Насыпь мне соли на язык

-Мирон, послушай, то, что вчера произошло… Ну, мягко говоря, недоразумение. Давай больше не будем к этому возвращаться? -Уверен, что недоразумение? А мне казалось, тебе прям понравилось. -Да нихуя! Нихуя мне не понравилось с тобой трахаться. -А нахуя ты раздевался-то тогда? -Да мы пьяные были, а еще я был объебан. Да и мне было жаль тебя… -Ого, а ты прям всем даешь, кого жаль? И детям-инвалидам тоже? -Нахуя сюда это приплетать? -Утырок ты, Слава… Мирон прошелся по комнате, распинывая пустые бутылки, уперся руками в подоконник. Уже начинало вечереть, а они только недавно проснулись. И новый ужасный день Мирона подходил к концу. Такой же, как груда других дней, мешающихся в липкую кашу из одних только плохих и хороших комков. Мирон закурил, выдыхая дым в форточку, откуда сочился влажный теплый воздух. Казалось, он хватает за горло и душит. Вчера, когда они допили весь коньяк, Мирон додумался поцеловать Славу. И это вроде было взаимно. Все было хорошо, в том числе и секс. И Слава был лучше всех, а Мирону казалось, что это самое прекрасное, что могло с ним произойти. А после они много говорили, курили травку, Слава выкладывал из коробок и бутылок улицу Хабаровска. А потом снова секс… -Черт, Слава, мне похуй… Делай вид, что ничего не было, но можно я останусь с тобой? -Надолго? -Ну я бы хотел дружить с тобой. Ты ахуенно прекрасный. -Ты ахуенно ахуевший, Мирон. -Ну не строй из себя сучку, это ты в меня вчера засаживал, если что… -Да хватит об этом. Слава не стыдился того, что произошло, но продолжать это общение ему вовсе не хотелось. Мирон хватал плоскогубцами и вытаскивал наружу все самое плохое из него. Выкручивал те суставы, которые болели сильнее всего. И Славе казалось, что он весь - разбитый стакан, а повсюду льется вода. Да и что хорошего он даст Мирону? Какая-то странная история. -Мирон, я реально утырок и мудак. Поэтому отъебись, пожалуйста. -Звучит как: «поэтому помоги, пожалуйста». -Это так не звучит, ебанный ты кретин. -А вчера ты совсем иначе говорил. -Как, блять? -Ты говорил, что тебе часто плохо, одиноко даже с друзьями, особенно, если ты трезвый. А еще ты был рад, что я не боюсь с тобой говорить. -Какую тебе еще сказку рассказать? Если ты так любишь уши развешивать. -Но разве тебе действительно не понравилось со мной? -Нет, не в этом дело… Мирон сделал несколько шагов к Славе. И он все-таки был такой красивый, даже снаружи, даже внутри. Даже его внутренние органы, наверное. Хотя тот все же оставался надоедливым занудой, Слава хотел ему верить. Неизвестно почему. Не из-за жалости, не из-за красоты или чего-то еще, просто так хотелось ему верить. А еще просто хотелось, что бы Мирон сделал его жизнь лучше. Потому что он мог. А что Слава мог сделать хорошего для Мирона? Он не знал. Но он подошел к нему и обнял. -Черт, Мирон, да хоть жить оставайся у меня. -Быстро же ты меняешь мнение. -У меня просто его вообще нет. -Это многое может объяснить. -Сомневаюсь, что ты быстро поймешь… Вечер длился целую вечность. У Славы раскалывалась голова, от курения становилось хуже, а не курить получалось плохо. Мирон убрался в комнате и вроде отправился домой. Слава дремал прямо на полу, когда тот ушел. Хотелось есть, дышалось тяжело. Через форточку в комнату попадали запах сырости, редкие разговоры людей и темнота, темнота… Что-то в этой ночи было предательское, больное и злое. И хотелось не то накуриться, не то повеситься, не то жить. Но скорее всего хотелось просто ее конца. Слава с трудом поднялся и направился в ванную, щелкнул выключателем, посидел на полу, а потом полез в душ. Горячей воды все еще не было, мыться от этого становилось мучительно неприятно, зато закончить с этим можно было намного быстрее. Мирон написал Славе пару сообщений о том, как он добрался, но читать сил не было, поэтому тот так и не ответил. Просто собрался и вышел на улицу. Вокруг светили фонари, любуясь на свои отражения в небольших лужицах. Но Славу тошнило, поэтому и лужи он предпочитал не замечать. Перед тем, как зайти в магазин, он выпил бутылку пива, перед тем, как вернуться домой – тоже что-то пил. Немного, просто чтобы не мутило с похмелья, а еще может, чтобы не тянуло блевать от самого себя. По дороге он ответил Мирону, радуясь, что тот наверняка уже спит. Но тот не спал. Мирон курил на балконе, раздумывая о Славе: хотелось представлять, как можно сделать жизнь Славы самой счастливой, лучше чем у самого Мирона, если понадобиться. И как можно изменить самого Славу, как заставить его хотя бы бросить употреблять, а потом, может, заботиться о самом себе. И эти бледно-желтые мысли мелькали перед глазами в прекрасных картинках. Хотя жизнь была чуть более, чем страшной, Мирону верилось, что он сможет. Чего бы ему это не стоило.