—
3 марта 2025 г., 00:00
Сколько Енджун себя помнит, на его голове есть странная вмятинка, но все доктора лишь разводят руками: «Вам не о чем беспокоиться». И его родители с удовольствием следуют их советам, отмахнувшись от нее, как от простой особенности. В любом случае глазу она не заметна — его непокорные взъерошенные волосы скрывают любые следы неровности.
Бабушка Енджуна забывает его имя примерно через день, но стоит ее ладони пройтись по воздуху над его макушкой, а пальцам слегка коснуться его волос, как она с кристальной ясностью произносит: «Им никогда не понять твоих тайн».
Хальмони, не спрашивает он ни разу. А я сам-то их пойму?
Это все, что он способен выудить из своей памяти, одетый во все черное и комкая в пальцах ярко-желтый носовой платок, пока мать его, стоя рядом, сотрясается от слез. За его спиной всхлипывает какой-то незнакомец, и Енджун прикрывает глаза — влажные дорожки дождя липнут к его коже, будто ленты фотопленки.
Он подумывает, не спросить ли мать, в порядке ли она, но такое участие кажется ему пустым, не совсем искренним. Море горюющих вокруг людей давным-давно должно было поглотить его целиком — и все-таки, он может думать лишь о лукавой улыбке, что появлялась на губах его бабушки, когда та смотрела на него так, словно знала об этом мире больше, чем знал о себе сам мир.
Он готов поклясться, что слышит смех хальмони где-то вдалеке.
Распахнув глаза, он запускает ладонь в собственные волосы, пробегаясь кончиками пальцев по выемке в черепе, затем молча протягивает матери кусок желтой ткани.
__________________
— Сочувствую твоей утрате, — первое, что говорит ему весь красный запыхавшийся Субин, тормозя рядом. Он аккуратно пытается подстроиться под темп его шагов. — Сочувствую твоей утрате, — повторяет он снова, на этот раз уже более собранно. Енджун отрывает взгляд от земли, где все это время находил забытые жвачки и бычки от сигарет, старательно обходя каждый из них. На лице Субина отражается беспокойство и недоумение, как всегда и бывает, когда тот не уверен, что ему делать или что чувствовать. — Тебе дедушка что-то сказал? — Ага, — тут же признается Субин, слишком честный для его же собственного блага. Он даже не осознает своего промаха, а лишь тяжело вздыхает, опустив плечи. — Типа сегодня я должен хорошо с тобой обращаться. Чушь какая, правда? Я всегда с тобой хорошо обращаюсь. Их плечи сталкиваются, напоминая Енджуну, насколько вырос Субин за последнее время. — Кроме тех случаев, когда ведешь себя, как придурок? Субин шокировано ахает. — Я? Как придурок? С тобой? Нет, ну ты, конечно, прав, но это было чересчур прямолинейно. Я же все-таки тонкая натура, — его рука обхватывает Енджуна за плечи и крепко сжимает — жест, ставший для него в последнее время привычным. Субин морщится. — Должно быть отстойно, когда кости растут, — сухо произносит Енджун. Его ни за что не заставят в этом сознаться, но сам бы он любую боль в ногах вытерпел, если бы только мог вырасти еще на пару сантиметров. — Есть немного, — подтверждает Субин с дурацкой ухмылкой. — Тебе-то, счастливчику, страдать не приходится. Енджун намеренно пихает его локтем прямо в ребра и ускоряет шаг, душа улыбку, когда слышит, как младший недовольно взвизгивает и устремляется следом. — Ты же в порядке, правда? — вместо извинений спрашивает Субин. Мелкий паскудник. — Ты был близок с бабушкой. Как и его мама. Как и дедушка Субина. Как и пожилая дама из ресторанчика с кхальгуксу ниже по улице, та, что постоянно докладывает ему лишний черпак лапши, чтобы жизнь его была долгой-предолгой. — А что еще тебе дедушка говорил? Субин почесывает щеку. Он прекрасно понимает, что больше давить не стоит. — Типа твоя бабушка была ведьмой, — отвечает он, натянуто пожимая плечами. — Cказал, что ведьмы никогда не умирают. Они просто уходят отдыхать. — Думаешь, она была ведьмой? — Енджун роется в рюкзаке в поисках жвачки, не обращая внимания на руки Субина, утаскивающие его в сторону от фонарного столба, который он не заметил боковым зрением. — Без понятия, — ладони Субина задерживаются на его предплечьях. — Наверное, мне все равно, — быстро спохватившись, он опускает руки. — А тебе? Взгляд Енджуна падает на плечи Субина, которые тот бездумно растирает из-за невидимой глазу боли. — Без понятия, — повторяет Енджун его ответ. — Наверное, мне тоже все равно.__________________
Ему всего тринадцать, когда происходит первый подобный случай за несколько десятилетий. Мальчишку на пару лет младше него во время обеденного перерыва увозят из школы парамедики. Сам Енджун этого не видит, зато видит Субин — задыхаясь, тот рассказывает ему шепотом: «У Тэхена вся кожа превратилась в алмаз». Обратно в школу Тэхен уже не возвращается, и Енджун упоминает эту историю в разговоре с бабушкой. Та выглядит не особенно впечатленной (разительный контраст с тем ужасом, который испытала его мать), лишь отмахиваясь и бормоча: «Ну, а чем еще должна была стать его кожа?» Он не понимает ее слов — даже теперь не понимает, — но так ничего и не спрашивает. Последнее наблюдение ангела было еще до рождения его матери и до рождения его отца. Из всех живых членов семьи застала это только его бабушка. «Мне тогда было двенадцать, — вспоминает она в те дни, когда ее разум немного проясняется. — И у одного мальчика проросли крылья.» (Ей не позволено рассказывать ему лишнее. «Там было столько крови, — сказала она в самый первый раз, прежде чем мать Енджуна услышала их разговор и утащила его из комнаты, — он все плакал и плакал, и никто не мог ему помочь, а крылья его… Крылья его были алыми, а затем белыми, и они были по-настоящему прекрасны.») С демонами точно такая же история: хальмони — единственная, кто порой рассказывает о них; с таинственной и до странности довольной улыбкой она укладывает ладонь ему на щеку: «Свет не бывает хорошим просто сам по себе. Точно так же, как и тьма сама по себе не бывает греховной.» Она разговаривает подобными загадками все время, когда достаточно приходит в чувства, но он еще слишком мал и слишком глуп, чтобы пытаться эти загадки разгадать. Именно из таких историй и строилось все детство Енджуна. В далекие-далекие времена в мире существовал свет и существовала тьма. Существовали ангелы, и существовали демоны. И жили они в полной гармонии, пока другие мирские создания не отобрали у них голос, не отобрали у них свет и тьму и не присвоили их себе. Существует свет, и существует тьма. Существуют ангелы, и существуют демоны. Но ни зла, ни добра не существует, как бы отчаянно на том ни настаивали руки человеческие. Не существует ни праведности, ни грешности. Существуют лишь две половинки одного целого.__________________
Монетка в пятьсот вон на подоконнике продолжает слепить Енджуну глаза и отвлекать его каждый раз, когда сквозь листву выглядывает солнце. Время от времени в комнату через полуприкрытое окно влетает порыв ветра, сдвигая монетку все ближе к краю подоконника. Енджун ждет, когда же та упадет. — Мг-м-м, — низко стонет Субин, перевернувшись на бок и свесив ноги с кровати. — У меня все болит. — Ну еще поной давай, — невозмутимо отвечает Енджун, не отрывая глаз от своего комикса. Он слишком сильно кусает ноготь и задевает заусеницу — своего рода карма. Это заставляет его наконец захлопнуть книгу и запрокинуть голову назад, пока та не упирается в матрас, а перед его глазами не оказывается бедро Субина и массирующая его ладонь. — Значит, прекращай расти. Субин вновь низко стонет. — Если бы это было так просто, хен, — хнычет он, с каждой секундой все сильнее комкая школьные брюки. — Клянусь, со временем боль только усиливается. Такое чувство, будто кто-то схватил меня за плечи и изо всех сил тянет вверх, пока я не вытянусь в тоненькую ниточку, а голова моя не застрянет где-то в облаках. — Ты сейчас понтуешься? — Да я серьезно! Закатив глаза, Енджун молча карабкается наверх, отпихивая Субина к стене, чтобы втиснуться на крошечную кровать рядом с ним. — По шкале от одного до… — Десять, — морщится Субин. — Ладно, — произносит Енджун, улегшись на спину и сложив руки на животе. Глаза его закрываются. — Я попробую тебя отвлечь. Прошлой ночью мне снился странный сон. Субин ерзает — слишком высокий, чтобы уместиться удобно, — но не жалуется, а лишь немного сдвигается поближе к Енджуну и подальше от стены. — Помнишь тот, который мне постоянно снился в детстве? — Про коробку? Твой кошмар? Он хмурится. — Да. Ярко-голубая коробка, ее стенки сдвигаются вокруг него со всех сторон. Он такой маленький — слишком маленький, чтобы выбраться через одно-единственное отверстие сверху, в нескольких метрах над его головой. Из его макушки торчит кость — два крошечных рога, что все никак не вырвутся на поверхность, сколько бы он ни тянул. Енджун никогда не был плаксой, даже в детстве. Но на протяжение целого сна единственное, что он делает, — это плачет и плачет и плачет. До тех пор, пока реальный мир не вынудит его проснуться. В последний раз, когда он видел этот сон, ему было пятнадцать лет — в четыре часа утра он, путаясь в ногах, слез с кровати; из зеркала в ванной на него смотрели горящие красным огнем глаза. — Он опять мне снился. — Опять? — бормочет Субин в полудреме. — А ведь столько времени прошло. — Да, — вновь повторяет Енджун, сцепив в замок собственные ладони и прижимая большие пальцы друг к другу. — Только на этот раз я не был ребенком. Хотя застрял в той же самой коробке. Ярко-голубой. Два рога. Один выход, и тот вне досягаемости. — И все еще кошмар? — В самом конце меня кто-то нашел, — ему с трудом вспоминаются детали, только знакомый (вроде бы?) голос, рука, что тянется к нему сверху, и падающее с неба перо. Что-то алое, потом что-то белое. Он снова проснулся в панике, но паника эта теперь была совсем иной. — Наверное, это была счастливая концовка. Завершение всей эпопеи. Резко встрепенувшись, Субин закидывает ногу на Енджуна и обхватывает его руками. — Хен, ты только не влюбляйся! Я тоже могу стать твоим героем! Он невольно смеется, пихая легонько руку Субина, но не пытаясь всерьез его столкнуть. — Свали, ты тяжелый. Верный себе, Субин не двигается с места и только чуть-чуть расслабляет хватку, укладываясь удобнее. — Может быть, это был ангел, — произносит он уже тише, в голос его возвращается прежняя сонливость, заставляя Енджуна задаваться вопросом, не мешает ли боль ему спать по ночам. — Твой таинственный герой. — А я-то думал, мой герой — это ты? — Может быть, я тоже ангел, — бормочет Субин. — А боли в моих костях — это просто крылья, рвущиеся наружу.__________________
Однажды хальмони объяснила ему все. В этом мире дети, рожденные во тьме и во свету, всегда являются лишь половинками от одного целого. «Так вот, — произносит бабушка, ее дыхание поверхностное и размеренное, а рука парит в воздухе над одеялом, наброшенным на колени. Она разглядывает свою ладонь и пересекающие ее линии, словно читает буквы, какие-то древние письмена, нечто священное. — Когда бы ты ни почувствовал одиночество посреди своей тьмы, Енджун, помни, что где-то там есть человек, потерявшийся среди собственного света. И лишь когда вы отыщете друг друга и когда осознаете это, только в то мгновение образуется одно целое.» Ему четырнадцать лет, и он мало что способен понять из речей своей бабушки, не говоря уже о тех речах, которые слушает в школе. Но именно сейчас — пока Енджун сидит, скрестив ноги, у нее на кровати, не отрывая глаз от старенькой карманной Нинтендо, — выдается один из тех редких случаев, когда он решается задать вопрос. Он не спрашивает, что ты называешь тьмой? Не спрашивает, что ты знаешь обо мне такого, чего не знают остальные? Не спрашивает, как я пойму? Не спрашивает, как поймет тот человек? Не спрашивает, как мы это осознаем? Вместо этого, дождавшись пока экран с его позабытой игрой потухнет, а последняя жизнь истратится, он спрашивает: «А ты как поняла?» Она смеется. «Ты вовсе не обязательно влюбишься — может быть и нет. Я вот не влюбилась, — она вновь смеется, зажмурившись и подняв губы в улыбке; должно быть перед ее внутренним взором предстает какое-то очень приятное воспоминание. — Ты вдруг просто словишь себя на мысли, на своего рода прозрении…»__________________
Хочу, чтоб этот человек хранил все мои тайны. Енджун распахивает глаза и вздрагивает всем телом. Он без понятия, сколько проспал, и пока боится взглянуть на часы, не имея в голове готового оправдания, которое можно будет скормить учителю. На крыше все время тихо. Мало кому хватает упорства ковыряться с замком; мало кому хватает упорства взбираться на высокие уступы, учитывая, что внизу, на земле, куда безопаснее. А еще теплее. Этот ветер не знает пощады. Прежний сон все никак его не отпускает: голубая коробка, заостренная кость — рука, что тянется к нему; их пальцы на этот раз соприкасаются. А еще, на этот раз он видит и лицо. Енджун снова прикрывает глаза, мягко прислоняясь затылком к стене. Он слышит, как открывается дверь на крышу, и чувствует, как солнечные лучи на его коже исчезают, преграждаемые чьей-то фигурой. — Ты пропустил обед, — оповещает его Субин. Енджун часто моргает, преувеличенно зевая и потягиваясь. — И что? Ты соскучился? — отвечает он, вопросительно склонив голову. Субин ухмыляется. — Ну хен, что за глупости! В последние дни небо было бесконечно серым, но этим вечером оно необычайно яркого голубого цвета, с белыми пятнами, разбросанными то тут, то там, будто на холсте. Забавно. Если он сильно сощурится, то облака, что плывут за спиной Субина, станут похожи на крылья. — Это от Кая, — произносит Субин, без лишних церемоний шлепаясь на землю возле Енджуна и принимаясь распаковывать завернутый в фольгу кимпаб. Один глаз он совсем закрывает, а второй прищуривает — солнечный свет для него всегда был слишком резким и ярким (в то время как Енджуну его вечно не хватает). — О чем задумался? — Ни о чем, — отвечает Енджун сперва. (Хочу, чтоб этот человек хранил все мои тайны.) Енджуна едва не разбирает смех, но он только улыбается, вновь прикрывая глаза. В голове его начинает пульсировать боль, и ему совсем не хочется разбираться в ее причинах, но, несмотря на все это, где-то в глубине его сердца разгорается непривычное ликование. — Ни о чем? — эхом повторяет Субин. Пару мгновений Енджун ничего не отвечает, а лишь безучастно молчит. Затем опускает голову Субину на плечо. — Обо всем, — поправляет он себя. — Что-нибудь да всегда найдется.__________________
«А у меня уже есть такой человек», — как ни в чем не бывало произносит четырнадцатилетний Енджун. Бабушка поднимает бровь, но в этом жесте нет сомнений в его словах. «Уже?» «Ага», — подтверждает он, пропуская пальцы сквозь волосы и задевая костяшками шишку у себя на черепе. «Правда?» Енджун хмурится. «Это Субин. Он уже и так все обо мне знает.» Его голова раскалывается, но не как при мигрени, а словно где-то в самой ее глубине что-то пульсирует — будто его череп слишком мал, чтобы уместить что бы там ни было внутри. Он не прекращает растирать висок. «Голова болит?» «Она всегда болит», — ворчит Енджун. Бабушка задумчиво хмыкает, и на лице ее снова появляется то самое выражение — губы поджимаются, будто она просто умирает от желания рассказать ему какой-то секрет. Но так никогда и не рассказывает. И только бормочет себе под нос: «Ты от него прячешься? Или просто ждешь?» Енджун притворяется, что не услышал.__________________
Сколько Енджун себя помнит, они ходят в школу вместе. Сам-то он уже решил сегодня туда не идти, но все равно считает, что должен хотя бы показаться на месте встречи — на углу между их домами. Все утро Енджун чувствует себя совершенно разбитым, словно бы пустым, — с ним явно что-то не в порядке, и ему даже интересно, как долго он сможет себя убеждать, будто не понимает, в чем дело. Проходит пара минут, и Енджун осознает, что Субин не придет. Он тут же направляется во второе место, где того можно найти, — к нему домой. И лишь введя код от входной двери и зайдя внутрь, пробравшись через пустую кухню и такую же пустую гостиную, он замирает перед дверью в спальню Субина. — Эй, — произносит он, и голова его вновь начинает пульсировать. — Субин? Изнутри раздается грохот, какая-то вещь — вернее много вещей — валятся на пол. Субин шипит и шумно втягивает воздух, затем в дверь с обратной стороны что-то врезается. — Хен? — спрашивает Субин приглушенно. — Я… ты почему здесь? — Школа? — Тебе стоит уйти, — голос Субина звучит так, будто он задыхается. — Тебе нужно уй… Вместо того, чтобы послушаться, Енджун вламывается в комнату. Его встречает зрелище, перед которым бы померкли любые перья из облаков. Так вот, что хальмони имела в виду, говоря, будто они были алыми, а затем были белыми, но они были прекрасны. — Я же тебе говорил, — произносит Субин слабым голосом. Все его тело содрогается, словно тяжесть сияющих белых крыльев за его спиной все еще слишком велика для него. Енджун видит красный — засохший и выцветший — на его плечах, на полу; но все остальное вокруг ярко-белое — ослепительное. — Ты же говорил. — Это не просто кости росли. — Дедушка мне рассказывал, — произносит Субин, и на губах его появляется дрожащая улыбка, — что однажды я встречу человека, в котором будет все, чего мне не достает, и тогда боли прекратятся. Енджун судорожно вздыхает. — Вот как? И что? Прекратились? — Да, — Субин замирает совсем неподвижно. — Думаю, прекратились. — Мне снова снился тот сон, — начинает Енджун. — И я наконец-то проспал достаточно, чтобы увидеть, кто же вытащил меня из того темного места, куда я себя заточил. — Спорю, тебе хотелось отоспаться подольше, — дразнит его Субин. — Не-а, — Енджун широко ухмыляется. Его собственная боль начинает утихать, а затем он чувствует, как что-то раскалывается, и привычная пульсация становится лишь тенью прошлого. — Я должен был отыскать его здесь. И, видимо, отыскал. Субин ахает, взметнув взгляд от лица Енджуна к его макушке. Он делает шаг вперед и протягивает руку, укладывая ее на то самое место, где, казалось, прятались раньше воспоминания хальмони. — Ты словно надел на голову венец. Пространство между ними истончается с каждой секундой, и Енджун злится, что ему приходится задирать голову. Губы его едва касаются губ Субина, когда он произносит: — Ты словно несешь на плечах солнце.__________________
Бабушка начинает забывать Енджуна, когда тому исполняется двенадцать лет. Бывают дни, когда она знает его лучше, чем он знает себя сам, а бывают и такие, когда, завидев его, она с любопытством окликает его Мальчик или просто Дитя. Но, как только она кладет свою ладонь ему на голову, дрожащими пальцами щупая вмятинку на его черепе, из которой мог бы вырасти рог, ее глаза тут же проясняются как небо, и она начинает звать его Енджун. Все верно, словно бы произносит она. Я знаю, кто ты такой.__________________
(Сколько Субин себя помнит, его спину пересекают две параллельные линии, розовые и загрубевшие, — самые обыкновенные шрамы.)
Примечания:
Если вам понравилась эта работа буду благодарна за лайк оригиналу! <3 Регистрироваться на AO3 для этого не нужно)
