Глава I: «Убей или… давайте сразу второй вариант»
26 февраля 2025 г., 13:29
Примечания:
«Любов» — так и надо.
Шутки про суицид — это то, чем героиня дышит. Не всегда это реальное желание, скорее отголоски былого. Чего ей хочется локально, так это простого спокойствия и жизни в размеренном темпе. И когда кто-то этот самый темп на хую вертел, она уже вертит на хуе его.
И да, героиня клептоманка со стажем. Так что иногда она обнаруживает у себя незнакомые предметы. Мозг не успевает обработать информацию, а золотые ручки уже что-то прикарманили.
А теперь угадайте, от кого будет исходить одержимость, если я в милипиздрическом шаге от того, чтобы поставить к Шину пометку dark! Учитывая того бомжа, историю с самолётиком и иже с ними. А вдруг в какой-то ветке Нана всё-таки ещё раз убилась… страшно представить, страшно представить)
***
В больнице находиться невыносимо. Слишком доброжелательный медперсонал; родители и брат, которых у неё отродясь не было; желудок, который предсказал ей долго жить и мучаться. Не могла с крыши прыгнуть, что ли?.. Ах да, Нана и прыгнула. Только теперь отбывает свой срок в теле другой суицидницы. Только если она уже вкрай заебалась выгрызать своё место под солнцем, то у школьницы был повод получше. Клише старое, как говно мамонта. Безответная любовь. Нана ни в коем случае не принижает это светлое чувство и все его проявления, просто не понимает пиздостраданий. Возможно, из-за того, что никогда не любила. Но уютными ночами с катетером в вене вспоминать мальчика с явно раздутым самомнением ей уже осточертело. Хах. А любовь безответная просто потому, что девочка-школьница не соулмейт того индюка. У маленькой суицидницы не было родственной души — просто не появилась до восемнадцати — из-за чего можно было смело ставить крест на судьбе несчастной (по её же словам). Там либо соулмейт умер, либо ещё не родился, либо ещё Ками знает что. Почему она подумала, что в её случае именно первый вариант, Нана не знала и знать не хотела. Единственное, что она с радостью сделала бы прямо сейчас, — это закурила. Раздражать несчастный желудок не хотелось до дрожи в правой пятке, но фантомно ощущать бег никотина по рецепторам было невыносимо… Да и кто бы ей, пигалице, продал сигареты без денег и паспорта. Если бы вообще выпустили с территории больницы после того, как её новое тело наглоталось таблеток. Ага, держи карман шире. Пришлось вспоминать былые деньки в приюте и вылавливать у какого-то симпатичного брюнета почти полную пачку и зажигалку Zippo. А нечего клювом щёлкать. Она любит подбирать то, что не приколочено. Холодные ночи согревает тлеющая сигарета, кашель, потому что тело явно не курило и не собиралось, и далёкие-близкие воспоминания. Она им даже благодарна: не надо разыгрывать спектакль с амнезией. У Наны в той жизни ничего нет: ни дома, ни семьи, ни друзей, ни карьеры, ни здоровья, ни чести, ни будущего. У школьницы есть всё, о чём сама Нана только слезливо мечтала, пока ей не выбили первый зуб. Сохранить или похерить это всё и всё-таки воссоединиться с чертями под громкие удары барабанов?.. Хороший вопрос. Всё это может наскучить в любой момент. А уйти? Да хоть завтра. А пока никто не умер и её не забрали в психушку — цирк должен продолжаться. Её зовут Канеширо Ёхей, ей восемнадцать, и это её история.***
Она открывает окно, высовывается из него, подставляя лицо утренним лучам и свежему воздуху. Нана опирается на раму и с лёгкой ленцой наблюдает за мелькающими то тут, то там людьми. В руке сверкает её новенькая зажигалка. Красивая. С удивительным чёрным драконом на корпусе. Ну это джекпот. Она прячет клад в нишу под тумбой. Если его не нашли и не забрали работники больницы, то и новоявленные родственники не должны. Больше всех у неё свои штаны просиживает младший брат: тому только недавно исполнилось одиннадцать, и шило в жопе пробивает немыслимые рекорды. Он несколько раз приходит со своими друзьями, но она видит их только мельком. Они не заходят в палату. Видимо, не хотят смотреть на суицидницу. Ну и пусть. Ей и этого гиперактивного ребёнка хватает с головой. Рюи рассказывает, рассказывает и рассказывает. Балаболит без умолку. О крутых друзьях: «Ане-чан, они такие классные, ты не представляешь!»; о каком-то парне, который держит магазин или мастерскую для байков и которого несколько дней назад нагрели на дорогую вещь (ой, какое совпадение). Со всем жаром от моторчика в заднице рассказывает про противных учителей: как Кохеку-сан чуть не захлебнулся слюной, когда на него орал; как Ямада-сенсей отчитывал за опоздание. С теплом отзывается о друзьях-одноклассниках, у которых, как ей кажется, не имена, а клички для собак. Потому что кто в здравом уме назовёт детей Дракен и Майки? Он говорит, сжимая её руку в своих пока ещё маленьких ладошках, и смотрит с блеском в глазах. Нана чувствует, что Рюи боится больше никогда не ощутить тепло родной сестры. И ей тошно уже не от сигарет. Но, как и раньше, это чувство быстро проходит, она научилась подавлять в себе ребёнка, который верит во всё хорошее и светлое. Потому что единственное светлое, что у неё было, имело диапазон от четырёх до шести градусов. Нана-Ёхей слабо улыбается, и соло-концерт продолжается до конца времени посиделок. Ладно, потерпеть два часа не так сложно: Рюи единственный её собеседник в этой стерильно чистой палате. За это время она преисполняется чувством прекрасного (и не очень) на весь день. Канеширо вновь открывает окно, наблюдая теперь за телодвижениями младшего брата на улице. Тот ведёт себя уже заметно спокойнее и, видимо, с теми самыми друзьями, про которых рассказывал. Надо же, а ведь ждали его, наверное… Она смотрит на них до тех пор, пока в какой-то момент на неё не начинает зырить в ответ мелкий пацан. Даже меньше самого Рюи. Нана с четвёртого этажа видит бесят в чёрных глазах и заходит обратно в палату. «Странный ребёнок», — думает она. Интуиция тихонько подсказывает быть с ним осторожнее. И каким бы забитым зверем она ни была, а кусать кормилицу, что не раз вытягивала её пустую голову и желудок из лап смерти, не по понятиям.***
Все дни практически одинаковые. Наслаиваются друг на друга. Яркими событиями она считает визиты младшего брата и матери, а также крепкие сигареты, которые она курила днём на крыше, а ночью в палате. Которые почти закончились. Хорошая марка. Нана благодарна Ёхей за то, что та решила покончить с собой в период летних каникул. Так она много не пропустила и программу никакую нагонять не нужно. Готова даже в пляс пуститься, потому что выписывают её уже прямо сейчас. И ситуацию даже не омрачают будущие походы к психологу два раза в неделю. Переживёт. Немногочисленные теперь-уже-её вещи скромно вложены в сумку, она сидит в машине, к её боку прижимается младший брат, а мама, сидящая за рулём, говорит о том, что она приготовила много чего вкусного для Наны. Голубые глаза женщины с хорошо скрываемым страхом смотрят на дочь, которая расслабленно сидит на заднем сидении и периодически поглаживает чёрные блестящие волосы брата. Нана эмпат. Нана прекрасно чувствует других людей. Нана всё видит и так. Не бойся, мама, сегодня я, так уж и быть, буду хорошей дочкой.***
Она уже заинтересованно смотрит на люстру. Люстра призывно смотрит в ответ. Искра. Буря. Безумие. Жаль, что под рукой не оказывается верёвки. Потому что мир без самоубийц прекрасен. В конце концов это означает, что и её самой не будет существовать. Нана с каким-то странным комком эмоций смотрит на задорно блестящую красную нитку, завязанную на её правом безымянном пальце. Она разочарована? Не особо. Зла? Тоже не то. Рада? М-м-м… рано говорить о таких светлых чувствах. Она ещё раз поворачивается на люстру, обещая себе, что вернётся к этому замечательному плану. Рядом с ней проносится носитель вечного пропеллера в одном причинном месте. Нана проводит его задумчивым взором холодных голубых глаз. Очень удобная позиция игнорировать произошедшее, как будто ничего не было. Будто они до сих пор нормальная семья. А. Точно. У неё на примете ещё один интересный персонаж. Её горячо любимый отец-католик — христианин или кто он там — но у Наны религия одна: дают — бери, не дают — отбери и драпай, потому что быстрые ноги пизды не получат. Впрочем… она каждое утро и вечер слышит, как тот молится. Ну, у всех по-разному крыша подтекает; вот у неё фляга конкретно свистит — и ничего, живёт себе после того, как с крыши сальто сделала. — Господи, спаси её грешную душу… И как только этому наивному мужчине сказать, что спасти её может только гильотина? Удивительная семейка. Мать с братом чуть на уши не садятся, но о проблеме не говорят, а отец каждый день по два раза отпевает её. Может и больше, просто она не знает — он ведь на работу ходит. Нана за ним не следит. «У каждого свои причуды», —повторяет она, поднимаясь в комнату. Серые унылые обои напоминают ей закопанные воспоминания о годах, проведённых в приюте. Ни одного плаката, ни даже томика захудалой манги на книжной полке. Только школьные учебники и тетради. Ёхей была отличницей. Нана же даже школу не окончила. Вот ещё одно отличие между ними. Пока светлый цветочек решала задачи, дабы поступить в престижный университет и порадовать родителей, Нана, сорняк на автостраде, молотила рожи таких же отвергнутых детей, чтобы урвать больше еды, желая просто выжить. Пока гордость школы приносила домой грамоты с шахматного турнира, она приносила в свою конуру сворованые деньги и другие ценные вещи. Потому что у неё никогда и ничего не было своего. Зависть на вкус отдаёт кислятиной. Нана сглатывает кислоту, неприятный комок и непрошеные слёзы. Она хорошо помнит свой короткий ёжик рыжих волос, зелёные круглые глаза и приятный загар из-за того, что большую часть времени проводила на улице. Здесь же её отражение показывает такую же серую, в некоторых местах зеленоватую, кожу. Тонкие брови над узкими продолговатыми глазами. И даже понимание того, что она спала больше десяти часов, не прибавляло её взгляду какой-то ясности. Полуприкрытые веки, из-под которых выглядывали две льдинки. Они ей напоминали глаза дохлой уже который час рыбы. Даже длинные тонкие ресницы сильно не спасали ситуацию, потому что росли вперёд, а не вверх. Родинка под глазом как знак несчастливой любви. Ещё две в ряд рядом с нижней пухлой губой — красноречие и удача в любви. Какое противоречие… Нана ещё раз окидывает мёртвым взглядом острые углы плеч и коленей, и открывает тетрадь по математике. Оставшиеся дни будут полны её страданий, потому что у неё уровень познаний в этой науке минус четвёртый класс. Деньги считались гораздо легче, чем эти ваши логарифмы… Или это интегралы?..***
Нану мило называют хафу. Она им так же мило улыбается и с такой же отдачей разбивает их ничем не примечательные лица. Потому что Нана — дитя улицы, и, если новая она не постоит за себя, подростки с радостью сожрут её и не подавятся. Ладно, она признаёт, что действительно хафу — это факт — мать у неё не японка, а из Великобритании. Просто то, с каким тоном это было сказано… Так пренебрежительно, будто она грязь под их ногтями и должна вылизать их пятки по факту существования. Тонкие нити самообладания готовятся оборваться, когда с неё требуют написанного за них домашнего задания. Грозятся похоронить наглых выскочек под градом ударов. Память Ёхей избирательна, больше нацелена на воспоминания о людях, чем на знания охуеть какой важной тригонометрии. В тех стопках тетрадей она себя второй раз похоронила, а тут с неё ещё что-то требуют. Нана вежливо уточняет расценки на свои сомнительные услуги, сумма которых, видимо, не устраивает молодых людей. Её так же вежливо приглашают приватно поговорить за углом школы. Две её одноклассницы лежали где-то в кустах, пока она сидела на однокласснике, методично выбивая из последнего хрипы боли. Ручки, конечно, у неё слабые, но знание болевых точек отпечаталось на обратной стороне век. Интуиция опасным треском предупреждает уклониться в последний момент. Она скатывается на землю, тут же поднимаясь, приковывая внимание к однокласснице, которая держала в руках арматуру. И которая, очевидно, намеревалась вышибить ей мозги. О, какая прелесть. Она улыбается. И от этой улыбки у Сумико-чан дрожат коленки. Перед ней не милый цветочек Ёхей, перед ней ободранная и бешеная псина, готовая в любой момент загрызть до смерти. Оружие само по себе выпадает из ослабших и потных рук. Она сама опускается на колени, прикладывая лоб ко скрещенным ладоням, прося прощения. В носу булькает кровь, из-за чего слова выходят смазанными, и Сумико сглатывает железный комок, мечтая оказаться где угодно, только не на пустом заднем дворе школы, пока к ней размеренным шагом ступает демон, принявший обличие заучки. Сумико старается сдержать подступающий крик, когда её поднимают на колени, крепко держа за волосы. Перед лицом мелькает острый канцелярский нож и она пищит***
В целом Нана довольна ситуацией, однако был нюанс: школьная блузка запачкана кровью троих нерадивых одноклассников. А она через полчаса должна бить челом пол и смирно лежать на кушетке у психолога, рассказывая, как жалеет о своих недальновидных поступках. Желательно ещё и слезу пустить. И скрыть как-то красные костяшки под перчатками. Она недовольно вынимает из своего шкафчика футболку, дабы переодеться хотя бы во что-то чистое. Кровь уже запеклась, но Нана старается хоть как-то реанимировать блузку в холодной воде туалета. Никого нет, и, пока она держит многострадальную ткань под сушилкой, в голову лезут непрошеные мысли. Какую цель она выберет в этой жизни? Влачить жалкое существование не получится: здесь у неё есть шанс выбиться в приличные люди. Но примерять на себя такой костюм слишком скучно, ей нравится, когда в жизни есть нотка сумасбродности. Она решает научиться бить тату и сторчаться до двадцати пяти. Кумо-сан встречает Нану приподнятой в немом вопросе бровью. Кровь-то отстиралась, и блузка высохла, только та была помята так, словно по ней стадо каких-то особо тяжеловесных животных протопталось, ещё и прямо посередине оставили алмазную живопись. Ей даже немного стыдно, и она улыбается, вежливо кланяясь. Произносит слова извинений за неподобающий вид, отшучиваясь, что случайно запачкала верхний элемент одежды соком, и под испытывающим взглядом старенького мужчины проходит к диванчику. Если бы этот старик не докладывал отцу о каждом её движении, в подробностях рассказывая, что они из себя представляют, то ей жилось бы вполне неплохо. «Ёхей хочет таким способом загородиться от опасности, Соичи, — говорит низенький старик её отцу, пока, как он думает, его никто не слышит. Ты бы ещё у громкоговорителя встал, чтобы тебя вообще все услышали. — Просто ей стоит уделить немного внимания, она потерянный ребёнок». Ага, как же. Слушать и дальше занудный трёп желания не было. Нана тихо разворачивается и выходит на улицу. Жарко и влажно. Когда придут дожди и спадёт температура, она хочет отпраздновать новый день рождения в компании младшего брата и самой себя. Забавный мальчонка. Он ей нравится. Прелесть просто. Таких светлых и жизнерадостных детей она видела… по пальцам одной руки пересчитать можно. Вот такими мелкие детёныши и должны быть, думается ей. Нана ещё планирует завернуть по пути в кондитерскую и купить любимые пирожные Рюи. В конце концов они оба их заслужили. Брат своей прелестной улыбкой, а она — списанным тестом и отваженным от себя нахальным трио. А жизнь в этот раз преподносит ей готовый лимонад, не выдавливая лимонный сок в глаза.
Примечания:
И если было немного не понятно: да, она обокрала Шиничиро, теперь бедный без именной зажигалки… хотя может сказать спасибо, что на деньги не покусились, удивительное рядом.
Помогите, автора заставляют писать под дулом пистолета.
Не тот ствол ты поднесла к моему лицу, подруга, ох не тот…
Беты нет, пишу в наркотическом бреду, публичная бета включена, велком
