Похорони меня на цветочном поле

10 августа, воскресенье, 2003

             Сон был ярким, нелепым и абсолютно бессмысленным: она бегала по студии в костюме гигантского осьминога, вела себя как ведущая с идиотскими шутками, а публика — все до одного с лицом мелкого Манджиро — раз за разом хохотала, указывая на неё пальцем. Кто-то из жюри — похожий на пьяного хозяина лапшичной — ставил ей «десять из десяти» и кричал в мегафон: «РАКУШКА ГОДА!»       Сквозь этот карнавал абсурда в сон медленно проникают реальные звуки: тихий грохот посуды, скрип половицы на кухне, лёгкие шаги — сдержанные, почти неслышные, Шиничиро старается не разбудить её. Девушка не открывает глаз, но спиной чувствует, как парень останавливается у дверного проёма, смотрит на неё тёплым, нежным взглядом.       И тут раздаётся резкий, трескучий рингтон. Из приоткрытого окна доносится раздражённое:       — Да что ж ты, бля… Чё за очумелые ручки это сделали, господи боже…       Ёхей приоткрывает один глаз, перевернув подушку холодной стороной вверх.       «Да, взламывать замки у меня получается лучше, чем их чинить».       А вообще, ну вас нахер, неблагодарные.       Она зевает беззвучно, ныряя в холод подушки, и лениво подтягивает на плечо одеяло, сбившееся к пояснице. Телефонный разговор уходит куда-то в сторону, будто становится частью сна. Шиничиро что-то отвечает, тихо, сдержанно, с ноткой усталости. Не выспался.       Щелчок двери. Возня на кухне продолжается, теперь уже вполголоса — приглушённые мужские реплики, иногда проскакивает имя Изана. Кто это? Ёхей всё это воспринимает как фоновый шум.       Выматывающий вчерашний день, абсурдная ситуация ранним утром — этого уже достаточно, чтобы снова провалиться в сон. Тот же карнавал, та же студия, только теперь она не осьминог, а морская ракушка в платье haute couture, и судьи спорят, стоит ли отправить её на подиум в Париж или сразу в музей современного искусства.       За кулисами судачат члены жюри — у одного вместо головы баранья ножка, у другого — задом наперёд надетая каска. Один из них заявляет, что «эта ракушка слишком концептуальна», и ставит девять с половиной баллов только потому, что «у неё взгляд дикий». Ёхей пытается возразить, но из горла вырывается лишь призыв к Шиничиро сварить ей удон.       — …не, Изана, говорю тебе, не знаю, что за чертовщина с замком, — доносится сквозь сон знакомый голос. — Давай позавтракаем, потом спущусь и гляну, никуда он не денется.       Изана? Странное имя. Или она его уже слышала?.. Всё мешается в голове: имя, удон, костюм осьминога, мягкие подушки, голос Шиничиро, запах мыла и пыли…       Сон кроет с новой силой — тяжёлый, густой, как ватное одеяло. Последнее, что она успевает уловить, прежде чем провалиться окончательно, — это негромкий смех Шиничиро, тёплый и почти родной.       Так и засыпает, всё ещё в ракушечном платье, на подиуме из песка, под аплодисменты из-за кулис.

***

      Ёхей просыпается не сразу — сначала просто переворачивается на другой бок, щурясь от света и утыкаясь лицом в подушку. Но затем в воздухе улавливает знакомый, терпкий запах, с горчинкой. Табак.       Ёхей медленно приподнимается, выглядывая в окно. На улице, у стены мастерской, стоит Шиничиро. Курит. Растрёпанные волосы, тень на щеках, сигарета в пальцах. Дым медленно ползёт вверх, размывая тень проулка.       Она потягивается, зевает в кулак и протирает глаза.       — Оп-оп… курить-курить… — бормочет себе под нос, с хрипотцой. Лицо у неё ещё сонное, волосы растрёпаны, но настроение вполне бодрое.       Носки — один в ноге, второй где-то у изголовья. Первый слетает в угол, второй летит за ним. Кроссовки — на босую ногу, в спешке, шнурки болтаются. Ничто и никто не помешает ей скурить первую сигарету за несколько дней. Даже грязные зубы.       Резво спускается по лестнице, открывает дверь резко — со шлепком, который обязательно сопровождает драматические появления.       Шиничиро дёргается от неожиданности и едва не глотает дым, закашливаясь.       — Господи, — сипло выдыхает, — ты как хоррор-версия Белоснежки, только без леса.       Ёхей фыркает, подходит ближе и на автомате тянется к пачке у него в кармане. Ещё бы вспомнить, к кому она так же лезла в карман за халявными сигаретами.       — Делись. Утро требует никотина.       Шиничиро с тоской смотрит на свою наполовину полупустую пачку, но покорно вытаскивает сигарету и засовывает ей в зубы, как будто вручает трофей. Ёхей уже копается по карманам, причём чужих — находит зажигалку где-то в заднем, не обращая внимания на шокированный взгляд на макушке, зажигает с первого раза, делает глубокую затяжку и прикрывает глаза.       — А-а-а… — выдыхает с наслаждением, глядя на солнце, которое только-только вылезло из-за крыш соседних зданий. — Теперь можно жить.       Они стоят бок о бок. Солнце неторопливо крадётся выше крыш, греет бок стенки мастерской. Ёхей ковыряет подошвой землю, потом поворачивает голову:       — Изана — это кто?       Шиничиро моргнул.       — Ты имя услышала, да?       — Ну не глухая ж. Кто такой? Почему под утро решил к тебе ломиться?       Сано выдыхает сквозь ноздри, сигарета почти догорела.       — Младший брат. Ну, почти. Он скорее Эме родной, а Эма, как, наверное, знаешь, сестра мне по крови. Долгая история. Пришёл повидаться. Увидел, что замок кто-то пытался починить, понял, что кто-то ломился — и устроил драму.       Ёхей тихо хмыкнула.       — Ну, а чего. Реакция адекватная. К тебе реально ночью кто-то пытался вломиться. Вернее, не кто-то, а… — она сделала паузу, затягиваясь, — Кейске с Казуторой. Пришли, прикинь, байк умыкнуть. Для Майки.       — Что? — резко поворачивается к ней. Какой-то странный чёрный блеск заставляет Ёхей слегка прищуриться. — Ты серьёзно?       — Ну да. Один уже полез к CB250T. Почти схватился, но я им устроила утреннюю зарядку. Один теперь с разбитым носом, а второй с набухшим ухом.       Потому что тот, кто замахивается болторезом на приличных людей — получает больше всех.       Как ни в чём не бывало добавляет:       — Я же вроде у тебя ночевала, значит, временно отвечаю за имущество.       Шиничиро проводит рукой по лицу, выдыхая.       — С тобой точно не соскучишься.       — Замок теперь действительно лучше поменять. А ещё лучше установить сигнализацию или нанять кого-то из охранной фирмы. И кофе. Я хочу кофе. — Девушка бросает окурок в жестянку и разворачивается к мастерской. — И завтрак.       — У меня ещё остались лапша и яйца.       — Годится, — хмыкает через плечо и исчезает в проёме двери.       Шиничиро смотрит ей вслед, качает головой, едва сдерживая улыбку. Медленно тушит сигарету, будто давая себе время прийти в себя, и проходит внутрь.       Гулко щёлкнула дверь, следом — шаги по кухонному полу. Послышался звон кастрюль, бормотание под нос и шорох упаковки лапши — он явно собирался выдать максимум, на который способен в условиях спартанского холостяцкого быта.       Ёхей, не торопясь, прошла в ванную. Открыла шкафчик над раковиной, посмотрела — мимо. Второй — только пена для бритья, почти пустая. Задержала взгляд на старом зубном стаканчике с единственной щёткой — щетина растопырена в разные стороны, как будто ей не зубы чистили, а унитаз шлифовали.       — Ну, здравствуй, реальность, — пробормотала себе под нос, выдавливая немного мятной пасты на палец.       Мятно-соленый привкус быстро прогнал остатки сна. Она чистила зубы как могла, периодически вскидывая брови на отражение в зеркале. Волосы напоминали стратегически важную точку, которую захватил ураган. Она пригладила их ладонью — и на этом остановилась.       Когда вернулась на кухню, Шиничиро уже ставил на стол тарелку с лапшой, в которой среди прочего плавали кусочки яйца и зелёный лук — видимо, где-то в недрах холодильника он таки откопал его.       Ёхей открыла ящик у стола, шаря в нём одной рукой среди всяких болтов, бумажек, зарядок и скрепок. Вскоре её пальцы нащупали лёгкую, шершавую бумажку. Она выудила её на свет — оказалось, что это чистая хаси, ещё в упаковке.       — А ты, оказывается, не совсем безнадёжен, — хмыкнула она, одним движением скручивая волосы в небрежный пучок и закрепляя его. — Теперь хотя бы не лезут в еду.       Села. Взяла палочки, сказала в сторону лапши с приличием, будто по учебнику:       — Итадакимас.       Шиничиро сел напротив, потягивая кофе и наблюдая, как она методично втягивает лапшу, будто не ела неделю. Ёхей замечает его взгляд, моргает и немного откидывается назад, всё ещё жуя:       — Что такое? У меня что-то на лице?       — Вкусно? — спокойно, с лёгкой улыбкой.       Она смотрит с прищуром, будто оценивает его намерения.       — Приемлемо, — говорит наконец, и тут же снова берёт немного лапши. — Я бы сказала «неплохо», но тогда ты просто лопнешь от гордости.       Шиничиро хмыкнул и чуть наклонился вперёд, облокотившись на стол.       — Ты вообще в курсе, что у тебя талант рушить мужскую самооценку? — сказал он, наблюдая, как она ловко подхватывает кусочек яйца.       — Пожалуй, оставлю это без ответа.       Ёхей продолжала есть, сосредоточенно подцепляя лапшу, когда дверь на кухню с резким стуком распахнулась.       В проёме появился подросток — на вид младше неё года на два. Его внешность сразу бросалась в глаза: белёсые волосы, будто выжженные солнцем, странно контрастировали со смуглой кожей. Глаза — фиалковые, нереально светлые, как будто отфотошопленные. Он застыл на пороге, уставившись на неё с удивлением.       Затем взгляд скользнул по ней сверху вниз — на лохматые волосы, закреплённые хаси в пучок, бледное лицо, задранную штанину джинс, босые ноги. Выражение лица постепенно перешло от удивления к откровенному неодобрению, будто её только что извлекли из мусорного бака и усадили к столу.       — А ты ещё кто? — Голос недовольный, с вызовом. Ёхей сразу почувствовала, как этот тон её раздражает. Да и что вообще она сделала этому Маугли, что тот так недоволен. Семью вырезала или крекер последний съела?       Прежде чем Ёхей успела ответить, отозвался Шиничиро:       — А, Изана-чан, это Ёхей-чан. Моя… девушка?       Секунда тишины, во время которой Изана только сильнее нахмурился.       Ёхей, не поднимая глаз от тарелки, продолжала жевать, будто бы задумалась. Потом спокойно подняла взгляд на Шиничиро и, прожевывая, лениво выдала:       — А чё ты на меня так удивлённо зыркаешь? После всего, что между нами было, ты вообще обязан взять ответственность и жениться на мне.       Изана заморгал. Раз, другой. Похоже, мозг у него на секунду завис, обрабатывая полученную информацию.       Завис и Шиничиро, удивлённо уставившись на неё.       — Разговор у вас, конечно, очень интересный, так бы и продолжила слушать, но я пожалуй, в душ. — Отставила пустую тарелку в сторону. — Есть сменная одежда?       Шиничиро моргнул, будто только что вышел из транса, и машинально кивнул:       — А… да. Посмотри в нижнем ящике комода в спальне. Там вроде были старые футболки и шорты. Что-то точно найдёшь.       Ёхей встала, по пути вынув из волос палочку, чтобы положить её на подоконник.       — Если там будет что-то с тупым текстом, то я на улицу не выйду, — предупредила, проходя мимо Изаны. Тот инстинктивно посторонился, будто мимо него прошёл человек без определенного места жительства. По крайней мере, об этом говорил горящий недовольный взгляд.       — Если не найдёшь, можешь взять мою рубашку, — крикнул Шиничиро ей вслед.       — Обязательно, — донеслось уже из спальни.       Изана, всё ещё стоя у двери, повернулся к брату, прищурился.       — Так она твоя… — неопределенно махнул рукой, — девушка?       Шиничиро пожал плечами, но в уголках губ мелькнула глупая улыбка.       — Какой ужас. Ты слишком безнадёжен.       — Да в смысле?..

***

      Ёхей хочется удавить Изану в первые пять минут их совместного времяпрепровождения. Она жалеет, что его мать не сделала этого ещё в тот момент, когда он родился. Столько ненавистных взглядов, колких слов и недовольных фраз давно не приходилось слышать. Это же сколько говна в человеке, что тот радостно делится им с окружающими. Такой щедрый мальчик, какая прелесть.       Щипает его за бок в наиболее острый припадок.       — Ебало попроще.       Тот кривится на её насмешливую улыбку. Дёргается, с явным отвращением отодвигаясь, будто она не ущипнула его, а плеснула в лицо помоями.       — Сука бешеная.       Ёхей бы ещё ему руку отгрызла, чтобы неповадно было тянуть свои культяпки в ответ.       Шиничиро то ли строит великого слепого, то ли действительно ничего не замечает. Чинит себе дверной замок и чинит. Колдует над ним, сверяет что-то с чертежом или инструкцией, полузасунутой за ремень. У него лицо спокойное, даже довольное — занят делом, не до их мелких войн.       Ёхей ещё раз щипает рядом стоящего подростка в одно и то же место, отчего тот шипит.       — Я в магазин схожу, — говорит, бросив короткий взгляд в сторону сидящего на корточках Сано. — В холодильнике, между прочим, всё из съедобного закончилось, кроме яйца.       Уже тише добавляет так, чтобы услышал нужный человек:       — У Изаны и того нет.       — Да иди уже, — цедит упомянутый, потирая ушибленное место. — Надеюсь, по пути тебе в голову прилетит кирпич. Может, мозги встанут на место, если они есть, конечно.       Ёхей закатывает глаза так, что видно почти весь белок, и медленно, нарочито грациозно поворачивается к двери.       — Собакам слова не давали, — шепчет сладко, почти весело, не оборачиваясь.       — Идиотка, — слышится уже ей в спину, но она только хмыкает, выходя на улицу.       Солнце бьёт в глаза, воздух тёплый и пыльный. Где-то вдалеке сигналит автомобиль, ворон кричит с проводов. Шагает прочь, прикидывая, сколько ей нужно купить, чтобы остаться в квартире хотя бы ещё на сутки без убийств.       А кофе, да. Кофе первым делом.       Она идёт по улице неспешно. Кроссовки на босу ногу немного натирают, но это не мешает, а скорее бодрит. В голове — список из «самого необходимого плюс что-нибудь приличное», потому что, как ни крути, а за ночлег и завтрак надо бы отблагодарить.       Пока идёт, вытаскивает из кармана мятые купюры. Денег вроде и немного, но хватает — можно даже взять кусок мяса, пусть и самого простого.       — Хозяйственная я баба, — тихо фыркает себе под нос.       В магазине хватает лапшу, зелёный лук, яйца, кофе, хлеб, пачку маринованного дайкона, и после недолгих раздумий — упаковку куриных бёдрышек. Кассир вежливо улыбается, видимо, ожидая вежливости в ответ. И кто она такая, чтобы рушить надежды бедного студента?       Когда возвращается, солнце уже припекает прилично. На заднем дворе слышны звуки: глухое цоканье металла и редкие реплики — Шиничиро всё ещё возится у чёрного хода. Похоже, замок оказался капризным.       Поднимается обратно, открывает дверь ногой, вынимает продукты из пакета, лениво перекладывая их в холодильник. Остатки сна, раздражение от Изаны, солнечное тепло — всё это как будто уходит на задний план. Наступает то самое редкое состояние, когда вокруг спокойно. Почти уютно.       Но покой, как известно, вещь недолговечная.       Из заднего кармана джинс вдруг прорывается дурацкий рингтон — нарочито визгливый, навязчивый, с ноткой безвкусицы. Именно такой она когда-то поставила на брата, чтобы отличать от прочих. Задумка сработала: телефон вопит так, что хочется немедленно выкинуть его в окно.       Ответить успевает только на втором гудке:       — Чего надо?       — Срочно домой, — говорит брат, без лишних предисловий. — Батя в ярости. «Рвёт и мечет» — это, пожалуй, слабо сказано. Сказал, если тебя не будет в течение часа, поедет за тобой сам.       Какая удивительная наглость. Беспокоится, хрен старый?       Хмурится, отходит ближе к окну, чуть прикрывая ухо ладонью, чтобы лучше слышать.       — Он что, опять нашёл твои фотки с фейспейнтом?       — Нет. И когда ты вообще об этом позоре забудешь? — на том конце провода слышится тяжёлый вдох. — Матушку этой ночью увезли в больницу. Он ничего не скажет, пока ты не приедешь.       Ёхей закатывает глаза, тихо выдыхает. Едко цедит:       — Отлично. Просто идеально.       — Ты где вообще?       — У Сано. Скоро буду.       Сбрасывает звонок, глядит на телефон пару секунд, будто надеется, что тот сгорит в руке от её взгляда. Потом резко разворачивается, спускается по лестнице.       На первом этаже мастерской тепло от солнца, пахнет металлом и чем-то обжитым. Шиничиро, присев на корточки, любуется проделанной работой.       — Ну что, теперь к вам точно не проберётся никто, кроме разве что тараканов-ниндзя, — замечает она, когда ступает на последнюю ступень.       Шиничиро поднимает голову, отбрасывает отвёртку в ящик и улыбается. Улыбка у него спокойная, немного усталая.       — Ты уходишь?       — Ага. Экстренный семейный сабантуй. Отец требует моего присутствия лично, иначе обещал устроить побоище в стиле феодальной Японии.       Шиничиро хмыкает, встаёт, вытирает руки тряпкой.       — Подожди, сейчас переоденусь и поедем, — бросает через плечо и уходит вглубь мастерской.       Ёхей остаётся на месте, лениво наблюдая, как ткань комбинезона обтягивает стройную фигуру. Не то чтобы она засматривалась, просто... взгляд сам скользнул. Чисто эстетический интерес. Да.       Она кивает, когда Сано возвращается уже в привычной белой футболке и джинсах.       — Только не подвози к самому дому, ладно? Лучше за пару кварталов высади. Не хочу, чтобы отец тебя увидел и потом выслушивать лекции о соблюдении морали и приличий.       — Понял, — усмехается он, подходя к байку и протягивая ей шлем. — Держи.       Ветер обдаёт лицо, когда они выезжают на улицу, и на какое-то время всё вокруг стирается — остаётся только шум мотора и ровное дыхание впереди.       Шиничиро плавно поворачивал, лавируя между машинами, не говоря ни слова — и не надо было. Пару кварталов до нужной улицы пролетели незаметно. Парень сбавил скорость у одного из магазинов с закрытыми ставнями и остановился.       — Здесь подойдёт? — повернулся он через плечо, голос мягкий, почти заботливо укутывающий.       — Да, спасибо. — Девушка слезает, снимает шлем и протягивает ему обратно. Их пальцы случайно касаются, и Ёхей чуть отдёргивает руку. — И… за компанию тоже спасибо.       — Без проблем. — Он принимает шлем, его пальцы на секунду замирают на том месте, где до этого были её. Взгляд цепляется за изгиб её запястья, за легкий ветер, играющий в волосах. — Напиши, чем всё закончилось. Мне важно знать. Правда.       — Угу.       Он не трогается сразу. Следит, как она идёт прочь — запоминает походку, как ткань его рубашки (боже, на ней же его рубашка) колышется при каждом шаге. Даже запах — слабый, порошковый — всё ещё висит в воздухе.       Только когда Ёхей скрывается за углом, Шиничиро разворачивается и уезжает обратно. Но в зеркале он ловит себя на том, что всё ещё ищет её силуэт — будто боится, что если не запомнит всё до мелочей сейчас, она исчезнет навсегда.       А ещё у него есть небольшие планы на этот вечер: поговорить с Баджи и Ханемией, любезно объяснив, какими последствиями чревата их необдуманная выходка. Даже если его душа не пострадала — на их же счастье — то это не значит, что не пострадают они. Потому что за свои слова Изана уже получил.

***

      Калитка захлопнулась за спиной, когда девушка поднялась по ступенькам на крыльцо. Дверь распахнулась почти сразу — словно её ждали.       На пороге — отец. Мрачный, с тенью усталости под глазами. Один взгляд — и Ёхей поняла: злой, как чёрт. Как бы иронично это ни звучало.       Он окинул её взглядом сверху вниз. Глаза сузились.       — Это у тебя что за тряпьё? — бросил резко, кивнув на рубашку.       Ёхей кинула взгляд на ткань. Немного мятая, с мужского плеча, но в целом очень приличная. Она пожала плечами, будто это неважно:       — Я же сказала. Ночевала у подруги.       — У подруги? — Голос сразу стал тише, злее. — Вот такие у тебя подруги, да?       И прежде чем она поняла, к чему всё идёт, — пощёчина. Щека вспыхнула, а перед глазами чуть потемнело.       — Смотри в глаза, дрянь! — рыкнул он. — Ты хоть понимаешь, что наделала?       Ёхей молчит. Сжимает кулаки, но не отводит взгляда.       — Мать из-за тебя в скорую вчера попала. Давление скакнуло. Врачи еле успокоили. — Он говорил жёстко, без пауз, как будто сам себя подгонял, чтобы не сорваться. Но потом всё же не выдержал — резко, грубо, выстрелом в лоб: — Она беременна.       Наступила тишина. Гулкая, липкая, давящая. Как будто воздух натянулся, грозясь вот-вот лопнуть.       Ёхей стояла с выпрямленной спиной, будто удар пришёлся не по лицу, а по позвоночнику. Слова не сразу дошли — оттолкнулись от барабанных перепонок, расплескались в голове, но смысл не пришёл.       — Что?.. — переспросила она почти шёпотом. Голос прозвучал так, будто школьница сама не до конца верила, что заговорила. Беременна. Беременна… Беременна.       Слово эхом стучало в висках. Гулким и чужим.       — Ты… серьёзно?.. — Голос предательски дрогнул. Ёхей прикусила губу, отвела взгляд. Сердце, казалось, сжалось в стальные тиски. Не от счастья — от вины, обиды, недосказанности.       Отец только фыркнул, обернувшись, будто не хотел больше ничего объяснять.       Ёхей дёрнулась. Хотелось кричать, оправдываться, ударить — или просто исчезнуть. Но она стояла. Сжав кулаки. Сжав челюсти. Сжав всё, что только могла, чтобы не сломаться.       Потому что сломаться сейчас — значило признать себя виноватой. А разве она была?             — Ты слышала. У неё полтора месяца. И ты своим побегом чуть не угробила и её, и дитя. — Он отступает в тень коридора.       А я разве не твоё дитя?       В голове звенело от удара, щека горела. Тело боялось ярости отца, но разум понимал: единственное страшное, что он сможет сделать, — это её убить. А помирать она не собиралась.       Ёхей делает шаг назад, спиной упираясь в перила крыльца. Сердце колотилось. Как будто сейчас в голове запоздало зазвучала сирена скорой помощи.       Отец не ответил. Только упрямо стоял в проёме двери, тяжело дыша. Держался.       Ёхей провела ладонью по лицу, потом резко отвела руку. Боль от пощёчины вернулась вместе с яростью.       — И это всё, да? — холодно спросила.       Он шагнул вперёд, но она тут же отступила. Между ними была дистанция. Снова.       — Я волновался за твою мать, — прошипел сквозь зубы. Слова звучали не заботой, а упрёком, как приговор. — За тебя тоже, между прочим. Ты даже не удосужилась…       — Я сказала, где буду! — перебила. — Ты думал, я на помойке ночую? Или опять не та компания? — в голосе с каждой фразой всё больше металла. — Знаешь, с чего у неё скакнуло давление? Может, не только из-за меня? Может, потому что ты тоже умеешь «поговорить»?       Он замер. И на мгновение действительно не знал, что сказать.       А Ёхей уже повернулась. Она не хотела заходить в дом. Не сейчас.       — Я не маленькая, — сказала она, не оборачиваясь. — Но спасибо, что напомнил, почему мне иногда не хочется возвращаться.       И с этими словами сошла с крыльца. Не бегом — шагом. Чётким, уверенным, хоть внутри всё и бурлило.       Пальцы в кармане нащупали мятую пачку сигарет. Зажигалка нашлась рядом. Всё это казалось таким обыденным, простым… и единственным, что сейчас могло дать ей хоть какую-то стабильность.       Идёт по тротуару, даже не задумываясь куда. Ноги сами вынесли её на ближайшую станцию метро. Через двадцать минут девушка уже сидела на лавке в парке, почти пустом — день будний, людей немного. Тихо. Только ветер шелестел листвой и где-то вдалеке щебетали птицы, будто в издёвку.       Ёхей достала сигарету, зажгла, сделала глубокую затяжку. Дым обжёг горло, но это чувство было к месту. Лучше, чем пощёчина. Лучше, чем вся эта херь с семьёй.       Девушка вскинула голову к небу, позволив пекучему солнцу согреть лицо. Всего несколько часов назад всё было прекрасно, а теперь — вот она, одна, раздражена и с сигаретой в зубах.       — Беременна… — пробормотала себе под нос. — Просто охренеть.       Снова затянулась. И снова. Хотелось выкурить всё сразу. Хотелось кричать.       А вдруг её опять просто… заменят?       Разве она это заслужила?       Но вместо ответа на этот вопрос Ёхей просто молчала. Парк вбирал в себя всё: злость, обиду, тревогу. И пока не наступит вечер, он станет её временным убежищем.       Пачка почти пуста. Одна сигарета осталась — та самая, на случай, когда уже совсем невмоготу. Ёхей щёлкает зажигалкой, вдыхает резко, как будто этим можно прожечь всё, что копится внутри.       Глаза щиплет, но не от дыма.       Парк вокруг зелёный и равнодушный. Люди идут мимо, смеются, кто-то ругается по телефону, дети носятся по дорожкам. И только она одна, будто прокажённая.       Неожиданно достаёт телефон. Нажимает на контакт «Рюи». Гудки. Один. Второй. На третьем — ответ.       — А? — неуверенный голос.       — В какой больнице мама? — голос у неё ровный, слишком.       — А… Сейчас скажу. — Слышно, как тот сползает с кровати, шарит по телефону или бумажке. — В Сэтагайя. Клиника Такаямы.       — Спасибо.       — Ты туда, что ли, собра?.. — пытается спросить он, но она уже сбрасывает.       Предпоследнюю сигарету тушит об урну, не докурив. И идёт — через парк, к станции метро. Ёхей знала, что поезда будут набиты людьми, что придётся стоять, что поездка займёт минут сорок, если не больше.       Но она едет. Потому что, если её мать действительно в больнице, она должна увидеть её сама. Убедиться…       А в чём?       Пока поезд скользит по подземке, Ёхей смотрит в мутное стекло, в котором отражается всё, кроме её самой. Мятая мужская рубашка, сбившиеся волосы, сигаретный запах, что впитал в себя воротник. Ей всё равно. По крайней мере сегодня.       У входа в больницу пахнет хлоркой и чем-то сладковатым, как в аптеке. Ёхей на секунду задерживается, как будто это может оттянуть то, чего ей совсем не хочется делать, — разговаривать.       Разговоры вообще не её сильная часть.       Заходит внутрь. Пара вопросов у стойки регистрации, взгляд на часы — и вот она уже едет в лифте на четвёртый этаж. Палата — в конце коридора, за дверью с табличкой «415».       Мать лежала на боку, оперевшись щекой о подушку. Волосы растрёпаны, под глазами — синеватые тени. Бледная, будто из неё выжали всё тепло.       Когда дверь тихо скрипнула, женщина приоткрыла глаза и, увидев дочь, попыталась улыбнуться.       — Ёхей… Ты пришла.       Девушка замирает на пороге, кулаки в карманах, подбородок чуть дрожит. Хотелось сразу выпалить всё — про отца, про пощёчину, про то, как он, не раздумывая, ударил её впервые в жизни. Хотелось услышать, что он неправ. Что мать скажет хоть что-то. Хоть кто-то.       Пожаловаться хоть кому-то.       Но стоило ей увидеть, насколько мама бледна и истощена, слова застряли где-то между рёбер. Вместо этого она шагнула ближе и неловко села на край кровати, не зная, куда деть руки.       — Почему ты мне не сказала? — хрипло спросила.       — Я… — Мать устало прикрыла глаза, на секунду будто утонув в воспоминаниях. — Я хотела быть уверенной. Срок-то ещё совсем маленький… Да и ты… — она на мгновение запнулась, — ты только начала выкарабкиваться. После всего… после того, что случилось. Я боялась, что это может тебя снова сбить с ног.       Пациентка смотрела в потолок, будто искала там правильные слова.       — Просто… я испугалась. Как мать. — Голос её дрогнул. — И, может, это была ошибка — молчать. Но я правда не хотела ранить.       Ёхей отвернулась и скривилась, глядя на капельницу. Прозрачная жидкость медленно стекала по трубке. Что это? Физраствор, витамины, успокоительное? Можно и ей такую поставить?       Пальцы сжались на колене — так сильно, что побелели костяшки.       — Знала бы… — голос хриплый, слабо дрожащий, — не ушла бы вообще. Не в такой момент.       И замолчала. Хотела бы сказать «прости», но это слово будто навсегда прикипело к гортани. Оно больше не принадлежало ей. Как и она самой себе.       — Не думай об этом, — тихо, почти умоляюще. — Это не твоя вина.       Ёхей резко повернулась, встретившись с матерью взглядом. Глаза — тяжёлые, бездонные, горящие отчаянием.       Давно пора сказать.       — Я изменилась. И не такая, какой ты меня знала. Не ждите от меня той девочки. Её больше нет.       Потому что она умерла.       Тишина обрушилась стремительно. Только где-то в палате щёлкнул аппарат, отмеряя капли. И вдруг — рука. Тёплая, дрожащая, упрямая. Пальцы матери легли поверх её кулака.       — Какая бы ты ни была, — голос сорвался, — я всё равно люблю тебя. Даже если ты изменилась… в такую сторону.       Господи, да в какую?..       Ёхей снова отвернулась. Потому что, если бы продолжила смотреть в эти чистые глаза на секунду дольше, сломалась бы. А ломаться во второй раз она не имела права.       Наступило короткое молчание. Мать вдруг нахмурилась, пристально глядя на дочь.       — Щека… у тебя красная. Что случилось?       Ёхей на секунду застыла, словно попалась с поличным. Потом резко закрыла глаза, выпрямилась.       — Да ничего… спросонья в косяк влетела. Бывает.       — Ё-чан… — Мать хотела сказать что-то ещё, но лишь тихо вздохнула.       Ёхей быстро перевела тему:       — Тебе что-то принести? Воды, журнал, может… сок?       Мать слабо покачала головой.       — Мне ничего не нужно. Просто посиди со мной ещё немного.       Она и остаётся. На час, может, два. Просто сидит рядом, иногда отвечая на редкие вопросы матери. Дышит ровно, смотрит в окно, слушает, как гудит капельница. Её упрямый пульс напоминает: всё это — реальность.       Мама дремлет. Ёхей не уходит — просто сидит, положив локти на колени и сцепив пальцы. Иногда выдыхает через нос, будто пытается вытолкнуть злость из груди. Ничего не выходит.       В какой-то момент достаёт из кармана телефон, включает беззвучный режим. На экране несколько непрочитанных сообщений — от Шиничиро, от Рюи. Читает, но не отвечает. Не сейчас.       Когда мама просыпается, то уже немного лучше выглядит — глаза чуть яснее, голос громче. Ёхей помогает ей немного приподняться, поправляет подушки.       — Мне пора, — наконец говорит она, вставая.       Женщина только кивает. Видно, что устала, но хоть цвет на лице появился.       — Позвоню вечером, — добавляет Ёхей. — Или зайду завтра.       — Хорошо, солнышко.       Она выходит из палаты, мягко прикрыв за собой дверь. Воздух в коридоре чуть прохладнее, пахнет стерильностью и старым кофе. Ноги выводят к выходу, но почти у самой стойки она слышит знакомый голос:       — Значит, даже не собиралась домой зайти?       Ёхей останавливается. Медленно поворачивает голову. Отец стоит у окна, руки скрещены, лицо — мрачное, как грозовое небо.       — Я зашла туда, куда действительно хотела, — отвечает она тихо, но чётко. — К маме.       — Ты же знаешь, что именно из-за твоей выходки ей стало хуже?       — Ты хочешь поговорить об этом? — она делает шаг ближе, глаза не отводит. — Я узнала, что мама беременна. Впервые. Из твоего рта. После того, как ты меня ударил.       Он морщится, будто не ожидал, что она об этом заговорит. Отводит взгляд, говорит уже тише:       — Не нужно было исчезать. Ты солгала мне.       — Я просто сказала, что буду у подруги. — Она усмехается криво. — И была. Это не повод распускать руки.       Отец молчит. Тяжело дышит, будто ищет оправдание, но не находит.       — Ты никогда меня не бил. Даже в детстве. А сегодня — пожалуйста. Потому что на мне мужская рубашка, да? — Ёхей наклоняет голову. — Это же важнее, чем то, что я в порядке, что я пришла?       Он не отвечает. Она делает шаг назад.       — Маме я позвоню. Её здоровье для меня — приоритет. А ты… — На секунду запинается. — Ты — нет.       И, не дожидаясь ответа, уходит вниз по лестнице. На улице шумно, солнце бьёт в глаза, но внутри всё глухо и холодно.       Воздух снаружи будто другой: более вязкий, пахнет раскалённым асфальтом, выхлопами и чем-то сладким от уличной лавки за углом. Ёхей идёт быстро, почти не разбирая дороги, будто надеясь оставить позади не только больничную стерильность, но и ту злость, что бурлит под кожей. В метро она садится на крайнее место у окна, вытягивает телефон, чтобы написать Рюи.

17:21

Ёхей:

      Я скоро буду. Не спрашивай. Просто налей мне чего-нибудь холодного.

      Ответ приходит почти сразу. 17:21 Рю: хорошо. ты в порядке?       Она не отвечает. Просто гасит экран и смотрит в собственное отражение в тёмном стекле напротив. Вид у неё усталый. И, чёрт подери, взрослее, чем хотелось бы.

***

      Через сорок минут Ёхей поднимается по знакомым, до скрипа родным ступенькам. Тепло асфальта ещё держится на подошвах кроссовок, липнет к пяткам тяжестью прожитого дня. Под пальцами — металл ключа, шершавый, чуть стёртый. Замок капризничает, поворачивается с усилием, будто упрямится: «Ах, явилась-таки…»       Дверь отворяется с привычным щелчком, и навстречу ей выдыхает прохлада. Запах кондиционера, чуть пластмассовый, вперемешку с остатками обеда и чем-то домашним — может, ванилью из стирального порошка, может, простым и дешёвым мылом из прошлого.       Рюи выглядывает из кухни — ложка в одной руке, чашка в другой. Волосы чуть растрёпаны, футболка висит как на вешалке. Он щурится, потом приподнимает брови:       — Ты как будто с притона вернулась.       Ёхей криво усмехается, сбрасывая кроссовки. Один ботинок попадает в стену с лёгким стуком. Ключи летят в миску у входа, но не попадают. Звенят на полу.       — Откуда такие слова знаешь, мелкий? — Она тянется, чтобы поднять связку, но бросает затею и просто идёт внутрь.       — Я не маленький! — возмущается Рюи, расправляя плечи. — Мне, между прочим, скоро двенадцать!       Ёхей замирает в дверях кухни, переводит взгляд на брата и наконец хмыкает:       — Прости-прости, — притворно поднимает руки в знак извинения. — Когда успел выкинуть свою коллекцию игрушечных машинок?       — Так, — младший брат упирает руки в бока и гневно топает ногой, как заяц. — Молчи и пей колу.       Ёхей смотрит на стакан, потом на брата. Лёд тихо звенит, как будто тоже участвует в этом семейном спектакле. Она берёт напиток, делает глоток и нарочито серьёзным тоном говорит:       — Окей. Но помни: я всё ещё знаю, где ты прячешь свои комиксы с голыми супергероинями.       — Это неправда! — взвизгивает он, моментально краснея. — Во-первых, они не мои, а Торы; а во-вторых, я их уже давно…       Осекается, понимая, что сам себя сдал. Ёхей смеётся — впервые за день искренне.       — Ладно, не бойся. Я никому не скажу… пока ты не забудешь помыть за собой тарелки.       — Шантажистка, — бурчит мальчик, уносясь обратно в свою комнату.       Ещё немного посидела, смотря в мутную гладь колы. Кубики льда уже почти растаяли, но холод всё ещё приятно покалывал язык.       В квартире повисла знакомая, почти домашняя тишина — с приглушёнными звуками из комнаты Рюи, где то ли шла видеоигра, то ли старое аниме. Еле слышно урчал холодильник. И вдруг снова стало легче дышать.       Встаёт, убрает стакан, машинально протирает за собой стол. В доме должна быть чистота, иначе тараканы заведутся. А она знает, о чём говорит.

***

      Горячая вода — первое настоящее утешение за весь день. Девушка долго стоит под струёй, закрыв глаза, позволяя жидкости стекать по затылку, по плечам, смывать с тела уличную пыль, боль, горечь от разговора с отцом и страх, что с матерью может случиться что-то худшее.       Но душ — не лекарство, а пауза. Через десять минут реальность снова дышит в затылок.       Ёхей заворачивается в полотенце, кидает одежду в корзину и, переодевшись, принимается за уборку — будто порядок во всём доме хоть как-то компенсирует хаос в голове. Разбирает книги на полке, вытирает пыль, меняет постельное, моет полы на кухне и пылесосит пушистый ковёр в зале. Суета — спасение.       Когда возвращается в комнату, телефон на зарядке мигает. Экран подсвечивается ровно в тот момент, когда она тянется к нему. Новое сообщение от: Мама       *Фото* — серое зернистое изображение УЗИ. Маленькое пятнышко в центре, обведённое врачом кружком.       Под фото — короткое сообщение: 18:23 Мама: Ты дома? Всё хорошо?       Она смотрит на экран несколько секунд. Грудь сдавливает то ли от тепла, то ли от вины.       Почти одновременно на экране появляется значок непрочитанных сообщений от Шиничиро. Она открывает их автоматически.       *Видео* — Изана, нахмуренный, почему-то с красным носом, с перекрещёнными руками сидит на диване и что-то бурчит под нос. В конце записи Шиничиро хохочет.       Подпись:       «Скучаем∠(ᐛ 」∠)_»       Ёхей на мгновение замирает. Потом выдыхает сквозь улыбку — усталую, но настоящую.       Сначала отвечает маме. Пальцы немного дрожат, будто перед экзаменом.

20:57

Ёхей:

Дома. Всё нормально, мам. Извини, что сбежала. Больше не буду.

      Долго смотрит на последнее предложение. Хотела написать просто «не беспокойся», но вдруг осознала — на самом деле, не хочет, чтобы всё повторилось.       Потом переключается на диалог с Шиничиро.

Ёхей:

21:02

Скучаете? Пусть он мне это лично скажет. А то весь кислый как лимон

(눈_눈).

      Пауза.       Потом быстро дописывает:

Спасибо за ночлег. И за свидание.

Следующее моя очередь выбирать.

      В конце концов, нужно же забрать у него свой топ и лифчик.       И только после этого бросает телефон обратно на кровать, садится рядом и смотрит в потолок. На душе чуть легче, но всё равно внутри колотится маленький мотор, который не знает, как тормозить.       Садится за стол, откидывает тетрадки, вытаскивает учебник. Взгляд скользит по строчкам, но в голове крутится одно и то же: Мама беременна. У меня будет сестра. Во второй раз.       Ёхей уверена в том, что будет девочка практически на сто процентов. Не то чтобы у неё провидцы в роду были. Возможно, где-то в седьмой коленной чашечке, но к её развитой интуиции они никакого отношения не имеют.       В последний раз она плакала возле могилы своей младшей сестры, когда та умерла от острого миелобластного лейкоза. Родители её даже не заметили: отец старался успокоить мать, которая надрывно рыдала, роя землю, крича, что ляжет рядом с доченькой. И вся близлежащая территория была усыпана календулой и маком.       Когда уставшую женщину удалось успокоить, и все ушли, Нана продолжала смотреть на надгробие, беззвучно плача.

Карен Роксана Мёрсер

20.08.1985 — 30.07.1999

      Пишет несколько строчек, зачеркивает. Начинает заново. Музыку включать не хочет: боится, что тогда всё сорвётся, пойдёт не по плану, и она в конце концов вылетит на улицу и вернётся только к утру. А сейчас нельзя.       Сейчас — надо просто сидеть. Просто делать уроки. Делать вид, что всё как обычно.       С каждой новой задачей или абзацем по истории Ёхей будто штурмует крепость. То не может сосредоточиться, то ловит себя на том, что перечитывает одно и то же предложение в четвёртый раз. Карандаш крутится в пальцах, потом оказывается во рту, потом снова в руке. Блокнот уже покрыт не цифрами, а стрелками, сердцами, случайными геометрическими фигурами и каракулями.       Она откидывается назад, глубоко вдыхает и пробует снова — решает пример по алгебре, на этот раз даже без ошибок. Записывает, ставит точку, и вдруг замечает, как сильно дрожит рука. Всё же стресс сказался.       Ставит локти на стол, лбом упирается в раскрытый учебник. Прямо посреди параграфа о феодальных отношениях. Очень в тему.       Так она сидит минуту, может две, пока внутри чуть не поостынет тупая тоска. Потом снова берётся за ручку. Стиснув зубы, пролистывает страницы, делает заметки. Пример за примером. Медленно, упорно. Будто пытается доказать самой себе, что она справится. Что у неё ещё есть контроль хотя бы над этим.       К вечеру её стол напоминает поле боя: листы со схемами и расчётами вперемешку с учебниками, закладками, пустой кружкой, на донышке которой давно остыло кофе. Глаза щиплет от напряжения, рука ноет от непривычной усидчивости, а голова гудит, будто из неё пытались выжать всё до последней капли.       Последнюю задачу Ёхей проверяет дважды. Потом откидывается на спинку стула, закрывает глаза и только тогда позволяет себе облегчённо выдохнуть. Легче не стало, но хоть часть дня потрачена не зря.       — Всё, — шепчет сама себе, медленно поднимаясь.       Из-под многочисленных тетрадок доносится тихий писк телефона — новое сообщение. Ёхей даже не спешит читать. Сейчас она заслужила пятиминутку в горизонтальном положении.       Та падает лицом в кровать, раскинув руки в стороны. Мягкая, тёплая, родная. Тело заливает усталостью, но где-то на фоне теплится мысль: несмотря ни на что, она справилась.       Окна почернели, за шторой клубились мягкие огни фонарей. Ни шагов, ни голосов, только редкий шум машин за окном и равномерный гул улицы.       Ёхей даже не помнила, как выключила свет. Просто в какой-то момент сон догнал её — не стремительно, не по-хищному, а будто ласково, осторожно обвил руками и увёл.       Она спит, свернувшись калачиком, как кошка, укрывшись пледом наполовину. Телефон остался на тумбочке, мигал экраном — то затихая, то вспыхивая — но её это уже не тревожит.       И вот странно: ей ничего не снится.       Ни голоса, ни лица, ни образа, ни намёка на прошлое. Пусто. Чисто. Спокойно.       И может, это и к лучшему. Потому что в такой тишине есть нечто целительное — будто на время ей разрешили просто жить. Без боли, без мыслей, без необходимости защищаться. Просто спать.       Хотя бы до утра.

***

11 августа, понедельник, 2003

      Утро понедельника. Ёхей поднимается с неохотой, быстро умывается, чистит зубы, переодевается в форму. Завтрак — наскоро, на автомате. Пара лишних секунд у зеркала — и в путь.       Первый урок проходит спокойно, почти сонно. Она даже успевает сделать пару записей в тетрадь.       Но на втором в класс заходит их классный руководитель. Все затихают.       — У нас новая ученица, — говорит он, отступая в сторону.       В класс заходит девушка с тёмно-красными волосами и гипсом на левой руке. В воздухе мгновенно слышится треск разбитых школьных правил: расстёгнутая верхняя пуговица рубашки, пирсинг в брови и ушах, пластырь на носу. Она окидывает класс равнодушным взглядом и останавливается у учительского стола.       — Это Сакамото Карин, — провозглашает классный руководитель. — Она перевелась к нам из Киото. Надеюсь, вы примете её дружелюбно.       Карин слегка кланяется, не убирая руку из кармана короткой юбки.       — Сакамото Карин, — говорит она. — Перевелась из школы в Киото. Люблю всё со вкусом клубники и просто ненавижу навязчивых и грубых людей. Надеюсь на вашу заботу. — И тон у неё больше насмешливый, чем вежливый.       Молчание.       Кто-то перешёптывается.       — Единственное свободное место — перед Канеширо-сан, — добавляет учитель и указывает на парту впереди Ёхей.       Сакамото идёт вперёд и цепляет взглядом её лицо. Ёхей в ответ молчит, чуть щурится, наблюдая за той, как за диким животным вблизи.       «Ну вот, — думает она. — Ещё одна маргинальная личность в моей жизни».       Карин села, не обращая внимания на взгляды со всех сторон. Шум в классе немного усилился — то ли из-за гипса, то ли из-за пирсинга, то ли потому, что посреди учебного года, тем более последнего, редко кто переводится просто так. Кто-то уже начал строить догадки, перешёптываясь за спиной учителя.       Ёхей наблюдала за ней, подперев щёку кулаком. Карин сидела, чуть ссутулившись, глядя в окно равнодушно, будто её совсем не касалось то, что она теперь в новом классе.       Урок продолжился, но внимание у всех — и у Ёхей тоже — держалось не на доске, а на новенькой.       В какой-то момент Карин вдруг обернулась, встретившись с её взглядом.       — Чё уставилась? — прошептала она небрежно, без особой агрессии, будто просто констатировала факт.       Ёхей на секунду задумалась, усмехнулась, и пожала плечами:       — Любуюсь. У тебя просто очень выразительная спина.       Карин моргнула, явно не ожидая такого откровения. Потом уголки губ дёрнулись:       — Извращенка.       «Эй, вообще-то я эротическая шутница!»              — Ага, та ещё, — спокойно согласилась Ёхей, не отводя взгляда.       Сакамото хмыкает, но теперь смотрит не в окно, а на доску, где учитель пытается объяснить новую тему по биологии.       Ёхей откинулась на спинку стула, уставившись в потолок.       «Понедельник только начался, — пронеслось в голове, — а день уже пошёл по дендро-фекальному принципу конструирования».       Потому что новенькая каким-то мистическим образом напоминает ей человека, которого она давно похоронила. И от этого противного чувства неприятно щемит в груди.       Урок тянулся медленно, словно кто-то нарочно растягивал время. Карин всё так же сидела, будто она здесь просто на передержке — не прижилась и не собиралась. Ёхей то и дело косилась на неё, но та, казалось, погружена в свои мысли. Иногда водила ручкой по полям тетради, иногда просто смотрела в окно. Гипс мешал писать, но та, похоже, и не особо старалась.       На перемене Карин встала, оттолкнув стул ногой. Прошла к двери, даже не оглянувшись на одноклассников, разглядывающих её с открытым любопытством. Кто-то что-то прошептал — Сакамото это услышала, но проигнорировала. Исчезла в коридоре.       Ёхей вяло доставала бутерброд из сумки — не хотелось сегодня идти в столовую — когда к ней подсела Юка, её одноклассница:       — Слушай, ты видела, как она на всех смотрела? Её будто вообще ничего не волнует.       — Может, и не волнует, — пожала плечами.       — А гипс? Как думаешь, это точно из-за травмы?       — А ты что, думаешь, последствия драки с самураем в Киото?       Юка прыснула со смеху.       — …у неё такая аура, знаешь? — Одноклассница понизила голос, будто боялась, что Карин услышит их даже через бетонную стену. — Как будто из манги про плохих девчонок. Типа: «Я одна против всех, но если тронешь — сам виноват», — прошептала, и, немного поколебавшись, добавила: — Ты вообще не думаешь, что она… ну… из этих?       — Из каких? — Ёхей лениво подняла глаза.       — Ну… сукэбан, — прошептала та насторожено. — Пирсинг этот, пластырь на носу и рука сломана. Да, юбка короткая, вдруг длинная в стирке? И ещё выражение лица такое, как будто она могла бы затушить сигарету кому-то в лоб — и не моргнуть.       Пожимает плечами — ну, а что ей ещё сделать — отпивая апельсиновый сок. Карин вызывала интерес, который она пока не хотела признавать. Потому что ещё одна проблемная личность рядом — это как ещё одна спичка в костре, который она и так с трудом держит под контролем.

***

      Звонок с последнего урока прозвенел с глухим облегчением. Ёхей быстро собрала тетради, всунула их в рюкзак и, не задерживаясь, вышла из школы. На полпути до дома тренькнул телефон — сообщение от Рюи. Рю: 16:34 зайди в магазин, возьми что-нибудь на ужин. лучше мясо и лапшу. и чипсики деньги отдам, отвечаю       Ёхей фыркнула, зная это эфемерное и лживое «отдам, отвечаю», но свернула в сторону ближайшего супермаркета. Шла быстро, уже представляя, как отбывает долг хорошей дочери и заваливается на кровать.       И только до магазина оставались считанные минуты, как её остановили резкие звуки из переулка — глухой стук, шорох, обрывистые выкрики.       Какая-то странная тенденция.       Ей ситуация вообще не нравится.       Ещё и один из голосов — резкий, сорванный, знакомый — заставил её раздражённо закатить глаза, спрашивая небо, за какие такие прегрешения ей досталось это дерьмо.       Она заглянула за угол.       Новенькая.       Куда же без киношных клише.       Прижата спиной к кирпичной стене. Рука, та, что без гипса — сжата в кулак. Перед ней трое парней, хоть и в форме старшей школы, но выглядящих старше — может, оставляли на второй год, раза четыре, — неприятно ухмылялись. Явно не чай собираются распивать.       — Эй! — голос Ёхей прозвучал чётко и звонко.       Троица обернулась.       — А ты кто ещё? — Один из парней скривился. — Её подружка?       — Нет, я просто люблю портить чужие планы. Особенно тупые.       Она бросила сумку на потрескавшийся асфальт, закатала рукава.       Кулак врезался в челюсть ближайшего парня с такой силой, что тот глухо стукнулся о стену спиной. Воздух вышел из его лёгких с громким «уф». Второй, не ожидая такой подставы, рванул вперёд, схватился за её руку — и мгновенно сгорбился, когда Ёхей вбила колено в его живот. Он осел, задыхаясь, хватая воздух, как рыба на суше. Третий оказался шустрее. Он попятился, потом резко метнулся в сторону, но реакция у девушки была как у животного: она подскочила, сделав подножку, и парень споткнулся, потеряв равновесие. Пока он пытался выпрямиться, Ёхей схватила его за воротник рубашки и врезала локтём по виску. Его закрутило, он вскрикнул и тут же схлопотал по носу точным движением ладони.       Уличные драки были тем занятием, которое ей давалось лучше всего. Даже лучше самобичевания. Когда всё стихло и троица в спешке уносила ноги, она выпрямилась и повернулась к Карин.       — У тебя что, встроенный магнит на неприятности? — прямо намекает на загипсованную руку.       Та молча смотрит на неё. В глазах — не страх, не благодарность, а злость.       — Я сама справилась бы, — выдохнула сквозь зубы.       — Ну конечно, — хмыкнула Ёхей, поднимая сумку. — Ждала удобного момента, чтобы огреть их гипсом?       Карин отвела взгляд, стыдливо поджимая губы.       — …Спасибо.       — Купи мне лапшу, — бросила девушка, уже разворачиваясь к выходу из переулка. — И будем квиты.       Они шли рядом, не спеша. Карин хромала слегка — возможно, где-то уже успела подвернуть ногу. Ёхей всё ещё чувствовала отголоски адреналина, как будто ладони горели от недавней драки.       — Это они тебе руку сломали? — спросила она, не глядя, просто чтобы нарушить тишину.       — Нет, — фыркнула Карин, поигрывая ремешком на сумке. — Какой-то гондон банановый. Случайно ему байк поцарапала, но я же извинилась! Прикинь, какой уёбок?       Ёхей застыла, глядя на неё через плечо, а потом хрипло хохотнула:       — «Гондон банановый»? Серьёзно?       — Ну, а кто он ещё? — Девушка закатила глаза. — С пидорскими серёжками и смуглый, как чёрт. Выглядел, как будто только с кастинга на клип вылез. Но ведёт себя — как быдло.       — Они все такие, — с усталой мудростью кивнула Ёхей. — Ты, надеюсь, в больницу поехала, а не сама гипс накладывала?       — Да куда мне, — Карин махнула рукой. — За свой счёт, кстати. Папа, как узнал, из-за чего я в больнице, аж побелел на несколько тонов. Хотел воспользоваться служебным положением, искать того ублюдка по записям с камер, но… мне хочется самой ему навалять.       Ёхей бросила на неё внимательный взгляд сбоку. Что-то в голосе Карин — в сдержанном огне, в том, как она не жаловалась, а просто говорила — напомнило ей саму себя. Или ту, кем она была раньше.       — Только не со сломанной рукой, — хмыкнула она. — А то снова будешь байки сочинять про падение с лестницы.       Карин фыркнула.       — В смысле? У меня был шикарный план: сказать, что спасала котёнка.       — И чё?       — Никто не поверил, — с кривой усмешкой выдохнула Карин.       Повисла тишина. Хорошо хоть не гнетущая, а просто приятная.       Карин вдруг чуть прищурилась, вглядываясь в профиль идущей рядом девушки. Будто только сейчас осознала что-то.       — Эй… а как тебя зовут-то?       Ёхей моргнула. Повернулась к ней вполоборота. На её лице мелькнула лёгкая тень недоумения.       Но новенькая смотрела в упор.       — Ёхей, — наконец сказала, почти шепотом. — Меня зовут Ёхей.       — М-м… — Карин кивнула, как будто пробовала имя на вкус. — Странное. Не очень тебе подходит.       Она усмехнулась и снова отвела взгляд, будто ничего важного сейчас не произошло.       — Да кто бы говорил.       Около перекрёстка девушки останавливаются. Дальше пути расходились.       — Ладно, я домой, — сказала Карин, перехватывая сумку с книгами здоровой рукой. — Ты… крутая, короче.       Ёхей останавливается вместе с ней, оглядывая дорогу и светофор, будто что-то пытается запомнить. Потом кивает, чуть опуская взгляд.       — До завтра, короче. — Машет на прощение новенькая и, развернувшись, уходит, оставляя после себя неоднозначный привкус знакомства.       Ёхей смотрит ей вслед, пока та не скрывается за углом, а потом глубоко вдыхает и почти неосознанно выдыхает:       — Странная ты, Сакамото.       Что бы это ни значило.

***

12 августа, вторник, 2003

      Утро снова началось с злобного писка будильника. Ёхей, не открывая глаз, наугад шлёпнула по телефону и только потом осознала, что это уже второй звонок. Поднялась с кровати без лишнего энтузиазма, умылась, собрала волосы в привычный небрежный хвост. Завтрак — пара тостов на ходу. Закинула в сумку тетрадь по химии и вылетела из дома.       В школе всё шло обычно: болтовня в коридорах, звонки, зевающие лица.       На втором уроке — литературе — Карин снова появилась в классе. На этот раз раньше, чем учитель, и с ухмылкой села за свою парту перед Ёхей.       — Доброе утро, телохранитель, — тихо бросила она через плечо. — Сегодня без приключений, обещаю.       Ёхей фыркнула:       — Раньше надо было об этом думать. И у нас тест будет.       Карин громко застонала, запрокидывая голову к потолку.       — Да чтоб тебя…       Учитель вошёл, разговор оборвался. Но через пару минут Сакамото снова слегка повернулась и почти шепотом добавила:       — А ты шаришь в литературе?       Канеширо скосила глаза на её профиль, приподняла бровь.       — Смотря для чего тебе это нужно.       Сакамото ухмыльнулась уголком губ, не отрывая взгляда от доски:       — Чтобы не облажаться, гений. А то с гипсом и так образ дурочки складывается.       Ёхей едва сдержала смешок.       — Не уверена, что проблема в нём.       — Да ну, я же серьезно, — прошипела Карин уже чуть громче. — Я вообще нихрена не читала. Там чё будет? Басё? Акутагава?       — Если повезёт — Харуки. Если нет — «Повесть о доме Тайра».       Карин резко выдохнула:       — Лучше б я ногу сломала. Так бы в школу не надо было переться.       Ёхей фыркнула и, не глядя, сунула ей листок с кратким конспектом.       Карин уставилась на неё так, как будто та только что протянула ей билет в рай.       — Ты… ты что, реально готовилась?       — Нет, блять, это план перехвата школы.       Карин тихонько хихикнула, прижимая листок к груди, будто оберег. А учитель как раз начал раздавать задания, и разговор растворился в шорохе бумаги и скрипе ручек.

***

      Ёхей открыла дверь на крышу и шагнула наружу, чувствуя, как дневной свет тут же ударил по глазам. Сверху дул лёгкий ветер, и гул школьной суеты стих за бетонной перегородкой. Здесь, на крыше, было тихо. Идеальное место, чтобы выдохнуть.       Она не собиралась есть — просто хотелось немного тишины и никотина. Вытянула из кармана мятую пачку и, убедившись, что осталась всего одна сигарета, закурила. Сделала первую затяжку и, прикрыв глаза, позволила дыму выскользнуть наружу вместе с напряжением.       Шаги за спиной она услышала не сразу. Повернулась на звук — и, конечно, там стояла Карин. Куда же без неё.       — Ты за мной увязалась? — прищурилась.       — Ну… — Карин потянулась, облокачиваясь на ограждение рядом. — Мне тут понравилось вчера.       Ёхей молча затянулась.       — Дашь сигаретку? — спросила Карин, будто между делом.       — Последняя, — пожала плечами Ёхей и, поколебавшись, протянула ей свою, — держи, если не брезгливая.       Девушка взяла сигарету не обращая внимания на последнюю реплику, поднесла ту ко рту, глубоко вдохнула — и сразу закашлялась.       — Кха-кха, ёмаё какие крепкие…       Ёхей откидывается спиной на холодные перила, чуть улыбается, глядя на то, как Карин с прищуром изучает сигарету, будто та вот-вот укусит её в ответ.       — Если не куришь, то зачем взяла сигарету, дура? — спрашивает она насмешливо.       Карин потирает грудную клетку, мотает головой:       — Захотелось казаться крутой.       — Ну конечно. Прям как школьница в дешёвой дораме, — фыркает Ёхей, забирая остаток сигареты, и делает затяжку сама. — Если не куришь, то и не начинай.       Карин смеётся, всё ещё немного охрипшая.       — Учту, семпай.       Пара секунд тишины. Над школой шумит ветер, и запах табака смешивается с запахом солнца и городского асфальта. Они стоят рядом, как старые знакомые.

***

      Последний урок наконец-то закончился, и поток учеников, шумных и торопливых, хлынул в коридоры. Кто-то сбежал домой, кто-то остался на кружки. Ёхей привычно закинула сумку на плечо и уже направилась к выходу, как вдруг рядом с ней появилась Карин.       — Эй, — окликнула она, виляя за ней с лёгкой хромотой. — Не хочешь прогуляться? Ну типа… по магазинам пошляться. Мне просто кое-что на глаза попалось, а одной скучно.       Ёхей приподняла бровь:       — Ты сейчас со мной дружить пытаешься?       — А ты что, против? — фыркает. — И я тебе лапшу должна. Так что пойдём. Я даже булочку куплю. Дынную.       Ёхей косится на довольную донельзя девушку, будто она, несчастная душа, уже согласилась на всё: и на прогулку, и на странную… дружбу.       — Ладно, веди, — и тише добавляет, — должница.       Они выходят из школы, вдыхая ещё тёплый послеполуденный воздух. Небо было чистым, а город жил своей жизнью: шумной, пёстрой, немного утомляющей. Но сегодня почему-то это не раздражало.       Идут по улицам без особой цели — то заглядывают в витрины, то заходят в магазинчики с ерундой: чехлы на телефоны, серьги по сто йен, блокноты с глупыми надписями. Карин то и дело хватала то одну вещь, то другую, вертела в руках, смеялась, комментировала всё вслух.       Ёхей больше слушала, чем отвечала. Было до того странно спокойно, что аж настораживало. Хотя… не надо притворяться примерной ученицей, не надо отбиваться от замечаний и нравоучений, не надо щуриться от чужих взглядов.       — Слушай, — вдруг сказала Карин, останавливаясь у прилавка с очками в форме сердечек. — А ты всегда такая? Типа… хм, отстранённая?       Ёхей пожала плечами.       — Нет. Просто у меня фильтр на людей стоит. Ты пока не бесишь.       Пока. До поры, до времени.       Карин усмехнулась, поддела очки и надела их.       — Просто я девушка скромная…       Ёхей фыркнула.       — Где твой хиджаб, сестра?       — …дома. — Карин подмигнула и уже потянула её за руку к следующему магазину. — О, вон там бомберы есть. Ты бомберы носишь? Хотя тебе бы шаль из шерсти — холодная, как покойник.       — Очень лестно, спасибо.       И все их разговоры были настолько нелепые и непринуждённые, что в какой-то момент Ёхей поймала себя на том, что улыбается. По-настоящему.       Магазины сменяли друг друга — шумные, яркие, забитые подростками — в которых пахло новым пластиком, дешевыми духами и картошкой фри. Карин болтала без умолку, Ёхей кивала в такт, периодически вставляя колкости, и, казалось, вечер будет таким же лёгким, как и день.       Но всё рушится в один момент.       — Смотри. — Карин дёргает её за рукав рубашки и кивает вперёд.       Ёхей щурится — и видит Изану. Руки в карманах, расслабленная походка, голова чуть опущена. Рядом с ним — незнакомый короткостриженый пацан. Шрам уходит от затылка до левой стороны лица.       Нечто неприятное скользит в груди.       Карин сжимает зубы.       — Это он. Это тот гондон, который мне руку сломал!.. Тупо байк царапнула. Я же извинилась! — злобно шепчет, не сводя с него глаз.       — Ну, ты так и будешь плеваться ядом или последуем за ними? — спросила Ёхей с прищуром, в котором блеснуло весёлое любопытство.       Та ничего не ответила — просто пошла вперёд, потянув подругу — «я не её подруга, ясно?» — на буксире.       След ведёт их за пределы оживлённой улицы, вглубь промзоны, пока, наконец, они не оказываются возле заброшенной автосвалки. Внутри — толпа. Человек сто, если не больше. Подростки, разновозрастные, одетые в одинаковом стиле: куртки, тёмные штаны, нашивки. Альбинос обменивается рукопожатием с кем-то из уже ожидающих, и по реакциям видно: он здесь не на побегушках.       — Серьёзно… — прошептала Ёхей, окидывая взглядом толпу. — Он что, решил пойти по стопам старшего братца?..       Она всматривается внимательнее, отмечает символику. К счастью, ни одной свастики.       Уголки губ опускаются — слишком серьёзно для обычной потасовки.       Рядом с ней Карин почти вибрирует от злости.       — Вот ублюдок, чтоб тебе ноги переломали… — сдавленно шипит, уже делая шаг вперёд.       Ёхей тут же подхватывает её за локоть и притягивает к себе.       — Так, а ну-ка, брейк, дура. Мало того, что драться не умеешь, так ещё и со сломанной рукой? Тебя жизнь ничему не учит? — Она стукает кулаком Карин по голове, несильно, но ощутимо. — Пустая ты башка, он сам тебе ноги переломает, если полезешь.       Сакамото, затаив дыхание, замирает у неё в руках. А потом резко разворачивается — так близко, что их носы почти касаются.       — Давай позвоним в полицию? — голос тихий, но в нём вибрация азарта. — Легавые их накроют, пусть хоть пару дней в обезьяннике посидят.       Ёхей поднимает бровь, глядя на сияющую Карин.       — Вот ты змея. Я аж тобой горжусь, — тихо фыркает. И добавляет чуть тише: — Звони.       «Даже если он брат Шиничиро… остудить его нрав не помешает».       Девушка достаёт красную раскладушку. Серьёзно? Вежливо, но чётко объясняет ситуацию: странное скопление подростков на свалке явно не для мирных целей. Координаты сброшены, звонок короткий.       — Должны приехать через пять-семь минут… может, подожжём что-нибудь? — почти шепчет Карин со взглядом, полного дьявольского восторга. — Чтобы эффектнее сбежали.       — У тебя температура, что ли? — фыркает Ёхей, прикладывая ладонь ко лбу, задевая пирсинг на брови… товарища по ненависти?.. — Сиди тихо. Пусть сами обделаются.       Спрятаться решают за кучей старых шин и полусгнивших капотов. С этого угла им хорошо видно, как в центр круга выходит Изана. Говорит он спокойно, движения уверенные. Жестикулирует, показывает на шрамированного, тот кивает и что-то добавляет. Вся толпа внимательна, словно слушают пастора.       Скрипят зубы.       — Гребаный культ. Чтоб его прямо сейчас молнией шандарахнуло…       — Было бы неплохо, — тихо отзывается Ёхей.       И как по заказу — на заднем фоне надрывисто воет полицейская сирена. Света пока не видно, но звук тревожный и злобный, как у пса, что только что сорвался с цепи.       Толпа начинает шевелиться. Кто-то дёргает другого за рукав, кто-то уже бежит. Десятки ног поднимают пыль, голос Изаны тонет в гаме испуганных выкриков. Шрамированный орёт на кого-то, но его слова теряются. Всё рушится быстрее, чем планировалось.       — Бежим! — шипит Ёхей, хватает Карин за запястье и тащит её в сторону от главного входа, куда ломанулись маргиналы.       Они петляют по переулкам, бегут до самого торгового центра, пока ноги не начинают предательски гудеть. Только тогда останавливаются.       — Уфф... — Карин, задыхаясь, прислоняется к стене. — Это было… кайфово. Ты видела рожу ублюдка?       — Видела. Надеюсь, у него сфоткают её в участке на память, — усмехается Ёхей, вытирая пот со лба. — Теперь точно заслужили колу и картошку.       — И бургер! — Карин поднимает руку, будто клянётся. — Отмечаем маленькую победу!       Обе смеются.

***

Полицейский участок, Шибуя. Поздний вечер.

      Двое задержанных — Курокава Изана и Какучё Хитто — в разных комнатах. Адвокат к старшему из них уже вызван, для младшего — в процессе оформления временного защитника.       В помещении, где находится Изана, полицейский с усталым лицом делает пометки в протоколе. Рядом — женщина из опеки, сдержанная и деловая.       — Курокава Изана, шестнадцать лет. Приписан к приюту в Йокогаме. Установленных опекунов нет, — зачитывает мужчина. — Участие в драках, частые побеги. Сегодня задержан в Шибуе с подозрением в хранении запрещённых веществ.       На стол выкладывают прозрачный пакетик, найденный при обыске.       — Что скажешь? — спокойно спрашивает следователь.       Изана молчит. Смотрит куда-то в сторону. Лицо каменное, пальцы сцеплены, но не дрожат.       — Это твой? — спрашивает снова.       — …Нет, — медленно выдыхает. — Не мой.       — Нашли у тебя в кармане.       — Не мой, — упрямо повторяет тот.       Следователь вздыхает, устало откидывается на спинку стула, словно не спал последние дня три. Изана не двигается. Только глаза чуть сужаются. Пальцы стискиваются сильнее.       — Хочешь, чтобы тебя упекли в колонию за это? — Голос следователя становится чуть жёстче. — У тебя и так список, как у бывалого зэка. А теперь — статья. За наркоту. В шестнадцать лет.       — Я сказал: не мой, — глухо отзывается парень, чуть наклоняясь вперёд.       В другой комнате — Какучё. Он съёжился на стуле, глаза бегают по сторонам. Женщина из отдела опеки мягко поставила перед ним стакан с водой.       — Какучё Хитто, двенадцать лет… приют Йокогамы… Родителей нет, авария… — Следователь щёлкает страницами досье. — При себе найдено огнестрельное оружие с перебитыми номерами.       — Это не моё… Я просто держал… — лепечет он.       — Ты знал, что это настоящий пистолет?       Мальчишка замолкает. Опека внимательно наблюдает, готовая вмешаться при любом давлении.       — Я не хотел. Серьёзно. Просто нёс… Думал, игрушечный…       Он почти плачет.       Полицейские переглядываются через стекло. Кто-то уже звонит в приют. Кто-то связывается с подразделением по делам несовершеннолетних. И уже ясно: всё гораздо серьёзнее, чем просто драка или сбор подростков на свалке.       Изана — в категории уголовной ответственности. Какучё — вероятный кандидат на передачу в закрытое учреждение.       В это же время Какучё сидит в пустой комнате, завернувшись в предоставленный плед. Тело мелко дрожит, не то от холода, не то от нервов. Он постоянно смотрит в дверь — будто вот-вот зайдёт Изана и скажет, что всё это шутка, что всё нормально.       Но никто не заходит.       И только спустя час приходит женщина из приюта, чтобы забрать его под расписку до решения вопроса. Пистолет — серьёзная статья. Но возраст спасает от худшего.       — Он же сказал мне просто подержать… — срывается голос. — Я не знал…       Женщина из опеки не отвечает. Она уже слышала всё. Сотни раз. И знает: иногда такие дети выходят из этой трясины. А иногда — тонут.

***

Поздняя ночь.

      Курокава сидит на полу, облокотившись о холодную стену, взгляд пустой, только внутри всё бурлит. Накатывает усталость, раздражение и паранойя.       — Беспалый… тварь.       Он хмурится, вспомнив, как тот вручил ему пакетик у самых ворот свалки. «Передай нужному человеку, потом сочтёмся». Тогда не придал значения нагловатому оскалу. Слова — яд. Сейчас каждое всплывает ножом в спину.       — Сдал. Сто пудов сдал. Кто ещё знал?..       Он пересчитывает людей, что были в курсе. Всех — по пальцам. У него нет привычки болтать. Он не делится планами. Да и идея с захватом той мелкой группировки была спонтанной, почти на коленке. Никто, кроме своей стаи, знать не мог.       Но всё пошло слишком быстро: облава, полиция, обыск.       Слишком чисто. Слишком…       …грязно.             Он кусает губу до крови, глядя в никуда. Внутри шевелится первобытное. Месть. Неважно кто. Найдёт. Разберётся. Сделает больно.

***

      Вечер пятницы. Отец задерживается на работе, а Ёхей валится на диван, всё тело гудит от прожитой недели. В одной руке — миска с лапшой, в другой — пульт. Она щёлкает каналы, пока не натыкается на новостную сводку.       На экране — знакомые силуэты. Городская ночная панорама, полицейские мигалки, затем — задержание. Кадры медленно приближаются, и вот камера фокусируется на лице.       Изана.       Лицо в тени, но Ёхей узнаёт его с полусекунды. Сердце против воли делает лишний удар.       — …вчера в районе… был задержан… подросток, подозреваемый в распространении… наркотических веществ, — говорит ведущая, голосом ровным, как у навигатора. — Вместе с ним… оба числятся воспитанниками приюта в Йокогаме… При задержании… у младшего был обнаружен пистолет с перебитыми номерами…       Экран сменяет кадры. Мелькает лицо того самого младшего, растрёпанного и растерянного.       Отодвигает миску. Аппетит резко испарился.       С экрана снова звучит голос:       — …наши источники сообщают… задержанные не признают вины. Однако… следствие располагает видеоматериалами и предполагаемым доносом. Источник…       «Ну и поделом ему», — хочется от души ляпнуть вслух, но брат явно не так поймёт её спич. Лучше вообще переключить канал, тем более по программе в это время должно идти увлекательное шоу. Жизнь аборигенов интереснее.