И вечность моя твоим станет рассветом

      Бегло оглянувшись, Тэхён вытер вспотевшие ладони о свои лёгкие льняные брюки и быстро юркнул в тоннель. Его, как и два десятка других бедолаг, приволокли в это забытое Богом место около недели назад, пообещав щедрое вознаграждение за труд, но пока что единственное, что он видел — это песок и болота. И потому, воспользовавшись отсутствием соглядатаев, решил спуститься в гробницу и посмотреть, ради чего так надрывает задницу вот уже семь дней.       Быть может, сокровища, что лежат внутри, имеют куда большую ценность, чем ему божились заплатить?       Лишь когда вход в тоннель за его спиной стал размером с баскетбольный мяч, он чиркнул колёсиком зажигалки, освещая себе дорогу. По отвесным укреплённым стенам, несмотря на хорошую изоляцию, то и дело стекали капельки влаги, и, дотронувшись ладонью до поверхности, Тэхён удивлённо вскинул брови: холодная. Для пустыни прохлада — невидаль, и хотя он ожидал затхлого воздуха и духоты, здесь дышалось в разы легче, чем на поверхности, и возвращаться отчаянно не хотелось.       Главное, чтобы его никто не хватился, но знали ли наниматели каждого своего работника в лицо? Он сильно в этом сомневался.       Путь в конце концов преградила массивная каменная дверь чуть выше человеческого роста, что была запечатана, очевидно, не одну тысячу лет и выглядела… внушительно. Сбоку на стене он увидел своеобразную ручку в виде наконечника стрелы, которую, вероятно, нужно поворачивать в правильном направлении, чтобы вскрыть гробницу, и Тэхён потянулся к той, не думая. Пальцы каким-то невероятным образом отсчитывали количество глухих щелчков перед тем, как поменять направление и сделать то же самое в обратную сторону, а когда дверь отклонилась вовнутрь, и в гробницу хлынул воздух, Тэхёна сбило с ног ударной волной.       В себя он пришёл в кромешной тьме, но та не пугала и не мешала разглядывать богато украшенную обстановку, превращая гробницу в своего рода алтарь поклонения божеству. Тэхён ощущал себя сильнее, чем прежде, массивнее, чувствовал, как в мозгу роились знания, которых не было прежде, и ощущал в своём теле… кого-то ещё. Этот кто-то клубился чёрной дымкой под кожей, нашёптывал прямо в голову слова на древнем наречии, словно убеждая в чём-то, и хотя Ким должен был быть в полнейшем ужасе, того не присутствовало даже в лёгкой форме.       Сущность в теле казалась… родной. Своей. Потерянной и обретённой вновь после нескольких тысяч лет ожидания.       Прикрыв глаза, он позволил их разумам слиться воедино; видел, как мелькали под закрытыми веками воспоминания о той, другой жизни, в которых мелькало его собственное лицо в отражениях зерцал — и ещё одно. На то хотелось смотреть вечно, его обладателя он желал сжать в своих объятиях и губами пройтись по каждому изгибу и впадинке.       Его Сехмет. Его бог-воитель. Его… прекрасный супруг.       Тэхён чувствовал их скорую встречу. Знал, что смертная оболочка, сумеющая вместить в себя дух бессмертного божества, по-прежнему томящегося в загробном царстве, совсем скоро прибудет сюда на раскопки. У реинкарнации этого сосуда было то же лицо, что и в его воспоминаниях; та же нежная сладкая кожа, тот же воинственный характер и природное любопытство — и жажда. Та самая жажда, что снедала и самого Тэхёна, отныне носящего два имени сразу.       Ожидание его не утомляло, для перерождённого Шезму время в человеческой оболочке текло совершенно иначе. Саркофаг, в котором, очевидно, был запечатан дух божества, стоял у самого трона; каменная крышка треснула в нескольких местах из-за чужой силы, но Тэхёну не составило труда вернуть ту в прежнее состояние: трещины словно по волшебству испарились, оставив за собой цельную каменную плиту. Он, склонив голову набок, изучал саркофаг, в который его дух, словно презренного смертного, запер сам Осирис из-за чрезмерной кровожадности и жестокости — запер тот, кому он доверял, был предан и ради кого часто забывал о супруге, выполняя грязную работу. Однако вся горькая суть его заточения крылась в ином.       Его разлучили с Сехметом, отправив того в загробное царство за слепую поддержку.       Осирис, как и все прочие боги, уже давно перешли в Поля Иалу, одного лишь Шезму оставив мучиться в одиночестве запертым в проклятой гробнице, куда и свет не проникал. Однако ему, как богу смерти, был известен ритуал, с помощью которого он сумеет призвать оттуда дух Сехмета и воссоединится со своим возлюбленным здесь, на земле, став живыми богами и правителями мира.       Без колебаний задвинув крышку саркофага, закрывая тот на веки вечные, Тэхён с удобством устроился на полу позади трона и прикрыл глаза, погружаясь в своего рода небытие и замирая в ожидании.       Чужое присутствие ощущалось как нечто осязаемое, материальное.       Тэхён чувствовал чужой страх, почти катал тот на языке, пробуя все грани на вкус, одновременно и упиваясь, словно нектаром, и не желая, чтобы его боялись. Он шевельнул пальцами, и каменная дверь со скрежетом закрылась, наглухо запечатывая гробницу и отрезая их обоих от прочего мира. В следующее мгновение он зажёг висящие на стенах факелы, тихо хмыкнув из-за громкого вскрика человека, который, сжавшись в комочек, сидел с крепко зажмуренными глазами.       Чужой страх ему был понятен, но воспринимался как нечто временное: человек… Чонгук… просто не знает своего предназначения, не помнит прошлых жизней, оттого и боится, но Тэхён приложит все силы, чтобы это исправить.       И действительно исправляет, наслаждаясь страстью вернувшегося к нему Сехмета, которому было мало всего, что он ему давал, который скучал по нему все столетия в загробном царстве так же сильно и не забывал о своём муже ни на миг. Их воссоединение сопровождалось настоящей бурей там, на поверхности, но вовсе не олицетворяло истинную ярость Шезму. Он ведь знал, с какой целью этого ласково льнущего к нему парнишку отправили в гробницу, щедро накачав какой-то дрянью, и не успокоится, покуда палачи его супруга не вкусят собственной крови.       Трое суток они не выпускали друг друга из рук, предаваясь любви и воспоминаниям. Чонгук весьма сложно переживал процесс слияния, который самому Тэхёну дался на порядок легче — быть может, оттого, что он не сопротивлялся, боясь потерять себя и отдать своё тело целиком в руки бессмертного духа. И Тэхён терпеливо убеждал его, что никто не сотрёт сознание самого парня из собственного тела, два разума просто соединятся в один, собирая всю память, знания и силу в единую бессмертную личность. Лишь после того, как Чонгук, доверившись этому знакомому незнакомцу, перестал упрямиться и расслабился, его душа и дух божества слились и окрепли, действительно соединившись в одно.       Закрепив словесную похвалу поцелуем, Тэхён обозначил грядущие планы: в гробнице они не останутся. Лицезреть эти опостылевшие стены ещё хоть сколько-нибудь дольше Шезму не имел никакого желания и место своего бесконечно долгого пребывания сотрёт с лица земли, уничтожив каждый камень.       Чонгук из гробницы выбрался первым, материализовавшись посреди разбитого лагеря и до смерти напугав всех присутствующих. Вскочивший на ноги профессор Кан с восхищением рассматривал представшее пред его глазами божество, отныне сиявшие похожими янтарно-оранжевыми глазами, ещё не разумея, что видел вовсе не то, на что рассчитывал. Лишь когда за спиной Чонгука из чёрной дымки воплотился Тэхён, яростно сверкавший своими огненными зеницами, мужчина побледнел и пал на колени, взывая к чужому милосердию и уверяя в своей преданности.       Шезму недолго размышлял о своих действиях. И под удовлетворённый выдох наблюдавшего за происходящим Чонгука свернул шею старика собственной рукой, вырывая гортань и бросая ту к ногам своего Сехмета. Заметавшиеся в ужасе рабочие бросились врассыпную, и хотя те были нисколько с «жертвоприношением» Чонгука не связаны, и их не пощадила тяжёлая рука. Кровь лилась багряной рекой, собираясь в рубиновые лужи, что исчезали в болотистых песках, крики не стихали ни на мгновение до тех пор, пока последний смертный не упал замертво с дырой в груди, где ещё недавно билось сердце.       Тэхён чужой мерзкой кровью замаран был едва ли не целиком. Прекрасное лицо было испещрено бордовыми разводами, кровавые линии перечёркивали и губы, в которые Чонгук впился без колебаний поцелуем, простонав от вкуса и собственных чувств к мужу. Ему Тэхёна целовать хотелось без остановки каждую минуту, и не останавливали от этого ни распахнутые в первобытном ужасе остекленевшие глаза убитых, ни украшенные гранатовыми реками земли.       Место кровавой расправы для него было подношением.       Чонгук каждую жертву в своё имя принял и даже не подумал останавливать Тэхёна, вознамерившегося уничтожить масонскую ложу, возглавляемую человеком, которого он не далее нескольких дней назад называл отцом. Тот ему отныне был родным едва ли больше, чем копошащиеся в канализациях крысы, оттого и мученическая кончина мужчины не вызвала в его душе и толики сострадания: юноша спокойно восседал в кресле, безэмоционально наблюдая за чужой смертью.       Лишь после сотворённой мести оба вернулись в Египет, где в долинах Нила в одночасье возвели себе великолепный дворец, к которому на поклон толпами стекались люди, воздавая хвалу и уповая на милость. Бессмертные боги правили мудро и безраздельно, играючи избавлялись от всех неугодных и несогласных, кто дерзал бросить вызов или пытался «приручить» с помощью глупых заклинаний и ритуалов. За всякий недобрый взгляд или худое слово в адрес Сехмета Шезму уничтожал целые города и кровью затапливал улицы в назидание всем остальным. Чонгук же лаской своего грозного супруга всякий раз успокаивал после, никак не препятствуя расправам и наслаждаясь принесённым в его честь жертвам.       Два кровожадных бога, что утонули в чувствах друг к другу, в этой жизни нашли своё утешение.