Похорони меня на цветочном поле

On the fence, all the time

Paint young honey, face so sunny, ain't that funny?

All my friends always lie to me

I know they're thinking

You're too mean, I don't like you, f*ck you anyway

You make me wanna scream at the top of my lungs

It hurts but I won't fight you

You suck anyway

You make me wanna die, right when I

Тьма

      Нана не сразу осознаёт, что уже не спит. Память подсовывает обрывки последнего вечера — она оказалась у себя в комнате и устало повалилась на кровать, натянув одеяло до подбородка. Тело приятно ныло от усталости, веки тяжело опускались. Но теперь…       Теперь вокруг только чёрная пустота.       Она сидит на коленях, кожа ощущает что-то прохладное, почти липкое. Медленно опускает взгляд и видит — её ладони утопают в густой жидкости. Это не вода. Чёрная жижа бесшумно колышется, тонкими лентами обвиваясь вокруг пальцев. Отчаянно хочется отдёрнуть руки, но… мышцы не слушаются.       Тело словно окаменело, подчиняясь невидимым нитям. Нана не может двинуться, не может пошевелить даже пальцем. Только голова едва склонена вперёд, как у сломанной куклы.       Где она? Что это?       Девушка чувствует, как дыхание срывается, грудь стягивает невидимая тяжесть. Сердце колотится в груди, но даже этот звук кажется приглушённым, будто поглощённым окружающей тьмой.       И тут в чёрной глади что-то шевелится.       Глубоко внизу, в этой вязкой бездне, расползаются тени. Сначала медленно, плавно, но потом… они приближаются.       Кто-то здесь есть.       Нана не может ни убежать, ни закричать, только следит, как в жидкости под её руками начинают проступать очертания — пальцы, тонкие, неестественно длинные, переплетённые между собой. Они извиваются, как змеи, тянутся к её рукам, обхватывают запястья.       Тёплые. Живые.       Нана пытается вдохнуть, но воздуха не хватает.       И вдруг в голове раздаётся голос — глухой, будто приглушённый водой, но в то же время звучащий внутри черепной коробки.       — Ты пришла…       Голос знакомый.       Искажённый, потусторонний… но знакомый.       Нана собирает в кулак волю, пытается открыть рот, но ни один звук не вырывается. Только сердцебиение становится громче, гулко отдаваясь в ушах.       И тогда из глубины тьмы поднимается лицо.       Она видит себя.       Но не ту, которой стала.       Её дыхание застревает в горле, когда из чёрной жижи поднимается лицо — знакомое до боли, до дрожи в пальцах. Короткие рыжие волосы, топорщащиеся в разные стороны. Круглые зелёные глаза, в которых отражается бледный свет, исходящий из ниоткуда. Тёмные веснушки, разбросанные по скулам. Загорелая кожа, как будто солнце всё ещё не отпускает её, даже в этой тьме.       Это она. Настоящая. Прошлая.       Нана не может пошевелиться, не может даже вдохнуть, но её собственное отражение в глади чёрной жидкости вдруг медленно улыбается.       — Забыла меня? — шёпот, низкий, чуть насмешливый.       Нана хочет отпрянуть, но тело не подчиняется. Только пальцы дрожат в этой вязкой, тёмной воде, и тепло чьих-то чужих рук всё ещё держит её запястья.       — Кто… ты? — с трудом срывается с её губ.       Но она уже знает ответ.       — А ты как думаешь? — отражение склонило голову, пристально её разглядывая. — Ты ведь украла моё тело. Теперь живёшь в нём, как будто оно твоё. Как тебе, а? Нравится?       Голос цепляется к её разуму, обволакивает, сдавливает виски.       — Это не… не так… — шепчет Нана, но даже сама не уверена, что говорит правду.       Отражение смеётся. Смех короткий, будто кто-то резко ударил по клавише пианино.       — Да ну? — Нана-из-зеркала выпрямляется, и её глаза вспыхивают ледяным светом. — А тогда почему я здесь? Почему ты ещё помнишь меня? Почему ты… боишься?       Нана не отвечает.       Потому что это правда.       Потому что каждый день, глядя в зеркало, она видит чужую кожу, чужие черты, чужое тело, чужую жизнь.       Потому что, сколько бы раз она ни говорила себе: «Теперь это я» — внутри всё равно что-то шепчет: «Нет. Ты просто заняла её место»       Из-под чёрной жижи медленно появляются руки. Тонкие, длинные, с грязными ногтями. Они тянутся к её лицу.       — Давай поменяемся обратно, а?       Нана хочет закричать, но в этот момент всё резко рушится.       Звуки, образы, ощущение чужого присутствия — всё исчезает, словно девушку резко выдернули из воды.       Она распахивает глаза, в своей постели. В своём теле.       В комнате темно.       Но сердце бешено колотится.       И на какое-то жуткое мгновение ей кажется, что её руки всё ещё в чёрной субстанции.       Ёхей судорожно сглотнула, села на кровати и сжала простыню в кулаках. Дыхание сбивалось, сердце грохотало так, что отдавало в ушах.       Это был просто сон. Просто сон.       Но её ладони дрожали, и даже в темноте она почти видела на них липкую тьму — ту самую, в которой сидела на коленях.       Прошлая она… Нана…       Нет. Она теперь — Ёхей.       Глубоко вдохнув, заставила себя выпрямиться. Бросила взгляд в окно: небо уже начинало светлеть. Утро. Значит, можно отвлечься.       Сон. Всего лишь сон.       Но даже когда она спустила ноги на холодный пол, когда дошла до ванной и включила свет, ощущение липкой тьмы на руках не исчезло.       Нана машинально посмотрела в зеркало.       Незнакомая, но уже привычная внешность: длинные прямые волосы, узкие голубые глаза, родинки рядом с губой.       Всё, как всегда.       Только на секунду ей показалось, что отражение улыбается ей так же, как в том сне.       Она моргнула.       Нет. Показалось.       Постояв ещё немного, Ёхей резко выдохнула и повернула кран, чтобы умыться. Холодная вода стекала по её лицу, и только тогда она почувствовала себя немного лучше.

When I wake up I'm afraid,

somebody else might take my place

When I wake up I'm afraid,

somebody else might end up being me

Keep on dreaming, don't stop giving, fight those demons

Sell your soul, not your whole self

If they see you when you're sleeping, make them leave it

And I can't even see if it's all there anymore so…

      Я — Нана.       Я была Наной.       Но теперь это имя не моё. Оно умерло вместе с телом, которое разбилось где-то там, далеко, в другой жизни.       Я смотрю в зеркало и не вижу себя. Я вижу Ёхей.       У неё длинные чёрные волосы, узкие глаза, родинки по всему лицу, не веснушки, другая осанка и движения. Всё чужое. Но теперь это я.       Я не знаю, какой была Ёхей раньше. Досконально. У меня лишь часть её воспоминаний. Какими были её мечты, надежды, какие у неё были привычки? Да и какая разница? Её больше нет, как нет и Наны.       Я смотрю в зеркало, и губы сами шевелятся:       — Меня зовут Ёхей.       Голос звучит по-другому, но ведь это естественно, да?       Я — Ёхей.       Не Нана.       Наны больше нет.       Я повторяю это снова и снова, словно заклинание.       — Меня зовут Ёхей.       Имя странно лежит на языке, непривычно, будто я пытаюсь натянуть чужую кожу, которая ещё не стала моей. Но я продолжаю.       — Ёхей.       В конце концов, у меня нет другого выбора.       Если я зацеплюсь за прошлое имя, то снова стану той Наной, которая шагнула вниз. Которая решила, что с неё хватит. Которая больше не хотела бороться.       Но я здесь. Я жива.       Неважно почему.       Неважно как.       Просто факт: я есть.       И если мне дали новую жизнь, то пусть и имя будет новым.       Я провожу рукой по лицу — чужому, но уже почти родному. Смотрю в глаза, которые мне не принадлежат.       — Меня зовут Ёхей, — повторяю я. И, кажется, на этот раз звучу немного увереннее.       Пальцы сжимают раковину. Людское сознание удивительно. Оно может приспособиться к любому дерьму, которое бы ни происходило. И я адаптируюсь. К новой семье, новому телу, новой реальности. Какая разница, что происходит вокруг, если я до сих пор жива? Ноющая боль от пореза иногда зудит. Это — моё доказательство того, что я хочу жить и готова вновь бороться за своё существование в новом мире.       Ну же, Ёхей, улыбнись. Ничего не произошло. Ничего не стоит того, чтобы пошатнуть твою уверенность в этом дне и последующих. У тебя

Всё

Нормально

      А себе я верю.

Being me and only me

Feeling scared to breathe

If you leave me then I'll be afraid of everything

That makes me anxious, gives me patience, calms me down

Lets me face this, let me sleep, and when I wake up

Let me breathe

***

      Я могла бы долго описывать свой учебный день, если бы там было что-то стоящее. Но чего нет, тому и не быть. Даже Сано не встречал за калиткой, чтобы подвезти в школу. И сообщений не отправлял. Может, это даже к лучшему — у меня бы всё равно не было на него времени. Нужно готовиться к очередному тесту. Ебучая математика. Дело идёт быстрее, если я представляю вместо условных цифр валюту, но эта фигня не работает с геометрией. В душе не гребу, какой раз мне приходится переписывать одну и ту же задачу.       Родители, приехавшие ещё в обед, что-то обсуждают в гостиной. Через открытое окно спальни до меня долетают разговоры. А ещё я слышу, как Рюи пытается проникнуть в свою комнату по водосточной трубе. Хотя — как слышу? Я вижу. Потому что от навязчивого шума встаю с кресла, чтобы увидеть, в чём дело.       Начало десятого. А он только пришёл. Хочу его окликнуть, чтобы не привлекал внимание предков, ведь, если я услышала, что мешает сделать это им, правильно? Но боюсь, что от неожиданности он упадёт и сломает что-то себе. Как же потом ходить на слёты банды?       Устало вздыхаю. Надо помочь. Мне бы кто помог…       У Рюи небесные глаза, тёплые и живые, которые с удивлением взирают на меня. Смоляные волосы торчат в разные стороны, и я с глухим раздражением подмечаю, как наливается синяк на левой скуле и как он пристыжено поджимает разбитую нижнюю губу.       Я без слов подаю ему руку. Он сначала смотрит на неё, будто не уверен, стоит ли принимать помощь, но потом всё же хватается за запястье. Его пальцы холодные, влажные — наверное, с щуплым телосложением трудновато взбираться на второй этаж не по лестнице. Я тяну его вверх, и он ловко запрыгивает на подоконник, бесшумно приземляясь на пол.       — Где тебя так? — шепчу, кивая на его лицо.       Рюи отводит взгляд, как будто заново рассматривает свою стену, где висят старые фотографии.       — Неважно, — отвечает он.       Неважно? Хочется фыркнуть, но я только скрещиваю руки на груди. Он явно не собирается рассказывать. Ладно, я не его нянька.       — Родители дома, — предупреждаю.       — Знаю. — Брат касается пальцами разбитой губы и морщится. — Дай что-нибудь… не знаю, лёд, что ли.       Я вздыхаю и, бросив последний взгляд на его побитое лицо, выскальзываю из комнаты. В коридоре тихо — родители, похоже, всё ещё заняты разговором в гостиной. Я спускаюсь вниз, стараясь не издать ни звука.       На кухне темно, только с улицы пробивается слабый свет фонаря. Я наощупь открываю холодильник, быстро нахожу лёд и заворачиваю несколько кубиков в кухонное полотенце. Уже собираюсь закрыть дверцу, но вдруг слышу шаги. Замерев, прислушиваюсь — не Рюи ли спустился?       Нет, шаги тяжелее.       Чёрт.       Дверь в гостиную приоткрыта, и в узкой щели виден силуэт отца. Он стоит, скрестив руки на груди, а напротив него — мама, нервно теребящая край рукава.       — Мы не можем больше откладывать, — говорит он твёрдо. — Пора сказать детям, Эрена.       Мать тяжело вздыхает, опуская взгляд.       — Я понимаю… просто… — Голос её дрожит, но она быстро берёт себя в руки. — Как ты думаешь, как они это воспримут?       Отец не двигается, только ещё сильнее сжимает руки на груди.       — Рано или поздно им всё равно придётся узнать. Лучше, если об этом они узнают от нас, а не случайно.       Женщина молчит, нервно стискивая пальцы, будто пытаясь найти в этом действии хоть немного уверенности.       Я замираю. О чём они вообще говорят?       Ситуация всё страннее и страннее.       Мама тихо вздыхает, и мне почему-то не хочется слушать дальше. Сжимая в руках свёрток с льдом, я неслышно пячусь назад и поднимаюсь наверх, стараясь не думать, какие ещё тайны таятся за закрытыми дверьми.       Рюи сидит на подоконнике, болтая ногами. Когда я вхожу, он поднимает на меня взгляд — такой светлый, детский.       Да, Рюи — ребёнок. А увлечения у него совсем не детские. Шляется по ночам непонятно где, дерётся незнамо с кем, прогуливает школу и состоит в босодзоку. Ещё и носит эту дурацкую черную униформу со свастикой. Отец, если бы увидел, голову бы открутил.       В конце концов, это же нормально — беспокоиться за близких? Хоть у меня их по-настоящему никогда и не было, я не знаю, как проявлять заботу и привязанность, но разве не поздно этому научиться?       Когда я протягиваю ему лёд, он коротко кивает, прикладывает к губе и шипит от холода.       — Спасибо, — бурчит, не поднимая глаз.       Я сажусь на край кровати и обхватываю колени руками.       — Что случилось?       Он молчит. Лёд тает в тонкой ткани, капли воды падают ему на ладонь, но он даже не замечает.       — Рюи.       Наконец он смотрит на меня. В глазах мелькает желание рассказать, облегчить себе ношу, но я вижу, как он колеблется. Ёхей было практически плевать на досуг брата, да и его самого (не беспокоит её — и ладно) но, в связи с шуткой Судьбы, место его сестры заняла я, которая хочет быть кому-то нужной. И разительное отношение сразу бросается в глаза. Я даю ему ту любовь и поддержку, которую, уверена, он бы хотел получить с самого детства от ане-чан. Даю так, как могу.       — Сегодня был хреновый день, — наконец говорит он. — Давай просто забудем его, ладно?       Я вздыхаю. Не настаиваю.       Просто киваю.       Рим тоже не за один день строился.

***

      Утро начинается с резкого звонка будильника, который Ёхей отключает с таким раздражением, будто это он виноват в её хроническом недосыпе. Школа — бесконечный поток цифр, формул и теорем, которым мозг сначала сопротивляется, потом плавится от них, а к вечеру просто отказывается работать.       Дом — это не про отдых. Дом — это учебники, исписанные листы, ручки, одна за другой теряющие чернила, и кофе, вкус которого уже не имеет значения, главное — не уснуть лицом в тетрадь.       Числа мелькают перед глазами. В какой-то момент всё превращается в бесформенный поток информации: уравнения сплетаются в хаотичный узор, линии геометрических фигур накладываются друг на друга, а за границами сознания остаётся только жгучая усталость.       Ёхей пытается представить, что это деньги — так легче — но даже это не спасает, когда в дело вступает проклятая геометрия. С каждым новым уравнением ей кажется, что, если увидит ещё одну окружность или треугольник, её точно стошнит.       Ночью мозг продолжает работать сам по себе: ей снятся задачи, примеры, графики, а однажды — кошмар, в котором её держат в огромной аудитории и бесконечно дают новые билеты с тестами. Девушка просыпается в холодном поту.       И вот, наконец, пятница.       День теста.       Ёхей сидит за партой, чувствуя, как сердце стучит в такт секундной стрелке на часах. В руках карандаш, который она машинально крутит, пытаясь успокоиться. Перед глазами — лист с заданиями, буквы и цифры словно двоятся, но она моргает, заставляя себя сосредоточиться.       «Ты готовилась. Ты знаешь это. Ты сможешь написать это дерьмо».       Она делает глубокий вдох, берёт карандаш покрепче и погружается в вычисления.       Первое задание. Вроде ничего сложного. Ёхей быстро решает, проверяет — ответ сходится.       Второе. Тут уже приходится задуматься, но она вспоминает схему, которую зубрила до полуночи. Рука быстро выводит формулы, и вот уже следующий ответ записан.       Третье. Чёрт.       Она смотрит на задачу, но в голове — пустота. Вроде бы что-то знакомое, но нужное знание ускользает, как вода сквозь пальцы.       «Не паникуй», — мысленно приказывает она себе.       Глубокий вдох. Выдох. Сначала выписывает условия, пытается разбить задачу на части. Что-то начинает проясняться, но времени уходит больше, чем хотелось бы.       Часы на стене беспощадно отмеряют минуты.       Четвёртое задание. Пятое. Чем дальше, тем сложнее сосредоточиться. Голова тяжёлая, мысли путаются, а цифры начинают плясать перед глазами.       Кто-то рядом уже переворачивает страницу. Ёхей чувствует, как в груди поднимается волнение.       «Быстрее», — стучит в голове.       Она давит на карандаш так, что тот едва не ломается, записывает ответ и переходит к следующему.       К концу теста её пальцы сведены от напряжения, глаза режет, а в голове гулко пульсирует усталость.       — Время вышло, — раздаётся голос учителя. — Откладываем тест на край парты, сейчас я их соберу.       Ёхей откидывается на спинку стула, чувствуя, как с плеч сползает груз. Всё. Она сделала всё, что могла.       «Но я же молодец, да?»

***

      Ёхей лежит на кровати, уставившись в потолок. После теста у неё не осталось сил ни на что. Даже на обычную прокрастинацию с телевизором. Она просто валяется, слушая звуки с улицы и лениво наблюдая, как за окном сгущаются сумерки.       Телефон на прикроватной тумбочке вибрирует.       Она медленно тянется за ним, надеясь, что это не кто-то из родителей с очередным поручением. Но, разблокировав экран, видит знакомое имя. 18:42 Вечный девственник: Заберу тебя завтра в семь. Будь готова.       Ёхей моргает. Смотрит на экран, потом перечитывает сообщение.       — Что?       Она садится, машинально приглаживая волосы. С каких пор этот парень стал настолько уверенным в себе, чтобы просто заявлять, что заберёт её?       Ёхей уже собирается напечатать что-то саркастичное, но тут приходит ещё одно сообщение. 18:43 Вечный девственник: И да. Цветы будут. Такие, что тебе точно понравятся.       Ёхей замирает.       Вот ведь.       Она кусает губу, сдерживая странную улыбку, и встаёт с кровати.       — Ну, посмотрим, гений, насколько ты хорош в угадывании.

***

9 августа, суббота, 2003

      Утро, или, скорее, уже день, встречает Ёхей ленивым светом, пробивающимся сквозь занавески. Она медленно спускается по лестнице, зевая и лениво откидывая со лба непослушные пряди. На ней слишком большая футболка — с чужого плеча — и свободные шорты, которые слегка сползают на бедрах.       Она идёт на запах кофе, мечтая первым делом залить в себя чашку крепкого эспрессо, прежде чем столкнуться с проблемами этого мира.       Но проблема сама её находит.       Соичи сидит на диване в гостиной, выпрямив спину и положив руки на колени. Телевизор включён, но звук убавлен почти до нуля, и кажется, будто он просто освещает строгий, сосредоточенный профиль её отца. В комнате пахнет чем-то терпким: то ли ладаном, то ли остатками старого благовония, что он часто зажигает после молитвы.       — Ты наконец-то встала.       Голос у него ровный, без явного укора, но от этого только хуже. Ёхей знает этот тон. Он предвещает что-то серьёзное, что-то, что он обдумывал и к чему уже пришёл сам, без права на возражение.       Она молча проходит на кухню, открывает холодильник и встаёт перед ним, холодя пальцы о дверцу. Тянется за молоком, но его слова останавливают её на полпути.       — Мне звонили из школы.       Пауза.       — Твои оценки падают. И что ещё хуже — ты не ходила к психологу.       Ёхей закатывает глаза. Конечно, снова эта дурацкая шарманка о сломанной лошадке.       — Мне плевать, — бросает она, даже не оборачиваясь.       — А мне нет.       Его голос звучит так, будто выбит из камня. Он не кричит — никогда не кричит, — но в его спокойствии есть что-то, от чего воздух в комнате становится плотным.       — Ты на домашнем аресте.       Она замирает. Медленно закрывает холодильник, прижимая к груди коробку молока, и медленно оборачивается.       — Чего?       — Ты меня услышала. Никаких встреч с друзьями, — ей так и хочется язвительно заметить, что у правильной девочки Ёхей друзей и не было. Она бы скорее дрочила на свой табель успеваемости, если бы это не было табу и мерзостью, призванной утолить низшие потребности приматов, — Никаких прогулок. Только школа, дом и дополнительные занятия. И ты пойдёшь на следующий сеанс к психологу, хочешь ты этого или нет.       Его взгляд жёсткий, тяжёлый, как у судьи, который уже вынес приговор. В этом взгляде — его убеждения, его вера, его непоколебимая уверенность в том, что он делает правильно.       Она молчит, с глухим раздражением, плескавшимся на дне голубых омутов, смотрит в донельзя твёрдые янтарные глаза. И думает, думает, думает, как же весь этот театр одного актёра ей надоел.       Упорно старается, пытаясь хоть как-то походить на прошлую Ёхей, но, видимо, не судьба. Слишком разные миры. Покойница тоже не смогла бы влиться в рутину Наны.       Молча ставит на стол коробку холодного молока и мило улыбается. В мыслях под пальцами приятно хрустит чужая шея и девушка разочаровано выбрасывает из головы такие приятные образы. Приказывать ей могла лишь она сама.       — Раз я под домашним арестом, — голос звучит ровно, почти отрешённо, — то пойду делать домашнее задание. И подготовлюсь к завтрашней встрече с психологом.       Она произносит это с легкостью, но в словах проскальзывает сарказм — тонкий, едва уловимый, но ощутимый, как лезвие бритвы у самого горла. Какая радость, что японцы не понимают сарказма.       Соичи кивает, довольный.       — Вот и умница.       Он поднимается с дивана, расправляя плечи, и шагает к столу, наклоняясь вперёд. Даже не угрожающе — просто так, чтобы его присутствие ощущалось физически.       — Вечером проверю твою подготовку. — Голос отца спокоен, но в нём есть эта стальная нотка, от которой у прошлой Ёхей внутри всё сжималось от страха. — А до тех пор — ни шагу на кухню.       Девушка медленно моргает. Ей, наверное, послышалось?..       — Что?       — Ты меня поняла.       Он отходит к окну, берёт с подоконника чётки и привычным движением пропускает их между пальцев, словно выстраивая в голове очередную молитву.       — Еду нужно заслужить.       Внутри всё плавится от ярости. В голове бьёт в барабаны злость. Опять этот контроль, опять унижения, опять она будет голодной. Давненько такого не было. Может, стоит как-то намекнуть старику, что тот уже не центр вселенной его дочери и не тот человек, перед которым та робела, как маленькая девочка? Хотя, по сути, ей и являлась.       Она молчит. Не потому что ей нечего сказать, а потому что если скажет хоть слово, то уже не сможет остановиться.       Как же она его ненавидит в такие моменты.       Но ненависть бесполезна. Отец всё равно не изменится. Религиозные фанатики никогда не меняются.       Так что она просто развернулась и ушла. Медленно, без спешки, сдерживая порыв хлопнуть дверью так, чтобы в косяке пошла трещина.       Поднимаясь по лестнице, она уже знала, что не останется в этом чёртовом доме надолго.       Бежать.       Мысль ясная, чёткая, звенящая.       Ёхей закрывает за собой дверь и некоторое время просто стоит, вцепившись в дверную ручку. Дышит глубоко, ровно, но всё внутри клокочет от злости.       Значит, нужно смиренно опустить голову в пол и раболепно выполнять все приказы, чтобы заслужить еду?       Она презрительно фыркает. Конечно, отец думает, что сможет сломать её дисциплиной и наказаниями. Думает, что она послушно опустит голову и примет всё, как хорошая дочь. Как и было в прошлом.       Что ж, пора показать старику, насколько сильно изменилась его-не его дочь.       Она разжимает пальцы, наконец-то позволяя себе двигаться. Быстрыми, отточенными движениями стягивает с себя домашнюю футболку, накидывает чёрный топ на тонких бретельках, натягивает удобные кроссовки и джинсы. В карманы последних запихиваются деньги, ключи от дома, сигареты с красивой зажигалкой и розовый телефон-раскладушка.       В памяти всплывает дорога к додзё семьи Сано. Интересно, как сильно удивится Рюи, когда она придёт по его душу? Тот наверняка же сейчас сидит вместе с Манджиро и Кеном, докучая Эме и дедуле Мансаку-сану. Но, по крайней мере, её брат знает, где магазин Шиничиро.       Ёхей подходит к окну, отдёргивает штору и выглядывает наружу. Двор пуст, только редкие порывы ветра колышут листья в саду. Внизу — трава и бетонная дорожка. Высоко, но не смертельно.       В случае неудачи просто сломает ногу и не будет ходить в эту блядскую школу.       Приоткрывает окно, вдыхая свежий воздух. Затем ловким движением закидывает одну ногу на подоконник, опирается ладонями о раму и, не раздумывая, вытягивается вперёд. Сердце глухо ухает в груди, когда она ловит равновесие на узком выступе, затем, цепляясь пальцами за шершавую стену, аккуратно сползает вниз.       Последний рывок — и её ноги мягко касаются земли.       Она выпрямляется, встряхивает руками. Адреналин приятно пульсирует в венах.       Так, теперь главное — уйти, пока никто не заметил.       Тихими, аккуратными шагами Ёхей пересекает двор, проскальзывает за угол дома и выходит на улицу. Ветер приятно освежает разгорячённую кожу.       Городской воздух тёплый, пропитанный запахом асфальта и лёгким привкусом табака от проходящих мимо курильщиков. Ёхей идёт быстрым шагом, пряча руки в карманах джинсов, и чувствует, как сердце всё ещё отбивает тяжёлый ритм после побега. Но с каждым шагом напряжение спадает, сменяясь азартом.       Она сделала это.       Пусть отец считает, что контролирует её. Пусть он думает, что запретами можно сломать. Она ещё покажет этому старику насколько отчаянными её действия могут быть.       Додзё семьи Сано не так далеко, но путь туда всё равно успевает растянуться в её голове. Мысли скачут хаотично, перемещаясь между злостью на отца и мыслями о том, что будет дальше.       Шиничиро.       Она изначально не планировала приходить к нему так рано, но раз уж так вышло… Лишь надеется, что он будет рад её видеть.       Додзё появляется перед глазами через несколько минут. Сквозь приоткрытые сёдзи доносятся смех и оживлённые разговоры — значит, внутри кто-то есть.       Смысла стучать Ёхей не видела: это всё лишние утраченные минуты в месте, где её не ждали и не ждут.       На звук открытых ворот из дома выбегает маленькая девочка. Эма. Её глаза расширились от удивления, когда она увидела, кто переступил порог владений семьи Сано.       Эма застыла на мгновение, словно не веря своим глазам. Затем, словно опомнившись, она бросилась обратно в дом, громко зовя кого-то. Золотые кудри забавно подпрыгнули, вторя её шагам.       Ёхей шагнула вперёд, ощущая под ногами гладкие камни дорожки, ведущей к додзё. Воздух был наполнен ароматам дерева и едва уловимым запахом риса, доносившимся из кухни.       Вскоре на пороге энгавы появился всколоченый Рюи, с широко раскрытыми глазами, явно шокированный её появлением. Ёхей недовольно замечает, что волосы брата явно не знакомы с таким понятием, как расчёска.       — Ане-чан? Что ты здесь делаешь? — видя, как сестра неодобрительно смотрит на его голову, он рукой пытается пригладить торчащие во все стороны пряди.       — Не бойся, не по твою душу. — Ёхей забавно хмыкает, наблюдая за безуспешными попытками утихомирить шевелюру. — Где магазин Шиничиро?       Похоже, это явно не то, что он ожидал услышать. Рюи нахмурился, лениво почесав затылок.       — Зачем это тебе?       — А можно просто сказать?       Он сузил глаза, прищурившись от яркого солнца.       — Свиданка, да?       — Рюи.       Тот замолчал, сверля её обиженным взглядом. Воздух был тяжёлым, знойным, пропитанным запахами разогретого дерева, пыли и далёких выхлопов машин. Где-то в траве стрекотали цикады, напоминая о полуденном зное. Пот стекал по виску, но Ёхей не обращала внимания.       Она нетерпеливо дёрнула плечом. У неё нет на это времени: ещё чуть-чуть — и к ним точно нагрянет вездесущщий Манджиро. А если он увяжется за ней… Не дай Ками.       — Синдзюку, второй квартал, участок 19-1, там на самом магазине вывеска «S&S Motors», не заблу… Эй, ты куда?!       Но сестра уже шагала прочь, ощущая, как жаркий воздух давит на плечи. Солнце било в спину, от крыш дрожало марево, а асфальт, казалось, плавился под ногами.       Ёхей быстро свернула за угол, сжимая губы в тонкую линию. Воздух был густым от жары, и даже лёгкий ветерок, пробегающий по улицам, не приносил облегчения.       До станции метро оставалось всего несколько минут. Ёхей пересекла узкую улицу, проскользнув между рядами припаркованных велосипедов, и почти бегом сбежала вниз по ступеням. В переходе пахло бетонной пылью и чем-то жареным — недалеко от входа старик продавал тайяки, и сладкий запах запечённой фасолевой пасты смешивался с более резкими ароматами города.       Ёхей мельком взглянула на табло. Поезд на нужной линии прибывал через две минуты. Отлично.       Она шагнула к автомату, быстро пробежав глазами по маршруту. Три остановки. Всего три коротких остановки — и она будет на месте.       Метро было почти пустым — что удивительно — только парочка офисных работников, которые явно сбежали на ранний обед, да пожилая женщина с веером, лениво отмахивающаяся от жары. Ёхей заняла место у двери, скрестив руки на груди, и сосредоточилась на своих мыслях.       Поезд дёрнулся, плавно набирая скорость, унося её к Синдзюку.       Первые две остановки пролетели быстро. В голове хоть шаром покати, что и отражалось на выражении её лица.       На третьей станции поезд замедлил ход, и двери открылись с тихим шипением. Синдзюку встретил её жарким, тяжёлым воздухом и людским гулом, который, казалось, не затихал здесь ни на секунду.       Толпа с лёгкостью поглотила её, унося вверх по эскалатору. Вокруг мелькали костюмы офисных работников, повседневная одежда студентов, редкие туристы, замирающие в нерешительности перед указателями.       Она вышла на оживлённую улицу, щурясь от солнечного света. Запах асфальта, разогретого до предела, смешивался с ароматами уличной еды, и где-то вдалеке слышался приглушённый гул проезжающих машин.       Ёхей двинулась вперёд, лавируя между прохожими. Старалась не думать, как её неожиданное появление воспримет Шиничиро. В принципе, она могла у него лично спросить, где тот работает, но это не то. Так не выйдет сделать сюрприз.       «Надеюсь, он любит сюрпризы».       Город гудел и кипел, как всегда в это время суток. Машины ползли по улицам, воздух дрожал от жары, а над головами то и дело мелькали неоновые вывески, обещающие скидки, акции и чудеса, которых никогда не бывает.       Ёхей шагала быстро, прокручивая в голове возможные варианты реакции. Он удивится? Будет рад? Или, наоборот, смутится, увидев её на пороге мастерской?       Наконец впереди показалась знакомая вывеска. «S&S Motors» — небольшая, слегка потёртая, но всё же заметная среди других магазинчиков. Возле входа, прислонившись к стене, дышал свежим воздухом какой-то светловолосый парень в рабочем комбинезоне.       Ёхей остановилась перед дверью, на мгновение замешкавшись.       Теперь пути назад нет.       Она глубоко вдохнула, отгоняя остатки сомнений, и потянулась к двери. Та поддалась с лёгким скрипом, и Ёхей шагнула внутрь.       В воздухе пахло маслом, металлом и чем-то чуть горелым — запахами, которыми пропитываются мотомастерские. Где-то в глубине помещения раздавался глухой стук инструмента, смешанный с негромким ворчанием.       Ёхей сделала несколько шагов вперёд, оглядываясь. Вдоль стен тянулись стеллажи с запчастями, на рабочем столе хаотично громоздились отвёртки и болты. В дальнем углу, склонившись над мотоциклом, стоял Шиничиро.       Он не заметил её сразу — был слишком увлечён работой. Чёрные волосы растрёпаны, на руках следы машинного масла, рукава рабочей куртки закатаны до локтей.       Ёхей остановилась, чуть склонив голову набок.       — Если я скажу «привет», ты, наверное, уронишь гаечный ключ, да?       Шиничиро вздрогнул, резко подняв голову. И… действительно уронил инструмент.       Ёхей усмехнулась.       — Знала.       Шиничиро моргнул, как будто не до конца веря в то, что видит её перед собой. Затем быстро выпрямился, вытирая руки о тряпку, которую выудил из кармана.       — Ёхей? — Парень всё ещё выглядел так, будто девушка привиделась ему в горячем воздухе августовского дня.       — Собственной персоной, — она сложила руки на груди, наблюдая, как парень суетливо оглядывается.       — А что… что ты тут делаешь? — наконец спросил он, нервно почесав затылок, оставляя на чёрных волосах слабый след масла.       — Разве нельзя просто зайти в гости? — Ёхей приподняла бровь.       Шиничиро хмыкнул, неловко улыбаясь.       — Ну, обычно гости хотя бы предупреждают.       — А я решила сделать сюрприз.       Он задумчиво кивнул, наконец-то приходя в себя, и облокотился на мотоцикл.       — Знаешь, с сюрпризами у тебя не очень…       — Надеюсь, этот приятный?       Она смотрела прямо на него, и что-то в её тоне заставило Шиничиро задержать взгляд на её лице чуть дольше.       Снаружи по улице пронёсся мотоцикл, визгливо сигналя, но внутри мастерской повисло лёгкое напряжённое молчание.       Шиничиро и правда был рад её видеть. Просто… не ожидал, что это случится так скоро.       В идеале у него должно было остаться время. Время, чтобы подготовиться, помыться, нормально причесаться, надеть чистую одежду, привести в порядок мысли. Потому что после их последней встречи ему не раз снились сны — такие отчётливые, слишком развратные, чтобы беззаботно улыбаться ей сейчас.       Но вот она стоит перед ним, смотрит прямо в глаза, и у него нет ни единого шанса скрыться за работой или отшутиться.       Шиничиро сглотнул, потирая затылок, но тут же вспомнил, что руки у него в масле. Великолепно.       — Так… ты правда решила просто заглянуть в гости? — Сано попытался легко улыбнуться, но голос едва заметно дрогнул.       Ёхей ухмыльнулась, чуть склонив голову набок.       — Что, звучит слишком подозрительно?       — Ну… — Он бросил взгляд на дверь, словно проверяя, не прячется ли за ней кто-то ещё. — Ты ведь не одна, да?       Она рассмеялась.       — А! По-твоему, у меня настолько широкая спина, чтобы за ней прятать толпу людей? — усмехнулась. — Расслабься, Шини. Это просто сюрприз.       Сердце в груди стучало громче, чем было бы уместно для такой обычной встречи.       Ками, дай мне собраться.       Но с Ёхей это никогда не было просто. С ней вообще никогда не просто.       Шиничиро шумно выдохнул, пытаясь сохранить спокойствие, но внутри всё ещё чувствовал лёгкую панику.       Чёрт. Она же знает, что делает со мной, да?       Он мельком оглядел себя: испачканную маслом рабочую куртку, взлохмаченные волосы, штаны в пятнах. И, конечно же, в голову полезли совсем неуместные воспоминания о снах, в которых всё выглядело совершенно иначе.       — Эм… ну, раз уж ты здесь… Хочешь чаю? Или воды? — попытался Шиничиро перевести разговор в нейтральное русло, надеясь, что его голос не звучит так нервно, как он себя чувствует.       Ёхей хитро прищурилась, но спорить не стала.       — Чай звучит неплохо. Надеюсь, ты не травишь гостей?       — Очень смешно, — пробормотал он, поспешно вытирая руки о тряпку вновь. — Подожди тут, сейчас всё сделаю.       Шиничиро развернулся к небольшой кухонной зоне в углу мастерской, с трудом сдерживая желание провести рукой по лицу, чтобы стряхнуть напряжение.       Ладно, соберись. Это просто Ёхей. Просто… его чёртова родственная душа.       Он бросил взгляд на неё через плечо. Девушка осматривала мастерскую, лениво разглядывая инструменты. Взгляд скакал то на одну деталь, то на вторую.       Шиничиро быстро налил воды в чайник, но его руки начали дрожать. Он даже не мог сосредоточиться на таком простом действии. С каждым мгновением внутри него нарастало странное, едва контролируемое чувство, которое не оставляло его с тех пор, как он увидел Ёхей в первый раз.       Родственная душа, встречу с которой он ждал, без преувеличения, практически всю осознанную жизнь.       Это знание сидело в его голове и с каждым разом становилось всё более очевидным. В этой вселенной, в этом мире, люди, обладающие такой связью, как он с Ёхей, воспринимали её как нечто священное. В конце концов, он уже перестал считать храмы, пороги которых оббивал, чтобы помолиться за их скорейшую встречу. Давно перешёл рубеж. Но каждый год его ожидания становились всё более бессмысленными. Он смирился с этим. Смирился настолько, что уже не верил в чудо.       Девушка за какую-то жалкую неделю вывернула его собственную душу наизнанку.       Вода вскоре закипела, и Сано осторожно разлил её по чашкам, добавляя чайные листья. Аромат жасмина тут же заполнил пространство, но даже он не мог заглушить бешеный ритм его сердца.       — Садись, — наконец сказал он, ставя перед Ёхей чашку.       Она бесшумно опустилась возле подушки на маленьком диванчике, обхватила тёплую керамику ладонями и на мгновение прикрыла глаза.       — Спасибо, — негромко произнесла она, делая осторожный глоток.       Шиничиро сел напротив, наблюдая за ней из-под ресниц. Он хотел что-то сказать, но слова застревали в горле.       Почему именно сейчас? Почему после стольких лет?       — Ты же знаешь, что я почти потерял надежду? — вдруг произнёс Шиничиро едва слышно, но Ёхей всё равно услышала.       Она подняла взгляд, внимательно всматриваясь в его лицо.       — Прости, что заставила ждать, — ответила она, уголки её губ дрогнули в слабой улыбке.       Шиничиро сглотнул, сжав кулак на колене.       Родственная душа.       Тот, кого ищешь всю жизнь. И тот, с кем уже невозможно расстаться.

***

      Чай был допит, после чего Ёхей осталась в мастерской, наблюдая за работой Шиничиро. Он с лёгкостью справлялся с ремонтом мотоциклов, время от времени переговариваясь с клиентами, приходящими в «S&S Motors».       Время тянулось неспешно, и к пяти вечера его телефон внезапно зазвонил. Шиничиро взглянул на экран, после чего резко сорвался с места.       — Подожди здесь, я скоро! — бросил Сано, уже выбегая за дверь.       Ёхей усмехнулась, облокачиваясь на стену.       — А куда я денусь?..       Шиничиро вернулся спустя полчаса — запыхавшийся, довольный, с букетом в руках. Алые розы, чёрные и белые лилии, и посреди всей этой цветочной симфонии — эдельвейс.       Ёхей уставилась на букет, глаза медленно расширялись.       — Ты серьёзно?..       Шиничиро слегка покраснел, почесал щёку.       — Ну… Ты тогда сказала «удиви меня». Я не знал, что именно тебе понравится, поэтому решил довериться флористу. Этот букет я заказал ещё пару дней назад — должен был завезти тебе домой перед нашим свиданием, — он замялся, — ну… тем, что было назначено на семь.       Ёхей на мгновение прикусила губу, стараясь не выдать себя.       — А я взяла и пришла сама, — пробормотала она, опуская взгляд.       Шиничиро смотрел на неё с мягкой улыбкой.       — Я рад, что ты пришла. А цветы всё равно твои, — он протянул букет. — Неважно, по какому сценарию всё пошло.       Она приняла его, зарылась носом в лепестки.       — Хм… удивил. Засчитано.       — И это ещё я не начал стараться.       Ёхей сдержанно усмехнулась, всё ещё прячась в букете.       — Я даже боюсь представить, что будет дальше.       — А вот это уже спойлер, — подмигнул Шиничиро, бросив беглый взгляд на себя. Он прищурился, глядя на пятна смазки на пальцах, застиранную футболку, растрёпанные волосы. — Чёрт… я же выгляжу как…       — Механик? — подсказала она с поднятой бровью.       — Как механик, который только что вылез из-под мотоцикла и пытается выглядеть презентабельно перед небезразличной ему девушкой. Дай мне пятнадцать минут, пожалуйста. Я… — он запнулся, — я хотел, чтобы всё было нормально.       — У тебя есть ровно пятнадцать. — Девушка села, перекинув ногу на ногу. — А пока я тут, найди мне вазу. Иначе цветы не доживут до финала твоего перевоплощения.       Шиничиро застыл на месте, будто её просьба открыла ящик Пандоры.       — Эм… ваза… — Парень начал оглядываться, как будто та могла внезапно материализоваться на полу среди пыли и гаек. — Ща… что-нибудь придумаю.       Через пару минут он спустился со второго этажа, держа в руке обрезанную двухлитровую пластиковую бутылку из-под пива. Горлышко было аккуратно срезано, края — ровные. Он налил в неё воды и осторожно поставил цветы внутрь.       Ёхей уставилась на эту конструкцию, прищурилась и произнесла:       — А современное искусство далеко зашло.       — Не ёрничай, — проворчал Шиничиро, чуть покраснев. — Зато с душой.       — И с ароматом хмеля.       — Вот сейчас было лишнее, — буркнул он, уже исчезая на лестнице.       Ёхей усмехнулась, глядя на своё импровизированное «произведение искусства», и чуть покачала головой. Удивительно, но даже этот букет, стоявший в бутылке из-под пива, ей нравился.       Нане вообще не дарили цветы. Сомневается даже, что хоть кто-то на могилу ей принёс бы захудалый сорняк.       «Если я умру… — отчего-то нерадостно думается, — то похоронишь меня на цветочном поле, Сано?»       В ванной за шумом воды Шиничиро пытался прийти в себя. Сердце колотилось, мысли путались. Он не ожидал, что день пойдёт по такому сценарию. Всё должно было начаться не так, но время ведь не воротишь?       Пока он переодевался в новую рубашку и немного встряхнул волосы, в груди копился светлый комочек радости.       Наконец он спустился. Чистый, немного смущённый, но счастливый.

***

      Кафе оказалось маленьким, спрятанным в переулке у станции. Вывеска с выцветшими иероглифами слегка покачивалась под вентилятором, а внутри пахло бульоном, лапшой и зелёным луком. Заведение держал старик с добрыми глазами, труженными руками и вечно запятнанным передником. Когда он заметил, кто вошёл, его лицо просияло. А когда увидел, что рядом с Шиничиро стоит девушка, на мгновение застыл, моргнул, и быстро смахнул ладонью слезу.       — Наконец-то, — пробормотал он себе под нос, улыбаясь. — Ну и денёк…       Он проводил их к лучшему столику у окна, словно усаживал самых дорогих гостей.       — Вот здесь, — сказал Шиничиро, усаживаясь и чуть смущённо потирая затылок. — Именно тут я впервые подумал: «Если когда-нибудь пойду с кем-то на свидание, то только сюда».       Ёхей приподняла бровь:       — И отчего тебе в голову пришла такая светлая мысль?       — Это потому что удон тут божественный, — с полной серьёзностью ответил он. — Но да, и не только. Здесь… спокойно. Как будто время замедляется.       Бульон действительно был насыщенный, лапша — идеальной упругости, и Шиничиро выглядел таким счастливым, что Ёхей на секунду захотелось навсегда остаться в этом моменте. За соседними столиками вполголоса переговаривались рабочие в спецовках, где-то в углу старушка неторопливо прихлёбывала суп, не отрывая взгляда от газетной колонки гороскопов.       Когда ребята встали, поблагодарили и направились к выходу, хозяин снова появился у стойки. Он сложил ладони перед собой и поклонился, чуть дольше, чем было принято. На лице его застыла тёплая, немного печальная улыбка.       — Я знал, что ты приведёшь кого-то особенного, Шин-сан, — негромко сказал он, — просто не знал когда. Но это… хороший человек.       Шиничиро неловко усмехнулся и потёр шею. Ёхей кивнула в ответ, стараясь не выдать, как ей сильно хотелось в ответ старику сморозить наставление посетить окулиста. Или культиста.       Когда дверь за ними закрылась, хозяин ещё долго стоял у порога, глядя вслед через мутное стекло, будто провожал сына в важный путь.       — Ну наконец-то, — выдохнул он с облегчением. — Теперь и я могу спокойно уйти на пенсию.       Подростки вышли из кафе, Шиничиро на ходу надел шлем и протянул второй Ёхей.       — У меня есть ещё одно место, — сказал он с хитрой улыбкой. — Оно должно тебе понравиться.       Повёз её по вечерним улицам Синдзюку, петляя между машинами, уносясь прочь от шума и суеты. Город за спиной мерцал огнями, растворяясь в зеркале заднего вида. Пока байк мчался по трассе, воздух стал чуть прохладнее, ветер приятно тянул за волосы. Шиничиро молчал всю дорогу, пока не свернул с шоссе на побережье.

***

      Пляж встретил их золотым светом заката. Волны катились к берегу медленно, тяжело, лениво разбиваясь о песок. На горизонте солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в глубокие розовые и янтарные тона. Почти не было людей — только пара силуэтов вдалеке и чайки, расчерчивающие небо.       Шиничиро снял шлем, поставил байк и первым вышел к воде, потом обернулся и жестом позвал Ёхей.       — Я давно сюда не выбирался, — признался он, когда она поравнялась с ним. — А раньше часто катался. Особенно когда всё становилось слишком… шумным.       Они шли вдоль кромки воды босиком. Ветер развевал волосы, песок приятно щекотал стопы. Шиничиро всё время что-то рассказывал: вспоминал детство, делился тем, как его бесили выходки Манджиро, и тем, что, милая с виду Эма, старалась подражать капризному старшему брату; как младшенький вечно попадал в переделки, а сам он только и делал, что вытаскивал всех из бед. Улыбаясь, он говорил, как порой хотелось просто исчезнуть — сесть на байк и уехать куда-то, где никто не будет ждать от него решений.       — Ещё, — продолжил он, глядя на горизонт, — меня дико достали подколки насчёт того, что я «безнадёжный холостяк». Даже дед однажды проболтался, что заказал мне удачу в любви у знакомого монаха.       Ёхей чуть не хрюкнула от смеха. Так вот откуда у Судьбы ножки растут.       — Сработало?       — Посмотрим. — Шиничиро секунду смотрел на неё из-под ресниц, но быстро перевёл взгляд обратно на море. — Ты пока не сбежала, значит, может и правда.       Они молчали, просто идя рядом, пока солнце окончательно не коснулось горизонта. Было удивительно спокойно. Никаких тяжёлых разговоров. Только август, тёплые волны и человек, чьё присутствие её совершенно не раздражало.       Ёхей вдруг остановилась, замечая странный яркий блеск и наклонилась к песку.       — Ого…       На ладони она держала небольшую, но необычайно яркую ракушку — насыщенного голубого цвета, будто в ней застыло само небо. Таких Шиничиро раньше не видел.       — Похожа на твои глаза, — сказал он почти шёпотом, не отрывая взгляда.       Ёхей фыркнула.       — Не будь таким сентиментальным. Это просто кальций и оттенки — физика, химия, всё такое.       «Ух ты, что запомнила с уроков».       Ёхей молчит, глядя на ракушку в своей ладони. Песок всё ещё лип к её пальцам, но ей почему-то не хотелось смахивать его — как будто и эта мелочь вдруг стала важной.       — Держи, — говорит она и протягивает ракушку Шиничиро. — Будет тебя согревать холодными осенними вечерами.       Он берёт её осторожно, словно это не кусочек минерала с берега, а что-то куда более хрупкое.       — Типа как камин, но менее пожароопасный? — усмехается Сано, пытаясь скрыть, насколько тронули её слова.       — Типа как напоминание, — пожимает плечами Ёхей, уже разворачиваясь. — Что у тебя есть я.       Идти по песку становится немного тяжелее — не потому что путь длинный, а потому что теперь внутри всё словно набухло от тепла. И у неё, и у него.       Медленно возвращались к байку, когда в кармане куртки Ёхей зазвонил телефон. Она глянула на экран — отец. От долгого отдыха и шума моря злость внутри немного отпустила, но это имя на дисплее — как ушат ледяной воды.       — Ну вот, началось, — пробормотала она, принимая вызов.       — Ёхей! — Голос отца был недовольным и резким, явно на грани паники. — Где ты? Почему тебя нет дома? Почему никто не знает, куда ты делась?!       На заднем плане раздался неуверенный голос Рюи:       — Э-э-э... я её вообще сегодня не видел. Может, она… ну, не знаю… гуляет?       «А мелкий умный не по годам. Или просто прикрывает мою задницу в благодарность за свою. Но всё равно прелесть».       Она смотрела на закат и говорила тихо, стараясь не придать голосу недовольную интонацию:       — Не ждите меня. Я не приду. Переночую и поем у подруги.       — Что значит «не приду»?! Какая ещё «подруга»?! Подожди, ты!..       Но она уже нажала на красную кнопку, не дослушав.       Выключенный телефон медленно исчез в кармане джинс. Шиничиро наблюдал за ней, не задавая вопросов. Просто стоял рядом.       — Всё нормально? — наконец тихо спросил.       Ёхей пожала плечами.       — Более чем.       Она села на байк и натянула шлем.       — Поехали, пока всё настроение не испортилось.       И он повёз её обратно, по вечерним дорогам, освещёнными фонарями и поздними звёздами.       Шиничиро молчал всё время, пока они ехали обратно. Только ветер шумел в ушах, да мотор байка гудел ровно, как сердце, что старалось не биться слишком быстро.       Уже подъезжая к городу, он, не отводя взгляда от дороги, всё же заговорил:       — Он тебя ищет. Отец, я имею в виду.       Ёхей вздохнула, подтягивая шлем чуть ниже.       — Ты всё слышал, да?       — Не то чтобы специально подслушивал… просто твой телефон не слишком хорошо заглушает фоновый шум, — усмехнулся, но в голосе чувствовалась забота.       — Я… сбежала, — выдохнула она, будто признаваясь в чём-то большем, чем просто побег.       Осталось только признаться в нескольких убийствах, отсидке в колонии для несовершеннолетних и в том, что она уже умерла один раз.       — Ко мне?       — К себе, — поправила она, глядя на пролетающие мимо витрины и медленно тускнеющее небо. — Но и к тебе — тоже.       Он не ответил сразу. Только крепче взялся за руль, будто чтобы удержать не только дорогу, но и собственные мысли. А потом, будто между делом, почти буднично, с тёплым оттенком:       — Я, конечно, очень сильно забегаю наперёд… но, если ты не хочешь возвращаться домой, можешь остаться у меня на ночёвку.       Ёхей не ответила сразу. Только её рука чуть крепче обвила его талию.       — А куда мне деваться, подруги-то у меня нет, — ответила она, и улыбнулась. Так, что даже он, не глядя на неё, почувствовал это.       Когда Шиничиро заглушил байк у мастерской, небо уже переливалось густыми чёрными и темно-синими оттенками. Он первым поднялся по металлической лестнице на второй этаж, потом обернулся, чтобы придержать для неё дверь. Ёхей, взъерошенная и немного уставшая, шагнула внутрь.       — Проходи… не пугайся.       Заходи не бойся, уходи не плачь, да?..       Первое, что она увидела, — букет. Те самые розы, лилии и эдельвейсы, гордо стояли посреди стола, торжественно воткнутые в ту самую обрезанную бутылку из-под пива.       — О, он выжил, — хмыкнула она, подходя ближе. — Современное искусство живёт и здравствует.       — Не ёрничай, — проворчал он с кухни. Повторяешься, Сано. — Это была единственная ваза, которую я смог достать в радиусе одного метра и трёх секунд паники.       Ёхей осмотрелась.       Бардак был… честно. Разные носки, один валяется на спинке дивана, второй как будто участвует в реконструкции битвы за угол комнаты. В раковине — стопка посуды, которую явно давно обещали помыть. На подоконнике лежали отвертки вперемешку с недоеденным батончиком и мятой салфеткой, а у кровати кто-то (возможно, он сам) оставил комикс, открытый на середине.       Она повернулась к нему с прищуром.       — Ты хоть знал, что живёшь в музее хаоса?       — Это… организованный хаос, — сказал он, почесав затылок. — Я просто творческий человек.       — Оправдывайся больше, может и поверю в ахинею.       Он рассмеялся. Ёхей сняла кроссовки, аккуратно поставила их у входа — и подумала, что если эта ночь всё-таки пройдёт тут, то… это, наверное, будет не худший вариант.       Тут даже уютнее, чем в её комнате. И явно уютнее конуры из прошлой жизни.       Шиничиро как раз открыл холодильник, когда за спиной раздалось:       — Если там каким-то мистическим образом не окажется свиньи или хотя бы, на худой конец, курицы, то я съем тебя.       Он замер, медленно повернул голову.       — Ты это… серьёзно сейчас?       — Очень.       Шиничиро заглянул в пустые полки. Там обосновались две банки пива, одинокий пакет соевого молока, подозрительный кусок сыра, который видел лучшее время, и пачка замороженных гёдза. Он схватил последнюю и победоносно вытянул её перед собой.       — Гёдза спасут меня?       Ёхей оценила вариант, скрестила руки.       — Временное перемирие.       Спустя десять минут они уже сидели перед телевизором с мисками, полными жареных пельменей. Пока шла реклама, разговор незаметно свернул на младших.       — Манджиро как будто родился с этим взглядом «я король мира».       — Потому что так и есть, — усмехнулся Шиничиро.       — Эма вроде нормальная.       — Она — да. Но, кажется, в глубине души уже привыкла к нашему дурдому.       Ёхей задумчиво пожевала гёдза.       — Рюи, конечно, другой случай.       — Он? У него просто комплекс старшей сестры.       — А у твоих будто нет, — резонно замечает.       Шиничиро закатил глаза, но промолчал, переключая внимание на телевизор.       На экране появилось шоу с абсолютно предсказуемыми ведущими и такими же шаблонными участниками. Мужик в кричащем костюме вывалил какую-то шутку, от которой публика дружно засмеялась.       — Держу пари, через пять минут кто-нибудь полезет в грязь или получит тортом в лицо, — усмехнулась Ёхей.       — Четыре, — поправил Шиничиро.       Спустя ровно три минуты сорок восемь секунд один из участников, не рассчитав движения, улетел в бассейн с разноцветными шариками.       — Ладно, почти угадал, — хмыкнула Ёхей.       Шиничиро с довольным видом потянулся за ещё одной гёдза, продолжая смотреть шоу, будто оно было самым захватывающим зрелищем на свете.       В какой-то момент Ёхей перестаёт следить за сюжетом — если это вообще можно так назвать — и просто смотрит на него. На лёгкую улыбку на его лице, на то, как он привычно почесывает затылок, когда неловко смеётся, как чуть склоняет голову, когда слушает. Всё это… очень живое. Тёплое. Настоящее.       На экране ведущий уже кривляется перед камерой, вытаскивая из мешка какие-то карточки с глупыми вопросами. Публика визжит от смеха, кто-то падает со стула.       — Знаешь, — говорит Шиничиро, — если хочешь, можешь остаться тут на пару дней. Или… на сколько захочешь.       Ёхей чуть улыбается, пряча подбородок на коленях.       — А если я останусь надолго, ты тоже начнёшь с дивана падать?       Он смеётся.       — Если начнёшь меня пугать утром — вполне возможно.       А я начну.       И в этом смехе ей слышится нечто большее, чем просто шутка. Что-то обещающее. Спокойное. Место, где впервые за долгое время можно выдохнуть.       На экране очередной участник с диким криком прыгнул в торт — судя по реакции зала, именно этого и ждали последние десять минут. Ведущий, раскрасневшийся и потный, с каменным лицом зачитывал результат голосования, пока рядом кто-то падал со смеху буквально под стол.       Ёхей уставилась в экран, прищурившись.       — Это же… полный бред, — пробормотала она, едва не зевнув.       — Вот за это мы его и любим, — кивнул Шиничиро с видом философа.       За себя говори, Сано.       Но когда он обернулся, то заметил, как она начинает клевать носом. Сначала сдержанно, потом всё отчётливее. Голова чуть склонилась к плечу, взгляд стал расфокусированным. Она почти не замечала, что шоу уже сменилось рекламой жаровен и мужским шампунем с «ароматом силы».       — Эй, — тихо сказал Шиничиро, — ты сейчас просто рухнешь тут и сломаешь мне диван.       Ёхей с трудом открыла глаза.       — Он и так уже не в лучшей форме.       — В моей комнате постелю тебе. Матрац, окно на улицу, спокойствие и никакого телевидения, разумеется.       Слава Матери Ктулху.       — Убедила. То есть… ты меня убедил, — пробормотала она и зевнула, как котёнок.       Шиничиро, вдруг став весь суетливый и сосредоточенный, поднялся и метнулся к комоду. Достал свежее постельное, начал застилать кровать, то и дело поправляя уголки и что-то тихо бурча под нос. Наволочка отказалась налезать, простыня упрямо сбивалась, но он не сдавался.       Ёхей стояла у двери и наблюдала за этим, прислонившись к косяку, с выражением полупритворного одобрения.       — Знаешь, ты мог бы открыть своё шоу. «Шиничиро против пододеяльника».       — Очень смешно. Всё, готово. Можешь заваливаться.       — А ты?       — А я — на диван. На кухне. Моя квартира — мои правила.       — Хм, благородно.       — Я старался. И кстати… Если увидишь носок под кроватью — не удивляйся. Это его место силы.       — Слушай, после той «вазы» меня уже сложно чем-то удивить, — ответила девушка, усаживаясь на край кровати и сразу же потягиваясь, словно кошка.       Когда она наконец легла, свет в комнате погас. За окном были слышны редкие звуки города и шелест ночного ветра.       Звук разрываемой пластинки с таблетками, журчание воды, жадный глоток. Где-то на кухне скрипнул диван, раздался глухой удар (вероятно, о подлокотник) и тихое:       — Чёрт.       И всё снова стихло.       Так заканчивался один из самых странных, глупых и, возможно, лучших дней в их жизни.

***

      Ёхей вынырнула из сна медленно, с ощущением, будто её выдернули из-под тёплого одеяла прямо в ледяной душ. Металлический скрежет, будто кто-то неумело возился с цепью или замком, резал тишину предрассветного часа.       Она нахмурилась и, не открывая глаз, попыталась нащупать по привычке часы на тумбочке, но их там не было — в чужой комнате часы висели на стене. С усилием повернула голову: стрелки застыло указывали на 4:47.       — Серьёзно?.. — выдохнула она, хрипло, по-утреннему.       Сон как рукой сняло. Тихо, босиком она прокралась к окну, приоткрыла штору. Сквозь не до конца рассеявшуюся темноту она разглядела две фигуры у чёрного входа. Щуплые, подросткового вида, явно не слишком ловкие — один возился с замком, второй озирался, как подозрительный нервный голубь.       — Ну конечно, — прошипела Ёхей, смутно узнавая силуэты. — Да вы шутите…       Рука рефлекторно потянулась к подоконнику, где по странному совпадению осталась стоять пустая бутылка из-под воды. А сюда цветы нельзя было воткнуть? В другую ночь, в другой жизни, она просто позвонила бы в полицию или разбудила Шиничиро. Но сейчас ей хотелось лично научить их манерам.       И она уже знала, с чего начнёт.       — Доброе утро, мальчики, — прошептала и отправилась к выходу.       Ёхей не теряла времени: не обуваясь, она мягко ступала по полу в белых носках почти бесшумно. Путь от комнаты до лестницы занял всего несколько секунд, но каждый шаг сопровождался внутренним напряжением. Она краем глаза бросила взгляд на диван, где врос в подушки Шиничиро. Тот спал удивительно крепко, даже когда она мимо прошла — не шелохнулся.       «Снотворное? — мелькнуло в голове. — Точно… Это ж не просто витаминки были. Проблемы со сном, что ли?..»       Покачала головой и спустилась по винтовой лестнице. Металл чуть скрипнул, но так тихо, что только она сама это и услышала. Холод железа пробирался сквозь носки, пробуждая тело окончательно.       Видит только одного: щуплый силуэт копается возле мотоцикла, наклонившись, будто пытается что-то открутить. Та самая CB250T. Тёмная красавица с хромированными деталями и дерзкой формой. Учитывая, сколько Сано говорил о ней, это был почти член семьи.       Ёхей приближается молча, по-прежнему босая, намереваясь схватить этого идиота за шкирку и встряхнуть как следует — и в этот момент внутри неё что-то взвизгивает. Не голос, не мысль — чистая, жгучая интуиция, вой раненого зверя, вырывающийся изнутри.       Она резко оборачивается и в ту же секунду пригибается. Воздух рассекает что-то массивное, тяжёлое — мимо виска проносится болторез.       Видит его — второго. Промелькнувший испуг в его глазах появляется слишком поздно.       Пятка, всё ещё в белом, но теперь уже откровенно грязном носке, влетает парню прямо в нос с чётким, безэмоциональным «тхвак». Звук, от которого становится больно даже наблюдать.

***

      Ёхей боится быть снова никому не нужной. Её бросают в приюте живые родители, предаёт лучший друг ради очередной юбки, продаёт подруга из-за дозы. В какой-то момент она решает, что быть самой лучше. Так не будет больно.       Ей кажется, что её не за что любить. Она не женственна, не мила, не умеет нормально улыбаться. Она вообще ненормальная. И ещё куча не-не-не-не-не-не… У неё болят руки от ударов, болит тело от ран и голова от мыслей. Нужно выжить. Показать, что она чего-то стоит. Показать, что ей живётся даже лучше, чем родственникам; лучше, чем другу, которого бросает та девушка, ради которой он её предал; лучше, чем подруге, которая продаёт себя за десятку баксов в очередной подворотне.       И с психикой у неё стабильно до того момента, пока она не видит отца с матерью, которые с нежностью и любовью глядят на маленькую девочку.       Ёхей замирает.       Не сразу осознаёт, что именно её так пронзило. Она привыкла к боли — к той, что оставляют кулаки, слова. Она привыкла жить с ненавистью внутри. Но сейчас… сейчас что-то внутри неё трескается, будто стекло под тяжёлым сапогом.       Они смотрят на ребёнка так, как никогда не смотрели на неё.       Мать поправляет девочке волосы, улыбается — мягко, нежно. Отец берёт малышку за руку, говорит что-то тёплым голосом. И Ёхей понимает: они любят её. Ту, другую. А её — никогда не любили.       Их взгляды полны той заботы, которой ей никогда не досталось. Ёхей смотрит, не в силах отвести глаз. В груди что-то ноет, пульсирует, растекается глухой болью.       Она ведь знает, что так бывает. Что родители любят своих детей. Что не у всех — но у многих — так. Но видеть это перед собой, ощущать контраст между чужим счастьем и собственной пустотой… Это другое.       Где-то в глубине души шевелится глупая, беспомощная надежда. А вдруг когда-нибудь она тоже сможет так? Вдруг и у неё когда-нибудь будет человек, который…       Нет.       Она сжимает пальцы так сильно, что ногти вонзаются в ладони. В ней нет нежности. Нет мягкости. Нет тепла. Она слишком грубая, слишком сломанная, слишком… не-не-не-не.       Резко отворачивается и уходит, будто ничего не случилось.       Но в эту ночь ей снова снятся чужие руки, осторожно поправляющие сбившееся одеяло.       Легко сражаться тем, кому есть за что бороться.       А у неё за что?       Выживание не цель, а привычка. Доказывать что-то тем, кто даже не смотрит в её сторону, — бессмысленно. Её жизнь давно стала игрой без ставки, боем без смысла.       Но внутри что-то тянет назад. Тот взгляд родителей на их дочь. Тот мир, где любовь — это не слабость, а простая данность.       Она злится на себя за этот срыв. За то, что позволила себе остановиться, почувствовать хоть что-то, кроме злости и пустоты.       Ночью она снова выходит на улицы. Туда, где нет места для нежности. Туда, где она сильная. Туда, где у неё нет слабых мест.       Её будущее туманно, у неё никого нет и не будет, потому что стоит кому-то приблизиться — она его отталкивает. Потому что боится, что её снова бросят, предпочтут в угоду другому человеку.       Хотя в конце концов следует последнее предательство. Тогда больнее всего.       Она предаёт себя.       Смотрит в отражение: глаза пустые, усталые. Лицо, которое уже не узнаёт. Всё, ради чего она жила, за что дралась, рушится в один момент.       Ёхей говорит себе, что ей всё равно. Что так даже лучше. Но голос внутри не верит.       Она обещала, что выдержит. Обещала, что выстоит, не сломается.       Но вот она стоит на краю пропасти, и всё, что остаётся, — это обломки.       И в этом предательстве — самое глубокое одиночество.       По её венам течёт не кровь — чистая тоска. Она разливается по телу ледяной волной, впитывается в кости, проникает в самые тёмные уголки сознания. Каждый день неотличим от предыдущего, и серость этого бесконечного круговорота разъедает разум, словно ржавчина. Мир вокруг давно потерял краски, звуки приглушены, люди — лишь призраки, скользящие мимо.       В какой-то момент становится ясно: выхода нет.       Её шаги гулко отдаются в ночной тишине, когда она поднимается по лестнице на крышу девятиэтажки. Ветер бросается в лицо, играет волосами, будто манит вперёд. Внизу раскинулся город — чужой, холодный, безразличный. Там её никто не ждёт. Там её никто не остановит.       Она делает шаг ближе к краю. Представляет, как внизу её уже поджидают черти — ухмыляются, потирая когтистые лапы. Ещё мгновение, ещё вдох — и всё кончится.       Но вдруг — тьма.       А затем она открывает глаза.       Новая жизнь встречает её новыми проблемами. Теперь есть отец, мать и маленький брат. Такой светлый ребёнок, что она не может отвести от него взгляда. Он шебутной, болтливый и капельку раздражает своим неуёмным оптимизмом.       Но больше всего её сбивает с толку другое — он любит. Её.       Искренне, безоговорочно, так, как она никогда не знала. Хватает за руку, когда хочет показать что-то интересное. Прижимается тёплым боком, когда обычных разговоров в больничной палате не хватает. Говорит с такой лёгкостью: «Ане-чан, ты ведь всегда будешь со мной?»       Она не знает, что отвечать.       Она не привыкла быть нужной. Не привыкла, что кто-то тянется к ней просто так, без причины, без условий.       Ёхей кукла, которой наигрались и выбросили на помойку. А потом кукла ломается, потому что её доламывают другие.       В последний раз, говорит сама себе. Она доверится в последний раз.       Она тянет руку вперёд, медлит, будто дотрагивается до чего-то хрупкого. Маленькая ладошка тут же ловит её пальцы, сжимает крепко, без тени сомнений.       Тепло. Настоящее.       В груди что-то болезненно дёргается, почти пугая её.       Ёхей сильная, она справится с любым пиздецом, если рядом будет кто-то, кто будет поддерживать её. Первым таким человеком становится Рюи. И, думается ей, что он будет последним и единственным, пока злая сука Судьба не завязывает на её пальце цепь истинных. Не скрепляет случайной встречей в чужой квартире.       Одна теория гласит, что вы встретитесь тогда, когда будете готовы. Она про то, что вы встречаете одного человека трижды: сначала — когда он для вас ничего не значит, потом — когда вы не готовы, и в конце человек станет важным и ваши судьбы переплетаются.       Приходится на собственном опыте доказывать эту истинну.       Его глупые подкаты снятся ей в кошмарах, и у неё от них жуткое несварение поначалу. Ей не один раз хотелось занести его контакт в чёрный список. Потом они кажутся ей даже… милыми? Какой ужас, она деградирует.       Шиничиро правда надёжный, милый и добрый. Да, немного глупый, но он умеет любить. Возможно, из-за этого Судьба и посчитала его отличным кандидатом? Чтобы он показал, как нужно.       Во рту скапливается желчь. Страшно представить, как сильно бы она сломалась, если бы его не стало. Страшно, если бы на шум вышел он, а не она.       В руках горят уши незадачливых воришек, потому что она их выкручивает со всей силы. Мальчишки неприятно шипят, дёргаясь в разные стороны. Но её хватка крепче.       Это же надо было додуматься…       — П-пусти, дура!.. — Один из них дёргается слишком сильно, из-за чего приходится ударить того ногой под коленку. Он неэстетично валится на грязный пол, собирая коленями всю пыль. Второй брюнет затихает, нервно сглатывая слюну, наблюдая, как его друга берут уже не за ухо, а за загривок.       И вот это главная заучка семьи Канеширо?..       — Цыц, — Спиной чувствуя прожигающий злой взгляд, Кейске внезапно хочется оказаться на другом конце Токио, если не Японии, чтобы его избежать. — Вы чё, два олигофрена, собирались обокрасть братца вашего любимого Манджиро?       Оба мальчишки застывают, будто статуи. Медленно, словно в плохом фильме ужасов, они поворачивают головы в её сторону. Ужас, паника и осознание масштаба собственной глупости читались в их взглядах настолько отчётливо, что Ёхей едва не фыркнула.       Их бы, по-хорошему, полиции сдать, а одного вообще на несколько месяцев под бдительный присмотр дядечек в белых халатах и волшебных пилюль. Потому что тихий бубнеж явно нездоровый. Ещё и булькает из-за несломанного, но явно повреждённого носа. И если у всех по-разному фляга свистит, то вот у этого пациента она свистит в сторону диспансера для душевнобольных.       Будут вместе лежать на соседних койках, какая прелесть.       — Чего?! — первым не выдержал Кейске, дёргаясь, но её хватка на ухе только усиливается, заставляя того болезненно зашипеть.       Казутора тоже пытается высвободиться, но, почувствовав её руку на загривке, быстро передумывает.       — Да мы не… — начинает он, но осекается под её прищуром.       — Ага, конечно. — Она наклоняется чуть ближе — так, что её голос становится угрожающе низким. — Вы вообще думали, что делаете? Обокрасть мастерскую Шиничиро? Серьёзно?       — Мы не знали, что это его мастерская! — выплёвывает Баджи, снова дёргаясь.       — Ага, а табличку «S&S Motors» вы просто не увидели? Кейске, купи очки. — Ёхей качает головой, крепче скручивая его ухо, отчего тот взвизгивает. — Да даже если бы это был кто-то другой — вы совсем идиоты?       Казутора нервно сглатывает, впервые выглядя по-настоящему обеспокоенным.       — Мы просто… просто хотели подарить Майки классный байк… — мямлит Баджи, но под её взглядом замолкает.       — Серьёзно, Кейске? — Ёхей скептически смотрит на лохматого брюнета. — Ты же вроде не полный кретин.       — Я-то нет, а вот он… — Баджи дергает головой в сторону Казуторы, но тут же вскрикивает, когда она снова скручивает ему ухо.       Нет врага хуже, чем союзник-долбоёб.       — Замечательно. — вздыхает. — И что теперь с вами делать?       Мальчишки переглядываются, будто уже готовясь к худшему.       Да уж, лучше бы гонку выиграли другие сперматозоиды.       Она делает вид, что задумывается, и замечает, как они оба замирают в ожидании приговора.       — Давайте так, — медленно говорит Ёхей, отпуская ухо Кейске, но не разжимая пальцев на загривке Казуторы. — Я вас больше здесь не увижу. Вообще.       — Клянёмся! — выпаливают они хором, даже не пытаясь спорить.       — И если ещё хоть раз попробуете провернуть что-то подобное, — она медленно ослабляет хватку, выпуская Ханемию, — я лично сделаю так, что ваши жалкие попытки стать бандитами закончатся раньше, чем начнутся.       Два подростка дружно кивают, а потом, как по команде, срываются с места и бегут, поднимая пыль.       Ёхей смотрит им вслед, а потом выдыхает, позволяя себе на мгновение закрыть глаза.       Если бы что-то пошло не так… Если бы Шиничиро вышел вместо неё и оказался здесь в неподходящий момент…       Она сжимает кулаки.       Ей бы тоже месяцок в закрытой комнате с мягкими стенами полежать — в лучшем случае. А может даже два…       Да, хорошая идея. Можно вернуться к ней, когда Ёхей выспится.       Та уже сделала шаг к лестнице, собираясь подняться в свою комнату, но внезапно вспомнила…       Чёрт.       Эти два идиота ведь сломали цепь с замком на чёрном ходе.       Она застывает на месте, тяжело выдыхая. Отлично. Прекрасно. Ещё и это.       Разворачиваясь пятками уже чёрных носков, Ёхей быстрым шагом идёт к задней двери, оглядывая повреждённый замок. Цепь валяется на асфальте, бесполезной грудой металла, а сам замок сорван с креплений.       Она медленно прикрывает глаза.       Придурки. Придурки. Придурки.       И ведь если она сейчас просто оставит это как есть, первым, кто сюда заглянет, будет ещё один ворюга, только, возможно, уже с пистолетом. Тот обязательно поднимет кипиш, начнёт ей угрожать, а она не сдержится и это самое оружие любовно засунет ему в глотку. Причём ректально. А на такой шум обязательно спустится Шиничиро и застанет эту увлекательную… живопись.       А это последнее, чего Ёхей хочет.       — Великолепно, — бормочет она себе под нос, нагибаясь, чтобы поднять цепь.       Она прикидывает, что можно сделать. Конечно, проще всего будет купить новый замок, но прямо сейчас ей нужно хотя бы временно закрыть вход, чтобы не привлекать лишнего внимания.       Идеи в голове перебираются одна за другой, пока, наконец, она не решает: привязать, как есть, и зафиксировать чем-нибудь подручным.       Быстро оглядевшись, Ёхей замечает моток проволоки на рабочем столе и хватается за него, начиная закреплять цепь так, чтобы снаружи никто сразу не понял, что замок сломан.       Когда она заканчивает, то отступает назад, оценивая свою работу.       На первый взгляд — вполне прилично. По крайней мере, на ближайшую ночь хватит.       Удовлетворённо кивая, Ёхей медленно выпрямляется и стряхивает с рук металлическую стружку. Теперь можно точно подняться в комнату и, возможно, доспать часиков четыре. Или пять. Или повезёт — и её не разбудят очередные идиоты — и она сможет до одиннадцати смотреть радужные прогнозы по собственным покерным ставкам. Кажется, последние трусы она ставила на зеро.       Крупье почему-то смутно напоминал знакомого Шиничиро.       Как тесен мир, как тесен мир…