Министр Уокер, среди них ваша дочь

      Десятки вопросов назойливо семенили в мыслях. Каждое решение могло иметь тяжелые последствия, и Ребекка ни на минуту не забывала об этом. Она силилась сконцентрироваться, добить хотя бы последний расчет — без него завтрашнее совещание вновь прольет реки дерьма из пустого в порожнее. День бездействия оценивался миллиардами в валюте и десятками в жизнях. Она была убеждена, что права на передышку нет, но голову давило тисками, глаза щипало от сухости, а переутомленный разум отказывался удерживать внимание.              Давно стемнело, и рабочий стол, что стоял прямо в углу спальни, освещался только настольной лампой. Отложив в сторону карандаш, Ребекка надавила подушечками пальцев на сомкнутые веки, выпрямила спину, пошевелила плечами: расслабить мышцы, перезагрузиться, выжать из себя еще немного. На кухне что-то прогремело, раздался детский плач. Ребекка сильнее надавила на глаза, несколько раз глубоко вздохнула и вернулась к расчетам.              Война ворвалась в ее жизнь тогда, когда она только начала чувствовать почву под ногами: добилась желаемой должности, обзавелась семьей, родила дочь. Война закончилась. Ребекка еще до ее начала рискнула всем: карьерой, совестью, свободой, семьей — и не ошиблась, безошибочно поставив на сильнейшего. Не только сохранила свое место, но и проявила себя, получила возможность достичь самых высот. Смена власти подарила государству и лично ей новые перспективы, но оставила после себя груду осколков системы, из которых новой партии, и лично ей как одному из ее членов, предстояло построить новый, стабильный и развивающийся, мир.              Перемены стоили сотни жизней, и расшатанная система грозила свести на нет все усилия и жертвы. Безвластие порождает беспредел, а беспредел ведет к развалу, где в проигрыше останется каждый.              Детский смех в соседней комнате в очередной раз вторгся в размышления, перетянул на себя внимание и провалил новую попытку завершить расчет. Карандаш отлетел в сторону и ударился о стену. Ребекка вскочила на ноги, порывистым движением смахнув бумаги. Стул покачнулся, едва не опрокинувшись.              В часы, от которых зависит будущее целого государства, два человека, не играющих в этом никакой роли, не могут просто помолчать. Два часа. Чертовой. Тишины.              Ребекка выскочила в коридор, рывком распахнула дверь и ворвалась в кухню. Ее глаза, обычно холодные, метали молнии из-под сведенных бровей, тонкие пальцы сжимали ручку двери так, что костяшки побелели.              Дочка перестала смеяться и обернулась. Ее глаза, такие же голубые, как у мамы, но совсем не холодные, распахнулись еще шире и заняли, пожалуй, большую часть маленького личика, сделав ее похожей на принцессу из мультика. Ей было всего пять, но она понимала по одному взгляду, в каком настроении пришла мама.              — Прости, мамочка, — сказала Вики негромко, опередив короткие стальные реплики матери и мягкие оправдания отца. — Я говорю слишком громко?              Ребекку злило, что они не были способны посидеть пару часов в тишине, злило, что ее муж не был в состоянии понять значимость ее работы, злило, что все наработки разом полетели к чертям от ее несдержанности, и придется начать сначала. Но больше всего ее выводил из себя этот извиняющийся тон, который совсем не должен звучать из уст пятилетнего ребенка. Приводило в бешенство понимание, что злится она на себя, слыша столько пугливого трепета от самого — единственного — родного человека в этом мире. Переполняющий ее гнев стремился выплеснуться, чтобы замкнуть очередной виток хорошо протоптанного кольца ярость-обида-вина.              Вики больше ничего не говорила, только еще чуть шире распахнула свои голубые глаза и замерла неподвижно. Пятилетние дети очень редко замирают неподвижно, и это злило Ребекку тоже.              — Тебе пора спать, — отрезала она холодно и, уже отвернувшись, добавила: — Идем. Я полежу с тобой.              Хрупкое тельце прижималось к ее груди, тонкая ручка обвила талию. Дочка не шевелилась и, казалось, едва дышала, боялась разрушить драгоценный момент — мама очень редко укладывала ее спать сама.              — Спи, дочка.              — Ты уйдешь, когда я усну? — спросила Вики.              — Мне нужно работать. Я уйду, даже если ты не уснешь. Засыпай скорее.              ***              Ее новый кабинет был наполнен дневным светом, а главное — даровал долгожданную тишину и уединение. Ребекка осмотрелась, прикидывая, требуется ли перестановка. Водрузила коробку с личными вещами на стол, первым делом достала фотографию в рамке и машинально разместила ее в стороне, даже не взглянув на запечатленную на ней голубоглазую первоклашку с длинными каштановыми косами.              Отложив разбор остальных вещей, она включила компьютер и вернулась к документу, работу над которым прервала связанная с новой должностью релокация.              Досье директора одного из ключевых предприятий города, почти обезличенное и абсолютно бесполезное. В коррупционных грехах замечен не был, на провокацию не повелся, и, без сомнений, оставался таким же несговорчивым. Его поддержка на грядущем голосовании была критически важна для партии, и обезличенное досье едва ли могло помочь Ребекке продвинуться в сторону разрешения проблемы.              Страницами в социальных сетях ее временный подопечный не обзавелся, и Ребекка по старинке отправила запросы в государственные учреждения. Несколько часов работы — и с экрана компьютера на нее взирала еще одна первоклашка, чем-то даже похожая на Вики, только серьезная и белокурая. Взгляд упал на фотографию в рамке. Беспредел не выбирает жертв, и однажды сама Ребекка может стать такой же “подопечной”, а фотография ее дочери будет рассматриваться внутренним моральным судом другого чиновника.              В конце концов, могли быть и другие способы давления. Обычно действовали через родителей или супругов. Этот праведник был отцом-одиночкой, но его родители вполне могли быть живы, требовалось только еще немного времени. Ребекка закрыла фотографию, испытав легкий укол совести из-за того, что вообще допустила мысль воздействовать на него через ребенка. Это за гранью. Черта, которую нельзя переступать. Взяла фотографию дочери в руки, тепло улыбнулась, вспоминая утренние сборы: Вики встала раньше Ребекки и приготовила ей криво нарезанные бутерброды.              Дверь отворилась без стука, явив взору выпирающий живот министра финансов, а затем и его самого.              — Уокер, — произнес он приятельским тоном. — Пришел поздравить тебя с новой должностью.              Его губы, ярко-малинового цвета, прикрытые редкими седыми усами, блестящие от слюны, растянулись в широкой улыбке. Поборов отвращение, Ребекка отставила фотографию дочери в сторону и поднялась на ноги.              — Министр Барнс. Какая честь, — без иронии ответила она. — Выпьете со мной?              Скрипучий смех министра резанул по ушам.              — Вынужден отказать тебе, моя дорогая. К градусу я прибегаю в двух случаях: на важных переговорах и на рандеву с прекрасными нимфами. Для последних ты слишком стара, а важных переговоров я с женщинами не веду.              Поразмыслив о том, что оценить его шутку было бы неплохо для карьеры, а оторвать яйца — для самоуважения, Ребекка приняла решение сдержанно кивнуть, не улыбнувшись, и вопросительно приподнять брови, намекая на заинтересованность целью визита.              Министр обошел ее стол, приблизившись на достаточно малое расстояние, чтобы резкий запах его парфюма спровоцировал приступ тошноты.              — Надеюсь, ты понимаешь, что не только достигла своего потолка, но и пробила его дважды, попав в этот кабинет, — снисходительно ухмыльнувшись, изрек он. — Советую не пренебрегать связями и выполнять свою работу прилежно.              — Всегда, министр.              — Особенно ту ее часть, что ты выполняешь на коленях, — закончил министр свою мысль, сопроводив ее самодовольным смешком.              — Если стремление потешить свое самолюбие было единственной целью вашего визита, министр, я бы попросила оставить меня, при всем уважении. Срочные задачи не терпят пустых разговоров.              — Я пришел напомнить тебе, дорогая, — тон министра понизился почти до шепота, маленькие глаза игриво сощурились. — Что ты теперь находишься на значимой должности, и если не хочешь ее потерять, помимо своей обычной работы по ублажению тех, кто продвигал тебя, тебе время от времени придется выполнять некоторые мои просьбы, не задавая лишних вопросов.              Гневный проблеск в ее глазах не ускользнул от министра, и он добавил с новым мерзким смешком:              — Не волнуйся, твое потрепанное тело меня не интересует. Все поручения в рамках должностных обязанностей.              Ребекка заглянула ему в глаза. Ни одна мышца на ее лице не дрогнула, когда его отвратительное лицо исказилось в очередной глумливой гримасе. Она ни на секунду не отвела взгляд, когда представила министра, стоящего перед ней на коленях, заливающегося слезами и соплями, молящего не передавать материалы его дела исполнительным органам. Она не сказала ни слова, когда представила его картофелеобразный нос размозженным об угол стола, искривившимся и обезображенным.              — Я приму к сведению, министр, — ответила она. — Спасибо, что заглянули.              Как только дверь закрылась, Ребекка, наконец расслабившись, опустилась обратно в кресло. На ладонях слегка жгло в том месте, где остались глубокие следы от собственных ногтей. Не взглянув ни на свои руки, ни на отставленную в сторону фотографию дочери, она вернулась к компьютеру и вновь открыла досье дочери директора одного из ключевых предприятий города.              Мрази пробиваются высоко зачастую только потому, что они мрази. Потому что грань морали сужает перспективу. Миром правят мужчины и ведут его в пропасть, но справедливостью не победить силу. Честностью не победить связи. Добром не исцелить то, что прогнило насквозь. Миром правят мужчины, потому что женщины дарят жизнь — тот, кто подарил жизнь, не может не считаться с ее ценностью.              Ребекка решительно подняла трубку:              — Ридс, зайди ко мне. У меня есть кое-что на нашего директора.              ***              Стук в дверь отвлек ее на очень важном месте.              — Пайк, я же просила! — прикрикнула она. — Два долбаных часа!              — Министр Уокер, простите меня, но там ваша дочь на линии, — сквозь щель в двери проскользнул приглушенный звук виноватого голоса секретаря.              — Какого черта она не может позвонить на… — Ребекка осеклась на полуслове, бросив взгляд на выключенный мобильник.              Дочь не звонила ей поболтать даже на личный телефон, если добралась до рабочего — видимо, что-то случилось.              — Переводи звонок, — бросила она холодно и подняла трубку.              — Мам, привет, — задорным голосом пролепетала Вики в трубку. — Я… в полицейском участке, ты можешь меня вытащить?              — Причина задержания? Они знают, что ты несовершеннолетняя?              — Да, я… была на тусовке Шепота, там всех задержали.              — Что еще за Шепот? — не дожидаясь ответа, Ребекка вздохнула, закатив глаза, и бросила перед тем, как прервать связь: — Жди, тебя освободят. Знаю, как бесполезен мой совет, но постарайся держать свой язык за зубами.              Руки дрожали от гнева, когда она вновь подняла трубку. Ее злость не касалась дочери: она не была удивлена ее поступком, хоть это и случилось впервые. Она ненавидела себя за то, что не могла позволить легкомысленной и недалекой Вики потомиться за решеткой хотя бы несколько суток, чтобы та начала понемногу усваивать уроки жизни. Она ненавидела озабоченного мудака Морнингстара, которому буркнула в трубку, что сейчас зайдет к нему, услышав в ответ его слащавое самодовольное “Жду тебя, милая”.              Воздух в его кабинете всегда пах табаком, отдавало дегтярными нотками дорогого виски, а когда в него заходила Ребекка и министр внутренней безопасности неизменно сокращал расстояние между ними до минимально допустимого в рамках уголовного кодекса, в ноздри ударял терпкий запах его похотливого члена.              — Министр Уокер, — проворковал Морнингстар. Медленно обмазал своим липким взглядом ее тело с головы до ног, словно кусок аппетитного стейка.              — Министр Морнингстар, у меня к вам просьба личного характера.              Коллега не стал говорить, как жадно он ждал этого момента, но его грязный взгляд прокричал это за него.              — Мою дочь задержали в полиции, распорядитесь отпустить.              — Вы ведь догадываетесь, каков будет мой ответ, Ребекка. Всегда да, но при одном условии: вы раздвинете передо мной свои изящные ножки, — Морнингстар протянул руку и коснулся пальцем ее губ, — или свои чувственные губки.              Она резко шагнула назад, чуть не опрокинув журнальный столик, пронзила сволочь взглядом и прошипела:              — Не смей касаться меня, похотливый ублюдок.              Он жизнерадостно рассмеялся и даже отступил на пару шагов, подняв ладони в примирительном жесте.              — Прости меня, милая. Думал, мы хотим одного и того же. Что ж, тем не менее, мой ответ — нет.              Закатив глаза, Ребекка развернулась и направилась к выходу. В конце концов, она тоже была министром и могла найти другие способы.              — За что задержали-то? — спросил Морнингстар небрежно.              — На мероприятии какого-то Шепота.              Он внезапно рассмеялся, заливисто и искренне. Ребекка развернулась к нему в недоумении, и ей пришлось терпеливо выжидать, пока он успокоится.              — Шепот — это подпольная оппозиция, Ребекка. Ты не освободишь ее без суда.              — Ей нет восемнадцати! — Она впервые повысила голос. В душе зародилось самое ненавистное чувство из всех, на которые она была способна: страх. Оппозиция в их стране сдерживалась довольно успешно, связь с ней каралась не слишком сурово, но одно дело по этой статье могло перечеркнуть будущее ее дочери и наложить отпечаток на собственную карьеру Ребекки.              — Я могу распорядиться, чтобы ее отпустили. Слышал о твоей дочери, Ребекка. Думаешь, это последний раз, думаешь, больше не попадется? Мой звонок способен решить любую проблему с законом.              Министр был не слишком стар и выглядел привлекательно. Ребекка была давно разведена. Его приторный взгляд не вызывал в ней никакого отклика, кроме отвращения и непреодолимого желания подойти вплотную, прикрываясь лаской, и двинуть коленом по яйцам так, чтобы неделю ходить не смог.              — Свидание, Самаэль, — проговорила Ребекка спокойно и мягко улыбнулась. — Только ужин и ничего больше.              ***              “Мама, ты же знаешь, что я люблю тебя?”              Сообщение пришло с имплантированного смартфона ее дочери, что могло значить только одно: она опять сидела за решеткой.              За несколько лет государство научилось выгодно использовать оппозицию — мероприятия Шепота стали почти официальными. Участие в них ее дочери до сих пор успешно скрывалось, но она оказывалась в полицейском участке с такой частотой, что это не могло остаться незамеченным для прессы. Для общественности все связи между Ребеккой и ее дочерью были разорваны, но Ребекка до сих пор не могла допустить доведения ее задержания до суда.              Ребекка переслала сообщение Морнингстару, даже не дополнив его комментариями. Получив в ответ короткое “Принял”, отложила телефон и проверила ежедневник, запланировав очередной профилактический визит. От разговоров с дочерью смысла было не много. Ребекка не жаловала самообман и отдавала себе отчет, что скучает по дочери, но не могла найти другого повода, чтобы навестить ее, кроме воспитательного, и продолжала приезжать к ней с беседами после каждого проступка.              — Привет, мам, — раздался голос Вики из спальни, когда Ребекка отворила дверь ключом, как всегда, не предупредив о визите. — Ты сегодня задержалась. Я тебе даже чайник поставила.              — Выйди ко мне.              — Подожди минутку, я маску надену, — ответила дочь, и последовавшая тишина известила о том, что она не двинулась с места.              Сдержав порыв войти в ее спальню самостоятельно и влепить звонкую пощечину, Ребекка продолжала стоять на пороге.              — Серьезно, даже не спросишь, что за маска? Я эту шутку полчаса в участке придумывала.              — Виктория, выйди ко мне и поговори нормально, — холодно процедила Ребекка.              — Я уже смотрела эту серию, включай следующую, — выкрикнула дочь. Скрипнула кровать, но шагов не последовало. — Я никогда не перестану бороться, Ребекка. Каждый из вас погряз в жадности и жестокости. Вы развесили камеры по всему городу, чтобы легче отлавливать тех, кто мешает вам набивать свои карманы и прожорливые рты. Вы даже мне вживили это чертово устройство слежки прямо в руку. И знаешь что, министр Уокер?! Можешь засунуть его себе в задницу! Шепот поработал над ним, хера с два ты получишь к нему доступ.              Ребекка вообразила звонкий звук пощечины и красный след на щеке Вики, оставленный от ее ладони. Вообразила ярость, смешанную с унижением, в глазах дочери. Эмоции ничего не изменят. Либо она решается посадить дочь за решетку или отослать за пределы государства без права возвращения, либо засовывает свою ярость поглубже, радуясь тому, что может видеть ее хотя бы так.              — Будь осторожна. Шепот подчиняется государству, ты не добьешься никаких перемен своими играми. Но однажды тебя посадят, и меня не окажется рядом. Сгниешь в тюрьме, и я слукавлю, если скажу, что ты этого не заслужила.              Вики выскочила в коридор, растрепанная, в нелепой пижаме, красивая. Голубые глаза пылали злобой, болью и обидой. Ребекка едва заметно улыбнулась. Захотелось обнять дочь.              — Проваливай отсюда на хер, Ребекка!!! Не приходи. В мой дом. Никогда.              Вики подошла вплотную, но она не сдвинулась с места. Слегка задрала голову — дочь была выше, но во взгляде Ребекки было столько достоинства, что даже взгляд снизу вверх не мог умалить его. Дочь распахнула дверь за ее спиной и слегка подтолкнула мать к выходу.              — Убирайся! — выкрикнула она.              Снова захотелось обнять ее, но Ребекка только дернула уголком губ и кивнула.              — Будь осторожна, Вики, — повторила она и вышла из квартиры, больше не оборачиваясь.              ***              — Не дать им приблизиться к бункеру. Защищать любой ценой, — отдал приказ Эрагон.              Ребекка резко обернулась к министру обороны, оторвав взгляд от большого экрана, на который выводились записи с уличных камер видеонаблюдения. Государственная армия была повержена. Прямо посреди городской площади приземлился черный вертолет, из которого вышла небольшая группа вооруженных ополченцев.              Следом за ними с борта спрыгнул высокий мужчина — на нем не было каски, и Ребекка сразу узнала в нем главаря Шепота.              Мужчина развернулся и протянул руку к двери вертолета. Сердце Ребекки болезненно сжалось — возможно, сходу можно было накидать с десяток вариантов, кому главнокомандующий ополчения может учтиво протягивать руку, но она знала ответ. Женская фигура, облаченная в черную военную форму, показалась из вертолета следом. Бонт Моран задержал на ней взгляд, не сразу разорвав касание ладоней. Ребекка догадывалась, что они близки, но это зрелище даже через экран резало по той живой плоти, что еще осталась под железной броней всемогущей леди.              Все, что отделяло лидеров партии от захватчиков — небольшая группа хорошо подготовленных военных под руководством генерала, которому Эрагон только что отдал приказ.              Генерал замешкался. Он не мог не исполнить приказ, но и умолчать было выше его сил.              — Министр Уокер, — обратился он к Ребекке с теплотой, ему не свойственной. Его голос дрогнул. — Среди них ваша дочь.              Ребекка смотрела в монитор безжизненным взглядом. Наверняка все сложилось бы по-другому, если бы она обняла своего ребенка в ту ночь и сотни следующих. Если бы выслушала, подбодрила, подсказала, направила. Но она не умела по-другому.              Хотелось закричать, выхватить оружие и пальнуть по этой белобрысой сволочи, что посмела отдать приказ стрелять по ее дочери. Поубивать всех в этом чертовом бункере и сложить власть к ее ногам, потому что она — единственный родной человек в этом мире. Слишком похожа на нее и диаметрально противоположна. К черту собственные амбиции, к черту долг, к черту все это проклятое государство, к черту понимание того, кто стоит за этой революцией и что ждет после нее не только партию, но и десятки миллионов граждан. Это выше ее сил. Такую ответственность не вынести, какой выбор не сделай — с ним не выжить при любом исходе. Захотелось пустить себе пулю в висок.              — Генерал, исполняйте приказ, — ответила она, не обернувшись к нему. — Каждая минута на счету.