Лаская Тьму

Из тьмы она явилась и тьмой она была овеяна. Ланиты её были мглистой ночью, ресницы её — углём и сажей, глаза — чёрными оврагами. Но алкала она света, хоть и ненавидела его всею своею сутью. Ненавидел его и Мелькор, хотя из света когда-то был создан Эру Илуватаром. Из света он пришёл, но сердце его безудержно наполнялось тьмой, словно жемчужно-белый пузырёк наполняется чернилами. Когда-то он отказался от света, отринул его, как тело дитя отторгает пуповину, что прежде питала его. И всё же давным-давно у Мелькора был шанс остаться там, на той стороне, где свет ценили и боготворили. Да только она истоптала его. Варда. В последний раз тянулся Мелькор к свету, когда желал её, но это было слишком давно. Многое с тех пор изменилось. Осталась лишь память. Варда была грацией комет и холодным сиянием тысячи звёзд. Тем светом, что манил и обещал, тем светом, что Мелькор хотел пропускать сквозь пальцы вместе с её волосами, тем светом, в который он хотел вторгаться — ритмично и напористо, — как вторгался бы своим мужским естеством в её, женское. Обладать Вардой жаждал Мелькор больше, чем рвался затевать свою музыку, больше, чем ждал пробуждения своих творений, больше, чем надеялся превзойти великого Илуватара. Варда была первой его мыслью при пробуждении и последней перед сном, желанием и мечтою, похотью и святыней. Но она отвергла сердце Мелькора, разглядев за жемчужно-белым сосудом мглу, — и чернила его зависти и гнева полились через край. Тьму стало видно другим. А Варда, посмевшая отказать первому из Валар, стала ему врагом. И всё же он не переставал желать её. Но теперь хотел Мелькор не ластиться к её ногам и лобзать её ладони, но низвергнуть её на колени и, сомкнув пальцы на горле, выдавить из неё свет столь любимых ею звёзд до последней капли. А после — до краёв наполнить её собственной тьмой. Унголиант была похожа на то, какой Варда станет, когда Мелькор исполнит свой замысел. Тьма в её апогее, бесконечная, бескрайняя. Прекрасная. Горделиво вздёрнув подбородок, смотрел Мелькор, как Унголиант стелется перед ним. Низко, будто позёмка на зимней тропе. Покорная, как шавка, что просит прощения у хозяина за испорченный сапог. Впрочем, почему «как»? Таковой и была. Предала когда-то, отринула, сбежала — а теперь боялась, что он отомстит. Но у Мелькора на неё другие планы. Свет Древ, что радовал сердце Варды, Мелькор уничтожит, отберёт у Валар. С помощью Унголиант. Паучиха пожрёт ненавистный свет, приблизив Мелькора к его цели и к его мщению. Как пали Светильники, так падут и Древа! Как падут Древа, так падёт и она! Очередной шаг к тому, чтобы Варда, будто в насмешку ставшая женой младшего брата, преклонилась перед ним. Случится. Это случится! И позёмкой перед его ногами станет уже она, Элберет, королева Айнур. Увидит его мощь и пожалеет об отказе. Увидит его величие и возжелает его так, как и не снилось сопляку Манвэ. А пока… Тьма Унголиант позволяла ей чуять то, что плескалось в тёмном сердце её господина. Она чуяла там женщину и женщиной же обратилась. Не было больше тела гигантской паучихи, не было шерстистых монструозных лап и ядовитых жвал. Были локоны воронова крыла, глаза-агаты и чёрные жемчужины сосков. Она соблазняла, манила, обещала. Уловка, чтобы уберечь себя от его гнева. Напрасная, но Унголиант этого не знала. Она предлагала ему себя — дар, плату, взятку. И Мелькор был не против принять подношение. Ему была по вкусу такая Унголиант. Ему была по вкусу такая пародия на Варду. — Подойди. Паучиха? Чёрная пантера! Каждое движение — не отвратительная прямолинейность насекомого, но грация хищной кошки. На протяжении веков, пока Унголиант скрывалась в полумраке Аватара и пожирала всё, до чего могла дотянуться, она училась. Впитывала знания головой, пока брюхо наполнялось пищей. Так она, видимо, и проведала о том, что такое соблазн. Мелькор сидел на троне, вытесанном из чёрного оникса. Ноги его были широко разведены, глаза прищурены, брови надменно кривились в усмешке предвкушения. Женщина шла к нему, и с каждым её шагом грудь Мелькора вздымалась всё выше. За ней стелилась мглистая вуаль, и кончики пальцев Тёмного Властелина покалывало от желания коснуться. Вуали или тела? Не всё ли едино! Когда Унголиант была в шаге от него, Мелькор резко нагнулся вперёд, схватил её за руку и дёрнул на себя. Миг, и колени обняла приятная тяжесть. Ладони Тёмного Властелина заскользили по лицу — они казались болезненно бледными на фоне антрацитовой кожи. Мелькор любовался контрастом, оглаживая острые скулы, сжимая чернильный подбородок, размыкая пальцами смуглые губы. Ни красного, ни белого — чёрное нёбо, чёрные зубы, чёрные белки глаз. — Ты ночь, — шепнул он ей в уста, когда до касания оставался удар сердца. — Ты пропасть. Поцелуй окутал его рот холодом. Губы пряные, как чёрный душистый перец, язык жгучий, как перец острый. И стужа, стужа! Она ласкала его неумело, но пылко — а Мелькору казалось, что ледяные драконы устроили в его зеве брачный танец. Или же битву… А есть ли разница? Целовать её было как целовать пустоту. Чёрная дыра, сродни тем, что он встречал в Бездне. Паучиха ли, женщина ли — в любой своей форме Унголиант жаждала пожрать всё, чего касалась, и Тёмный Властелин не был исключением. Мелькор чуял, как тянутся в сосущий алчущий рот вместе с ниточками слюны и нити света, его сущности Айнур. Чуял и дивился тому, что хищная пасть его искусительницы, его служанки, сумела отыскать в нём то, что он, великий Вала, привык считать давно утраченным. Свет. Как странно. И тут эхо памяти потревожило его покой. Как наяву услышал он свой голос. «Хочу касаться твоего света, Прекраснейшая. Хочу спать, укрываясь им, словно одеялом. Хочу бодрствовать в сиянии твоём. Хочу быть с тобой. Нести твой свет в ладонях, бережно. Стоять перед ним на коленях. Лелеять его, восхищаться им. Стать его продолжением, стать твоею опорой. Ты будешь моей, Светлейшая? Ты возьмёшь меня своим, Возлюбленная?» Мелькор отшатнулся, разорвал поцелуй. Воспоминания, слишком живые, слишком болезненные, окутали его разум густой поволокой. В тот день она отказала ему и чернила тьмы окончательно захлестнули его. С тех пор мысли о ней смертельной агонией тарабанили в его висках. Жгли в груди так, что тёмное пламя Удуна казалось Мелькору холодным. Но разве в ночи покоя, когда Мелькор разрешал снам завладеть его разумом, он не возвращался туда? Разве не видел радостного сияния в глазах Варды? Разве не слышал слов согласия? Разве не чуял её губы на своих губах, её руки на своих плечах? Разве сердце не пело прекраснейшую из мелодий — такую, в сравнении с которой музыка Эру была лишь шумом слепого дождя? И в этих снах был свет. Он пронзал Мелькора сладчайшей истомой из возможных, окутывал, ласкал. Не знавший матери Вала ощущал себя младенцем в колыбели из света — столько уюта и счастья не ощущал он никогда, ни до, ни после. Несбыточные, глупые, наивные сны! Он ненавидел их так же сильно, как любил. И теперь, Унголиант, сама того не понимая, ковырнула старый нарыв, разбередила рану. Ведь надежды нет… Ложь. Надежды почти нет! Но если в нём ещё живёт свет, значит, не всё потеряно. Как раз в столетие в лесах Арды зацветает папоротник, так и Варда… Если в нём ещё живёт свет, значит она ещё может полюбить его по доброй воле. Пусть и не сразу. Что, если не он наполнит её тьмой? Что, если её свет потянется к остаткам его света и уже она наполнит его? Что, если снам ещё суждено сбыться? Пусть шанс и ничтожен — он ещё есть. Случись так, он своею рукой выплеснет чернила из жемчужного сосуда. Ради неё вновь перекромсает, перекуёт, переиначит себя и свою суть. Захочет Варда, и поцелует он стопы Илуватара, прося прощения. Захочет Варда — его балроги с драконами будут засевать поля и петь колыбельные эльфийским детям. Захочет Варда — он сам встанет за плуг. Он даже Манвэ не тронет, простит за то, что посягнул на его судьбу, на его трон, на его женщину. Если взамен… Как наяву он слышал призрачный шёпот: «Я твоя! Всегда была и всегда буду. Melwanya, Melunya, Melkórë!». Отголоски слов Варды ещё ласкали его слух, а кипучая злость уже подняла шипастую голову, зарычала. Как посмела проклятая паучиха посягнуть на крохи этой надежды? Как осмелилась покуситься на его свет — единственное, что ещё связывало Мелькора и его Звёздную Возлюбленную? Пальцы сжали челюсть Унголиант с такой силой, что та заверещала от боли. — Даже касаться его не смей! — рыкнул он так, что содрогнулась тронная зала. — Даже смотреть в его сторону и думать о нём! Как руки мои гладили тебя, так раздерут в клочья, если потянешься к нему вновь! Слишком больно было называть само слово, но Унголиант поняла Мелькора. Поскуливая и ластясь, она взяла его ладони и покрыла их поцелуями — робкими, раболепными, извиняющимися. И Мелькор позволил ей. Ибо пусть она и всколыхнула в нём гнев, но и радость пробудила тоже. Нащупала сама и показала ему те осколки, те остатки света, из которых ещё могло прорасти семя. И теперь даже Древа Валар казались Мелькору чахлыми прутьями в сравнении с тем, что он мог бы взлелеять из того семени! Надежда ещё есть! Чтобы пробудиться ото сна, надежде понадобилась лишь капля. А теперь с нею придёт океан. Радость захлёстывала Мелькора подобно прибою. Радость и предвкушение. Унголиант больше не виделась ему призрачной тенью будущей Варды. Нет, теперь в мыслях и мечтах Варда вновь сияла в его объятьях, искрилась, грела. А Унголиант оставалась лишь копотью, ткачихой теней, чёрной пучиной. Но Мелькора не отвращало это. Тьма укрывала боль, тьма дарила покой — так пусть же подарит ему себя. Но как Унголиант, не как Варда. Тьма тоже бывает красивой. Она не носила одежд. Вуаль из мглы была ей облачением. Мелькор провёл кистью, и клубящиеся сумерки расступились, обнажая то, что прежде лишь проглядывало, намекало. Полные чёрные груди в его ладонях на ощупь казались шарами рыхлого снега — ни скрупула тепла в Унголиант не было. Он прильнул ртом к соску, втянул в себя. Потоки тьмы хлынули ему в глотку, и Мелькор пил, глоток за глотком, смакуя вкус небытия. Унголиант охотно делилась с ним своею тьмой — единственным, что ей было не жалко отдавать. Варда наполнит его светом, который принесёт ему радость обладания. Но с этим придёт и боль. Боль метаморфоз, боль горечи вины, боль столь сильной любви, что раскурочит ему грудь и выдавит рёбра своей мощью. Изменения сделают его слабым, уязвимым, как смертное дитя. На такое ещё нужно осмелиться, решиться. Но наполняться тьмой — совсем другое дело. Ни боли, ни терзаний: лишь покой и сладостная пустота. А ещё тьма дарит ему силы. Мелькору понадобится много сил перед тем, как покорить себе свет Варды. Взять от одной, чтобы быть с другой. Мелькор оторвался от сочащегося густым сумраком соска, прошёлся горячим языком от левой груди к правой, вобрал в рот второй сосок. И краем глаза увидел — на увлажнившейся коже не рождалось бликов. Унголиант не отражала свет, жадно забирая себе его крупицы. Сжирала всё, что не было запрещено — хотя бы такую малость, как отблески жаровен тронной залы, раз уж света своего Властелина коснуться больше не смела. Он чувствовал её пальцы на своих рёбрах. Сердце билось размеренно — не тарабанило так, как бывало, когда он думал о Звёздной Возлюбленной. Руки Унголиант, завязка за завязкой, оголяли его торс, и Мелькор ощущал покусывание льда каждым мускулом. Жажда обладать — спокойная, неторопливая — наполняла его естество. Он пил тьму Унголиант, и с каждым движением гортани крепло его желание. Оно не охватывало внутренности горячим костром, но накрывало глухой тёмной волной. Его руки ползли всё ниже. Касаясь её бёдер, Мелькор будто бы погружал ладони в чадящий дым. Её влага была холодной, как и всё в Унголиант. Тягучая, клейкая, словно паутина. Она окутывала пальцы, пощипывала кожу едкими нотками скверны и тлена. И Мелькор охотно погружался всё глубже в источник этой влаги. По-хозяйски решительно проникая пальцами, массировал, растягивал пульсирующее лоно, готовя его к себе. То были не ласки, но заявление своего права владеть и распоряжаться этим телом. Резкие, властные, мощные — не толчки даже, рывки. Вот с Вардой было бы… Нет. С Вардой будет совсем иначе. С ней он обернётся самой нежностью, свежим ветром, морской пеной, целующей её стопы. Таким, как захочет она. И звать он её станет иначе, не тем именем, что знают все. Для него она будет его Olortyárë. Мечтой, что обратилась явью. Унголиант застонала, обращая внимание Мелькора на себя. Образ Варды отступил — пусть и не растаял полностью — уже в который раз за сегодня. И перед очами Мелькора вновь предстало гибкое эбонитовое тело, извивавшееся и изнывавшее от грубых прелюдий. В ушах звенели стоны: похоть, боль и жажда обладания сплелись воедино. Ей правда нравилось? Или притворство заставляло играть столь убедительно? Впрочем, ему-то какая разница? Одним рывком Мелькор оттянул ткань, что скрывала его возбуждение. Унголиант скользнула взглядом, закусила угольными зубами угольные же губы и застонала громче. Мелькор не стал томить её ожиданием. Погружение в неё ощущалось так же, как нисхождение в сырой промёрзлый грот. Его плоти было зябко в чреве Унголиант, но движения разогревали — и Мелькор двигался. Всё быстрее и быстрее, рыча и тяжело дыша, наотмашь, как кузнечный молот. Трение усиливалось — с каждым толчком её нутро сжималось крепче, пытаясь удержать Мелькора в себе. Его чресла горели, словно наталкивались на лёд, который плавился только чтобы тут же снова застыть. И Мелькор разъярялся больше и больше, вцепившись в покрытые испариной бёдра, всё крепче сжимая пальцами чернильные ягодицы. Он слышал не стоны уже, крики. Слышал собственный рёв. Слышал звонкие шлепки тела о тело. Гулкое эхо. Тихий треск поленьев в жаровнях. А где-то там, в небесах, на самой грани слышимости, шелестели и звенели далёкие звёзды Варды. Унголиант извивалась, будто пойманная букашка, нанизанная на его плоть. И Мелькор смеялся, глядя на её трепыхания. Смеялся, едва успевая вдохнуть — бешеный темп, что она задавала, вышибал из его глаз искры, которые Унголиант, словно голодный хамелеон, ловила языком. Удовольствие неотвратимо перерастало в боль, но ночная плясунья не могла и не хотела останавливаться, насаживаясь норовисто, с наскоком, отдаваясь и поглощая с той страстью, что умеет дарить лишь тьма. В этом танце не было места любви и неге: в горле Мелькора рокотало, толчки давно стали ударами, а жажда смешивалась с яростью. И тогда он вновь впился в её грудь — на этот раз не губами, но зубами. Терзая в поцелуе-захвате, прокусил нежную кожу. Тьма вновь хлынула в рот, гуще и обильней прежнего. Жадно лакая её вперемешку с паучьей кровью, Мелькор захлёбывался, давился. Сладкие струи стекали маслянистым чёрным ручьём на его широкую белую грудь, мощный живот, напряжённый пах. Мрак густыми клубами окутывал всё вокруг, ослеплял. Вскоре остался лишь звук. И движения — единственное, что грело его в сумрачном инее её лона. Больше. Глубже. Сильнее. И вот, наконец, настал апогей. Извергая своё семя в чрево Унголиант, Мелькор чуял, как втягивает, всасывает его её ненасытная утроба. Что ж, пусть. Это он не запрещал ей забирать. Этим он был готов делиться.

* * *

Валинор расстилался перед взором зеленью полей и синью вод. Изящество и тонкая стать — каждое дерево было стройным и гибким, каждый камень был ровным и аккуратным. Ни одного изъеденного тлёй листочка, ни одной сломанной ветки. Красотой сочилось всё вокруг — подчёркнутой, крикливой, искрящейся. Неживой. Валар пытались окружить себя только нарочито прекрасным. Не таким, какое бывает, если дать жизни свободу. Всё здесь томилось в клетке красоты. Не таким был его замысел. Не такой была его мелодия. Пока жил здесь сам, Мелькор едва не сошёл с ума. Разум его притуплялся в Валиноре, буйный дух не имел покоя. Нельзя было жить так — но Валар жили, а с ними жили и эльфы. Впрочем, можно ли назвать «жизнью» вечную праздность среди бликов, что не слепили, среди сокровищ, не имевших недостатка? Мелькор не мог. А ведь в этой клетке неестественного идеала томилась она, Звёздная Возлюбленная, будущая спутница, его Olortyárë. Мелькор был уверен, что сердцу, наполненному светом звёзд — бурлящих сверхновых, разноцветных карликов, гудящих гигантов, холодных, горячих, ярких и тусклых — было так же тесно и неуютно здесь, как было ему самому. Он заберёт её. Свою. Он искупает её в водопаде из ярких красок разного — красивого и уродливого, сильного и слабого, пока она будет поить его светом. И, в отличие от младшего брата, Мелькор будет одинаково рад как свечению яркой, так и тлеющему поблескиванию умирающей звезды. Ни разу за всё время в Валиноре не оставили их наедине. Ни разу не сумел он спросить у неё ни о чём, поговорить. Но он был уверен в том, что знает — так будет лучше для неё. С ним. Унголиант шла за Мелькором, обратившись тенью, и своим сумраком укрывала их обоих. Он почти слышал копошение её мыслей: она предвкушала, как и он. Ибо помнила его обещание. «Делай, как я велю. И если, когда всё исполнится, голод твой не уймётся, я дам тебе всё, что вожделение твоё сможет пожелать. Дам полной горстью». Так он сказал ей, когда звал с собой в Валинор. Когда ещё желал низвергнуть Варду, унизить её. Лгал ли? В тот миг он думал, что нет. Но теперь знал точно — всё зависит от того, чем обернётся их поход. Сначала Мелькор пойдёт к Варде. Сначала он попытается сделать так, как хочет сердце, а не уязвлённая гордыня. Если случится так, как он задумал, — Унголиант не получит ничего. Ни Древ, ни иного, что вожделеет. Нужно будет — Мелькор сам растопчет её, как сапог топчет букашку. Злая усмешка тронула губы — накануне, страшась его гнева и предлагая своё тело взамен на его милость, Унголиант была права. Ей стоило страшиться Мелькора. Да только ласки паучихи её не спасут. Они не заменят ему и взгляда Варды. Знавший этот край как свои пять пальцев, укрывшийся в тенях Унголиант, крался Мелькор незамеченным к чертогам Манвэ. Он подобрал идеальный момент — канун праздника чествования Эру. Валинорцы в заботах и спешке украшали обитель на Таниквэтиль: суета и беготня наполняли залы младшего брата. Никто не обратил внимание на искусно прятавшиеся силуэты. Мелькор не знал, где были покои Варды, но сердце, стремящееся быть с ней, вело его. Как и идеальный слух, что мог различить перешёптывание её служанок.