И вечность моя твоим станет рассветом

      Чонгук трясся, словно осенний лист на ветру, и изо всех сил всматривался в неизвестность.       Отправляясь на другой конец света в Богом забытые земли, он и помыслить не мог, что его с собой позвали отнюдь не потому, что ему, как начинающему археологу, было полезно побывать на раскопках и увидеть всё своими глазами из первого ряда, так сказать. Честно говоря, Чонгук даже не поинтересовался, куда его отправляют, когда услышал эту новость от отца — многоуважаемого старейшины масонской ложи, — а просто вприпрыжку побежал собирать вещи. Ему стукнул всего двадцать один год, кровь в венах кипела и требовала действовать, и потому он от души использовал ресурсы тайного общества, позволяющие открывать те двери, которые наглухо заколочены для простых смертных.       За что теперь и расплачивается.       Сейчас, безуспешно пытаясь освободиться от верёвок, что связывали его руки за спиной и уже натёрли нежную кожу запястий, кажется, до крови, и рассматривая гигантское ничто в гробнице, куда не проникал свет, Чонгук осознавал горькую правду: его с самого начала натаскивали именно для этого. Не чтобы позволить стать великим археологом, который сумел бы явить миру новые артефакты и истории прошлого, а стать агнцем для заклания одному из самых кровожадных божеств египетского пантеона. Он не знал, сожрут его, разорвут на куски или просто вырвут душу, чтобы поместить в тело кого-то другого, но в любом случае хорошего исхода не ждал.       Чон знает о Шезму, что только возможно, и эти знания до чёртиков его пугают.       Вообще-то, о египетском боге известно было немногое, поскольку его, несомненно, почитали, но больше боялись и даже имя его произносили нечасто и шёпотом. У него не было храмов — точнее, так все считали, но вот масонская ложа каким-то образом сумела один отыскать, используя все доступные ресурсы. Чонгука не волновала спешка, с которой были назначены раскопки и инициирована переправка специалистов на другой континент, он бы сейчас себя за подобную простоту корил, если б не было так страшно.       Гук со своим сопровождением прибыл сюда в половину седьмого утра по каирскому времени и присвистнул от масштаба проведённых перед их приездом работ. Сама гробница расположилась неподалёку от болот, и это весьма осложняло ход раскопок, поскольку почва была крайне нестабильна. Рабочим пришлось рыть специальные тоннели и укреплять их при помощи композитных материалов и закачки в образовавшиеся полости специального раствора, чтобы пресечь затопление верхнего яруса гробницы, покоившейся под слоем песка на глубине почти в пятьдесят футов. Спускаться вниз предстояло по укреплённому гидроизоляционным материалом тоннелю, ведущему в самый низ, и Чонгук соврёт, если скажет, что ужас на мгновение не поднял волоски на его теле дыбом.       Сейчас он понимает, что тот ужас испытывал вовсе не от перспективы первого в его жизни спуска в неизвестность.       Гук как раз собирал в рюкзак необходимые инструменты и воду, когда в палатку вошли трое мужчин из его команды. Профессора Кана, едва ли не заменившего ему деда, он знал почти с пелёнок, именно с его подачи в юности заинтересовался археологией и поступил на соответствующий факультет Лондонского университета. Рассказы этого человека заменяли ему сказки на ночь, и за любым советом Чонгук всегда шёл именно к нему, а не к отцу — настолько любил и доверял. Двоих других видел впервые, но отец назвал тех своими доверенными лицами, и он не задавал вопросов.       Он помнит, как, вскинув вопросительный взгляд, поспешил убедить:       — Я уже почти готов…       — Чонгук… — перебил его профессор. — Твои вещи тебе не понадобятся, можешь оставить их здесь.       Чон тогда нахмурился: как это не понадобятся? Он ведь не видел ещё гробницы, но точно знал, что археологу не обойтись без кисти, которой очищают объекты, или без измерительных или картографических инструментов, позволяющих точно определить размеры и зафиксировать местоположение артефактов… А если с ним не будет воды, он не сможет нормально работать — это уже как ритуал своеобразный…       Гук уже собирался этот момент оспорить, когда замолк на вдохе.       Что-то во взгляде профессора заставило кровь застыть в его жилах.       Больше перед ним не стоял дедушка Инхён, рассказывавший ему в детстве сказки или дававший наставления — тот словно превратился в его злобного двойника со взглядом, в котором горело чистое безумие.       — Что… Что вы имеете в виду?       И ему открыли истинную причину его нахождения здесь: жизнь Чонгука — своеобразная жертва за то, чтобы общество масонов стало сильнее. Сперва парня потянуло истерично рассмеяться, но чужие глаза смотрели слишком пугающе, чтобы он мог списать всё это на неудачную шутку. Ритуалы? Бессмертные боги? Это вам не голливудский фильм, в конце-то концов!       Он пытался сопротивляться. Брыкался изо всех сил, пока ему в шею не всадили дозу ремифентанила, после чего Чонгук просто-напросто потерял сознание. А придя в себя и открыв глаза, испугался, что ослеп — настолько тёмным оказалось помещение, в которое его перенесли. Судя по спёртому затхлому воздуху, догадаться о новой дислокации было несложно. Ну а дальше — одно неприятное открытие за другим: верёвка, крепко связывающая по рукам и ногам, абсолютное отсутствие источников света, вследствие чего он совершенно не мог ориентироваться, а значит, и сбежать тоже.       Если его не убьёт бессмертное божество, то это сделает голод, так что его участь при любом исходе незавидна.       Чонгук не знает, сколько уже сидит, обездвиженный и ослеплённый. До его слуха не доносится почти никаких звуков — разве что тихое и редкое копошение мелкой живности, забравшейся сюда, видимо, по открытому тоннелю. По истечении нескольких часов его истерика успела выветриться, сменившись внезапно ненормальной надеждой: его ведь заберут отсюда, когда поймут, как опростоволосились? Гук первым же делом позвонит отцу и выскажет всё, что думает, о его доверенных лицах и раскопках у чёрта на рогах, а после, вероятно, пойдёт своей дорогой, собственными силами прогрызая свой археологический путь.       Раздавшийся в тишине скрежет с мыслей сбил и прошёлся скребком по нервам парня.       Он хрипло вскрикнул, когда висящие на стенах факелы внезапно вспыхнули огнём, на мгновение ослепив привыкшие к темноте глаза. А после он сидел, зажмурившись, уже по другой причине: не был уверен, что хочет видеть того, кто эти чёртовы факелы зажёг, не воспользовавшись при этом ни спичками, ни зажигалкой. Скрежет камня о камень повторился, на этот раз куда громче, и Чонгук уже не был так категоричен в своих утверждениях, что все легенды — всего лишь байки из склепа.       Когда скрежет затих, тишина нарушалась лишь быстрым беспокойным дыханием парня и чьей-то твёрдой поступью. Та, к слову, не походила на шарканье мумии, а бессмертный бог перемещался бы по воздуху, разве нет?       За такими размышлениями, которые не очень-то успокаивали, Чонгук не заметил, как шаги стихли — зато слишком явно ощутил чужое присутствие совсем рядом. Если бы его руки не были связаны за спиной, он, протянув ладонь, мог бы коснуться того, кто опустился на корточки напротив. Но касаться не тянуло. Наоборот — ужас, который накрыл его с головой, был столь велик, что сердце в груди едва не выламывало рёбра, грозя разорваться. Задышав чаще, Чонгук, как мог, наощупь отполз к самой стене и вжался в ту, одновременно отворачивая голову.       Не смотреть, не смотреть, не смотреть…       Сомнений в том, что существо, замершее в шаге от него, несло одну лишь смерть и разрушения, не было. Шезму являлся богом убийств и крови и изготавливал из голов преступников кровавое вино, а если вспомнить его редкие изображения, попадавшиеся в сети…       Напротив Чонгука без шуток находился… монстр.       Он чувствовал, как на него без отрыва смотрят, изучают, словно диковинку, наслаждаются видом загнанной в угол жертвы, смакуют его страх на вкус, словно самый сладкий десерт. И на этот раз любопытство не перевешивало, в его груди не теплилось ни намёка на желание приоткрыть глаза, посмотреть на самый невероятный артефакт из когда-либо найденных.       Страшился, что тот станет последним из увиденного.       Болезненный всхлип слетел с его губ, когда щеки коснулись тёплые пальцы. Чонгук с лёгкостью навоображал, как те венчают длинные острые когти, что без колебаний могут вспороть ему кожу, и заскулил громче, мысленно умоляя, чтобы песчаная стена приняла его в свои объятия, укрыв от пугающего взора. А после изумлённо распахнул веки, уставившись невидящим взглядом в возвышение, служащее постаментом золотого трона.       Пальцы?       Разве его швырнули сюда не для того, чтобы он стал сосудом?       Это должны были быть его чёртовы пальцы…       А ещё он не мог не отметить нежность, с которой те его коснулись. Шезму ведь известен как истребитель преступников, бог смерти, жестокий и беспощадный палач Осириса — откуда эта осторожность?       Опустив голову, Чонгук чувствует, как по щеке катится слеза, которую в ту же секунду стирают пальцем и, судя по звукам, сцеловывают с подушечки. Он видит ноги, обутые в сандалии прямиком из эпохи фараонов, и часть одеяния, прикрывающего колени и бёдра — поднимать взгляд дальше по-прежнему страшно. Впрочем, ему выбора не оставляют, прихватив за подбородок и резко повернув к себе.       Первое, на что Чонгук обращает внимание — глаза. Те горят каким-то дьявольским, загробным светом, делая радужку янтарно-оранжевой, и он готов поклясться, что в той горел самый настоящий огонь. Чужой взор завораживал и словно бы пробирался в самую глубь его мыслей и сущности, обездвиживал, словно паук добычу, лишал воли и желания бороться.       — Мой Сехмет… — прошептали ему тем временем и прижались губами к губам.       Тепло. Мягко. Обезоруживающе. Но где-то глубоко по-прежнему копошатся щупальца не до конца исчезнувшего страха перед лицом того зла, какого мир ещё не видел. Шезму наклоняет голову, скользя губами по щеке; освободившись от пленяющего взора, Чонгук вновь вздрагивает, отчего громко клацают зубы, но и мозг включается вновь, и от осознания он покрывается холодным потом.       Сехмет… Супруг Шезму…       — Нет… — упирается, но лишних телодвижений не делает, боясь рассердить или спровоцировать.       Чонгук всегда был реалистом, не верил ни в чудеса, ни в сказки, но прямо сейчас преисполнен надежды на то, что у него будет шанс выбраться из этого проклятого места.        — Ты не помнишь… — искушают его мягким голосом в самое ухо, легко проходясь губами по мочке, отчего Чонгук впервые чувствует нечто волнительное, и это никак не связано с тем липким страхом, который продолжал виться под кожей. — Я помогу. Помогу вспомнить, любовь моя.       Он зажмурился вновь и упрямо покачал головой словно обезумевший. Не надо ему ничего вспоминать. Чонгук свою жизнь с детсадовского горшка отлично помнит без чужих подсказок, и не было в ней никаких прологов, где он крутил любовь с кровожадными демоническими существами…       Шезму чужое сопротивление, к его удивлению, ничуть не злило и не расстраивало — казалось, даже наоборот, забавляло. Присосавшись к чужой шее, тот словно задался целью дезориентировать Чонгука, и ему это чертовски хорошо удавалось, поскольку он прикрыл глаза и, всхлипнув, откинул голову, переставая соображать.       А после слуха коснулась древняя речь, из которой он не понимал ровным счётом ничего, но голова начинала нещадно кружиться. Его, захлёбывающегося воздухом и ноющей болью, легко подняли на руки и уложили на холодный камень алтаря, избавив от пут и опустившись после на колени. Череп словно разрывало, перед глазами то и дело мелькали картинки не его жизни, и внезапно в груди разлилось предвкушающее томление и словно бы… ожидание? Голову заполоняли мысли, он с ужасом осознавал, что те принадлежали отнюдь не ему. Нагрузка была слишком велика, так что неудивительно, что его мозг в конце концов отключился для перезагрузки.       Возникшая в голове каша постепенно раскладывалась в правильном порядке, хаос, вызванный ритуалом, исчезал, оставляя после себя тишину и покой.       Чонгук чувствовал себя… странно. Ново. Не так, как привык. По венам отныне вместо крови словно текла первобытная сила, он чувствовал, что может гору превратить в пыль, всего лишь щёлкнув пальцами, или сравнять целый город с землёй. И сердце… То как будто стало в разы тяжелее и билось медленнее, но при этом весомее и как будто отныне… для кого-то.       Он словно побывал на божественном операционном столе и одновременно был и Чонгуком, и… кем-то ещё.       — Мой Сехмет…       Набор слов всё тот же, ощущения… разнятся. Теперь страх отсутствовал начисто, зато в груди разрослась тоска размером с целый континент и так и тянуло расплакаться. Повернув голову вправо, Чонгук вновь столкнулся с чужим, опасно полыхающим взором и внезапно ощутил… безграничное счастье, словно перед ним был не кровожадный демон, а любовь всей его бесконечно долгой жизни.       — Тэхён…       Буквально свалившись с каменного саркофага своему супругу в руки, Чонгук первым полез с поцелуями, кусая за губы и впиваясь пальцами в плечи до красных отметин на коже. Тэхён ответил тихим рыком, усаживая его к себе на мощные бёдра, но ему словно было этого мало: хотелось ближе, теснее, жарче. Невесть откуда взялась жадность, которой он за собой никогда прежде не замечал, и грубость, с которой он касался чужой горячей кожи, и хотя его самого ласкали не менее голодно, боли не причиняли даже мимолётной.       Привстав и нетерпеливо стянув с себя запылившиеся шорты вместе с боксерами, Чонгук толкает мужчину в плечи и, вцепившись пальцами в края нарамника, рвёт тот, открывая своему взору вид на великолепное тело с развитыми мускулами. Ему активно помогают избавиться от ненужной вещи, куском тряпки повисшей за плечами, и позволяют кусаться, туго втягивать кожу в рот, оставляя на крепкой шее и груди наливающиеся фиолетовым отметины.       Казалось, Чонгук не в себе. Соль на языке представляется ему нектаром, грядущая близость с божеством, который ему и не знаком, и дорог до безумия одновременно, не просто не пугает — она желанна до подрагивающих рук. Он уверенно седлает бёдра, стискивая те собственными, и вновь впивается в губы болезненным поцелуем, стонет от привкуса чужой крови во рту и от того, как оба их члена соприкасаются без помех в виде одежды.       — К чему эта спешка, любовь моя? — с усмешкой, быстро перешедшей в глухой стон, вопрошает Тэхён, оглаживая одной ладонью чонгукову спину под футболкой, а второй сжимая ягодицу, пальцами скользя по промежности. — У нас есть всё время мира.       Чонгук его будто не слышит — наспех растянув себя смоченными в слюне пальцами, обхватывает чужую плоть и медленно насаживается, наплевав на боль из-за плохой подготовки. Ему нужно быть ближе, чёрт возьми, и немедленно. Он с облегчением выдыхает, насаживаясь до конца, и, не дав ни себе, ни Тэхёну времени приспособиться, начинает двигаться, то сжимая его в себе, то вновь расслабляясь.       Стоны музыкой срываются с его губ, когда Чонгук запрокидывает голову, держась за плечи супруга. Тэхён ему вторит, цепким взглядом считывая каждую эмоцию и изредка наблюдая за тем, как исчезает его член в горячем нутре того, кто в каждой из ипостасей — смертной или нет — держит в своих руках его сердце. И тихо смеётся, когда его жадная половинка капризно хнычет, выпрашивая очередной поцелуй.       А ведь так боялась его вначале.       Чонгуку кажется, что он видит загробный мир, когда его настигает оглушительный оргазм, а Тэхён изливается внутрь следом. Он ничего не слышит из-за стука крови в ушах, а глаза не хотят открываться, тело утопает в неге, находясь в сильных любящих руках вновь обретённой любви. Он доверчиво льнёт к Тэхёну ближе, с шипением позволяя тому выскользнуть из припухшего колечка мышц, и притирается лицом к изгибу шеи, едва не начав мурчать от удовольствия.       Не знает, что там, на поверхности, разразилась библейская буря. Небо заволокло тяжёлыми свинцовыми тучами, что заслонили собой солнце, день сделав ночью; ветер, поднявшийся словно из ниоткуда, играючи вырывал пальмы, и не спасали тех ушедшие на несколько метров под землю корни; ливень, хлынувший как по мановению волшебной палочки, смывал всё на своём пути, затапливая вырытый к гробнице туннель и отрезая Чонгуку единственный путь наружу.       Но его все эти тонкости и не интересуют.       Он там, где должен быть — рядом со своей вечностью.