно шепчет он. Нам Гю выгибается, пытаясь избавиться от тупых мурашек в позвоночнике, Су Бон подхватывает его за талию, прижимая к себе. — Красивый, податливый, чувствительный, мой-мой-мой. Нам Гю не сдерживает стона, когда горячая рука оказывается в трусах, обхватывая давно стоящий и ноющий член. — Вот так… — Ободряюще шепчет Су Бон, смазанно двигая рукой вверх-вниз, головка неприятно трется о ткань трусов. Нам Гю ёрзает, случайное движение доставляет удовольствие, он вздыхает. — Су Бон, пожалуйста… Трусы… — Единственное, что может сказать. — Меня дважды просить не надо. — Су Бон отстраняется, чтобы спустить его трусы до колен, не теряя времени на то, чтобы избавиться от них окончательно. — Такой красивый… — Одно длинное движение рукой от самого основания заставляет вскинуть бёдра. — Такой чувствительный… — Всё из-за тебя. — Хрипло заключает Нам Гю, опуская руки к его ширинке. Едва расстёгивает декоративный ремень негнущимися пальцами, почти не борется с пуговицей. Тяжело соображать с чужой рукой на члене. Но он пытается. Ногами стягивает джинсы вместе с трусами до колен, сглатывает, смотря на чужой стояк. — Рад, что так хорошо на тебя влияю, baby. — Су Бон двигает их дальше на кровать, чтобы разместиться удобнее. Извиняющимся взглядом смотрит на него. — Обещаю купить смазку. Он размазывает их предэякулянты по членам. Нам Гю вздрагивает, ощущая чужую горячую плоть на своей. Су Бон настойчиво его целует, начиная двигать рукой, глотает громкий стон с улыбкой на губах. — Су Бон… — Выдыхает Нам Гю, чувствуя себя бесконечно слабым из-за того, как быстро сдается его организм. Всего пара движений, но он уже чувствует, как трясутся ноги от подступающего оргазма. — Не сдерживайся. — Су Бон свободной рукой зарывается в темные волосы, оттягивая голову назад. Целует нежно, совсем не сочетая касания губ с резкими движениями рук. Вздыхает тихо, когда проводит под каким-то особым углом. Нам Гю обязательно выяснит, как заставить его издавать такие звуки. Позже. А сейчас он отчаянно цепляется за широкую спину, плечи, руки. Пытается сдержаться, несмотря на слова парня. Потому что он не хочет быть первым, кто сдался. Су Бон замечает это, намеренно резко замедляется, а следом — ускоряется. Срывая с губ громкий стон. — That's it, baby. Не сдерживайся. Come for me. — Шепчет он на ухо, отлично уяснив, что такое работает безотказно. Целует, ускоряя темп руки, отстраняется, чувствуя, как трясутся чужие ноги. — Не молчи. — Просит и, как по заказу, слышит громкий стон, когда Нам Гю кончает ему в руку. — Молодец. Good boy. Нам Гю притягивает его для поцелуя, намеренно стонет прямо в губы, чувствует, как сжимается тело над ним. Кусает, облизывает. Ловит губами тихое «Нам Гю», чувствует горячую сперму на собственном животе. Су Бон обессиленно падает сверху, тяжело дыша. — Это был мой самый лучший раз. — Тихо шепчет он. — Да не пизди. — Сколько Нам Гю продержался? Две минуты? Абсолютный рекорд жалкости. — Я серьёзно. Не имея сил спорить, переспрашивать или убеждать в обратном Нам Гю молча обводит татуировку на его спине. — Курить хочется. — Единственное, что может выдать он после всего этого. И, может, все еще кажется, что неправильно. Но это так приятно, что плевать. Так хорошо, что он готов сейчас провалиться на эти пятьдесят этажей и встретиться с демоном. Пусть последним, что он слышал перед своей унизительной смертью, будет похвала от Су Бона. И этого достаточно.