Белые ночи

***

"... Пишу я вам, толи от тоски, толи от полной скуки. Санкт-Петербург, как бы мрачен он ни был, опустел после вашего уезда. Пропали все ясные деньки, а игорный дом не приносит более удовольствия мне, да и боюсь улететь в долги я. Всё хожу, голова всё ближе к земле, толи от вечных дождей, толи от туманности в горизонте. Белые ночи совсем близко, успеете ли вы вернуться к ним? " "... Спешу вам сообщить, друг мой, что моя поездка задерживается, еще на неделю, або две. В родных краях всё так же смиренно тихо. За годы, проведенные в Санкт-Петербурге, успел соскучиться по Запорожью, но за эти пару неделю вне Петербурга, скучаю по нему в разы сильнее. Благодарю за ваши письма. Когда они приходят, я сразу могу почувствовать тот же запах и даже увидеть, чем дышит и живёт этот славный город. Не стоит чахнуть, друг мой, вы единственный из всех понимали, как дорога мне моя деревушка, как тосковал я по этим старым домикам и грунтовым тропинкам. Чего чахнуть вам, ведь вы стоите на каменных тротуарах своего родного края? К белым ночам успею." Только вышедший из вагона поезда мужчина, поправлял сюртук и то и дело осматривался по сторонам, пока его не оглушил гул паровоза. Он еще раз провел взглядом шумный и наполненный вокзал, не замечая ни единого знакомого лица. Молодой человек стряхнул пыль с чемодана и направился к выходу.

***

Раздался звонок в дверь. Молодой мужчина, положил на журнальный столик газету, что увлечённо читал до этого. Он осмотрел прохожую из которой доносился звонок, после сверил часы. Поднялся со своего кресла и направился к двери, для начала приоткрыв глазок. Увидев фигуру по ту сторону, он быстро отпарил все дверные засовы, и схватил за плечи своего нежданного друга, от чего тот выронил чемодан. — Коленька, вы приехали. До чего же рано! — Мужчина ощупывал плечи друга, окутанного в промерзший сюртук. — Как видите я здесь, а вы, мой премудрый друг, неужели запутались в часах и датах? Я ждал кого-либо на перроне, представляете, как одиноко там, возле этого шума и спешащих москвичей? Чуть не задавили! — Николай вырвался из хватки мужчины, зашёл в квартиру, устраиваясь по удобнее на читальном кресле друга. — И после этого, вы встречаете меня через порог! — Не дуйтесь, вы так, я же с удивления, — Мужчина забрал чемодан товарища, закрыл за ним дверь и прошел дальше, садясь напротив. — Через порог нельзя, к несчастью, Федя! — Николай снял свой сюртук и закинул его на спинку кресла. — Пережиток это, а не несчастье. — Фёдор пренебрежительно помахал рукой, как бы успокаивая нрав собеседника. — Как вам дорога? — Холодно, одним словом, холодно! В поезде озяб, мороз ужасный. Лето, а холодно, как в декабрьскую стужу. Благодарю вас, что ко мне не относились там, как скоту какому-то, услужили, но поездок долгих я не выношу. — А как ваша матушка? Николай поводил пальцем о край стола, постучал по нему немного. Его взгляд перешел на Фёдора, а за ним, на окно с видом на Кузнечный проспект. — Да с ней, нормально всё с ней, как в городе обстоят дела? Как наши знакомые поживают? — Знакомые, не знаю, не говорил. — начал Достоевский. — Все эти месяца? Мужчина легко улыбнулась, но его челюсть была сжата, а виски напряглись. — Да. А что до города, да и до новостей, — Фёдор, пальцами подвинул, непрочитанную им газету, до своего друга, — сами прочтите. Большими буквами, во всю страницу было написано: " СЪ НАМИ БОГЪ! ЦАРСКІЙ МАНИФЕСТЪ О ВОЙНЪ" Гоголь прикрыл ладонью рот, вчитываясь в новость. — Как война, когда случилось то? — Через месяц после вашего уезда, Коленька. Вот и знакомые попрятались, большинства не видать, вы только у меня остались. Я на госслужбе, меня то не тронут. — Достоевский облокотился на кресле и подпер рукой голову. — Что до вас, если вам угодно, напишу кому надо, сочтут непригодным. — Какой непригодный, да как вы! Лучше подождите с этим, пока я сюда ехал, везде тихо, месяц, второй еще смогу походить по городу спокойно. Тем более по вашей же просьбе я и приехал к белым ночам, — Николай откинул газету на стол, так что послышался хлыст в воздухе. Федор оглянулся на шум от Николая. Второй же сидел красный, сжатый и сложивший руки на груди, нервно постукивая каблуком по полу. — Признаю, утаил в письмах, зря вас тревожить не хотел, — Достоевский встал с кресла, взял газетенку и скрутил её в руках, — Раз уж вы приехали на Белые ночи, поезжайте к себе домой, отдохните сполна. Встретимся ближе к вечеру, я вас угощаю. Николай схватил свой чемодан, практически выбежал из квартиры, ощупывая свои карманы. По выходу на улицу он достал папиросу и зажигалку и будто бы маршируя, как паровоз, оставляя столб дыма, направился в даль от дома своего друга.

***

— Знаете, что, дражайший, — затягивался Гоголь, в одной руке с папиросой, а в другой с рюмкой хорошей водки. — Ваши письма и вы - два разных и главное, абсолютно не соотносящие свои роли человека! Молодые люди сидели на веранде одного из популярных, дорогих пабов Петербурга. Пока Николай, развалившись на стуле, ярко жестикулировал, выплескивал содержимое и сразу же выпивал рюмку, ставя на стол очередную, Достоевский сидел, облокотившись на свою руку, в другой он держал совсем не отпитую рюмку. Ухо Фёдора было повернуто к Гоголю, несомненно он слушал его, но смотрел он на яркое, розово-голубое небо с молодым месяцем в нём. — И чем же я так не похож на себя? — Тут вы мне пишите, "дорогой друг, я так отчаян без вас, чахну, скоро меня можно в землю ложиться и то, и все", а по приезду, что я вижу! Сидит, спокойный, как удав и слова не скажет. — А ведь вы тоже, совсем не те предложения, написанные вами. — Фёдор ухмыляется, оборачиваясь на собеседника. — Не спорю, всё тот же весельчак, но душу, как в тех строках вы никогда мне не раскрывали. Так еще, всё божились, что никогда в рот папиросу не возьмете, и что я вижу пред собой? Не человек, а дымоход. — Это, знаете ли, ваша вина всё. — Гоголь тушит папиросу. — Не дай вы мне паёк из дорогущих сигар и этой заморской зажигалки, так бы и не дымил тут, но не культурно ведь. Весь город в тумане, я погляжу не по погоде, а из-за курящих. Достоевский отпивает с рюмки и сразу же закусывает, чем есть на столе. — Вижу я, виновен. Но согласитесь, буквы, те, что мы так старательно отчерчивали друг другу, что мы сейчас - одно и тоже лицо. Толи от непривычности спустя месяца разлуки, толи из-за притворности, что мы несем в своих письмах, нам сложно узнавать друг друга стало. Гоголь демонстративно протягивает руку и трясёт пальцем в знак несогласия. После спокойно наливает себе еще одну рюмку и выпивает залпом. — Нет же, брат, ты тот же, всё тот же и родной. — Вы говорили совсем недавно обратное! — ухмыльнулся Достоевский. — Да послушай же ты, — пытался подняться Николай изо стола, как бы говоря тост. — Родной, но скрытный, от чего и удивляюсь я, как можешь быть ты таким разным. Видать только когда пишешь, излагаешь то, что сказать не можешь. — Ой-ой, — Достоевский накрыл лицо от стыда и покачал головой, — вам хватит. Давайте провожу вас. — Не нужно, сам дойду, — Николай отмахивается, и шатаясь встает со стула, — я что вам, дама какая-то, чтоб меня провожать? Давайте, я вас провожу! Вам дальше. — Не смогу же, я вас переубедить, Коленька, не так ли? — Николай, как флюгер, шатается от ветра, но всё равно, красный, стоит в позе руки в боки, на что Фёдору остаётся показательно вздохнуть. — Пойдёмте, куда ваша душа велит.

***

Придерживая за плечо своего друга, другой рукой Достоевский отпирал дверь своей квартиры. — Не ну а вы помните, помните, как мы в училище, да и хуже куролесили, а вы меня за мою слабину сегодня упрекаете! — Николай входит в квартиру, моментально разувается и ложиться на диван в гостиной. — Прошло уже сколько лет, а я всё ещё выпить даже больше, чем тогда могу! — Всего три года прошло, — доносится голос из прихожей Достоевского, постепенно становясь ближе. — Да и не чудили мы, вы что-то путаете. — Ой да это вы, совсем ничего не помните, — Николай снимает свою сюртук и кидает на ближайший диван, — извините за хамство. — Ничего, привыкли. — Не прими за грубость, принесешь воды, старику? Достоевский снял своё пальто, аккуратно положил на тот же диван, где и сюртук Николая, и прошёл на кухню. Яркое, холодное небо, ослепляло Николая, пока тот, пытался устроиться по удобнее на диване. Гоголь взвыл от противного солнца, после чего попытался задернуть занавески, но и так, комната вся была наполнена холодным, небесно-голубым светом, а в воздухе стояла духота и стойкий запах спиртного. Фёдор поставил граненный стакан воды на журнальный столик рядом с нервным Николаем. — Феденька, ты бы не мог остаться? Достоевский приподнял бровь, и выпрямился. — Вам что-то ещё? — Да, папиросу. Фёдор уже собирался идти к сюртуку Николая, когда тот его снова окликнул. — Нет, нет, давай, как в старые времена, как в училище. Достоевский закатывает глаза, берет из своего кармана папиросу, закуривает, а после передает Николаю. Таким образом каждый курил одну папиросу поочерёдно. — Спасибо, Феденька, спасибо. Ты знаешь, как мне это было нужно? Мне так одиноко курить было без тебя. И находиться там, в дали, я ведь не знал куда себя деть! — Фёдор сел на край дивана. — Ты единственный, моя душа, что понимает меня. — А как же родина твоя? — Нет, нет никакой Родины, Феденька, я чужд там, чужд и места мне там нет. — Николай медлит перед тем, как затянуться табаком. — Что с твоей матушкой, Коля? — Зачахла, уехал я, так и померла, одинокая она была, вот и, сам понимаешь. Фёдор давится дымом, но лицо его в потугах оставаться спокойным до конца. — Ничего тебе не передавала на прощание? — В письме перед этим писала только, чтоб я сильным был, и о Родине помнил, да как тут помнить, места мне нигде нет, — Николай сел на диван, рядом с Фёдором, — Только ты у меня, Феденька, только ты.

***

— Говорил, я, — затягивается Достоевский. — недавно, со знакомой по работе. Дела плохи. — Насколько? — Не мне судить, естественно, я там не был, бегут наши, скоро должны добровольцев набирать, совсем скоро. — Думаешь нас коснётся это всё? — Война, как рябью по миру проходится, никто не задетым не останется, кому-то это жизнь рушит, до кого-то это только отголоски. До нас в любом случае дойдёт. Мужчины играли в карты за письменным столом. Достоевский кладёт последние две свои карты, а Николай остается с еще тремя. — Не везет же мне с рукавом, в этот раз я мешают, — Гоголь забирает все карты себе в руки и перемешивает. — Ваше право, хотя я бы так уверен, что в рукаве дело - не был бы. — Вас это тоже касается, вы как там писали, в игорные дома реже ходить стали? Не уж то и у вас рукава не лучше были. — Бросьте, вы же знаете игрок я тот еще, позакрывали их. — Мужчины прячутся? — Естественно, почему же ещё. Игорный дом, без игр — это бордель, а мне это не интересно. — Поэтому вы меня и ждали, чтоб я с вами играли? Хитро придумано. — Конечно же только по этой причине, не иначе. Чахну я, без азарта, скучно стало в Санкт-Петербурге, подумываю уехать, да денег нет. — Как нет? Куда дели? — Да вот, деньгу я получаю хорошую, да тратить на что-то серьёзное нет желания, будто и смысла в этом мало. Вот и трачу на книги, кофе, папиросы, да и вам письма надо было отсылать, столько трат. — Не уж то я вам трата? — Бросьте, не жалуюсь. Раздавайте карты лучше, совсем уже невтерпеж мне. Николай стал раздавать рукава для игры в дурака. Долго длилась эта партия, пока из неё не вышел победителем Гоголь, что удивило обоих мужчин. Победитель же залился смехом. — Уж не думал, что я смогу! — Вы молодец, Коля, хорошая игра, — Достоевский протянул руку Николаю, но тот не пожал. — Победителям не нужно одобрение. Фёдор усмехнулся и принялся собирать карты. — Вы только не мухлюйте, знаю я вас, картежников! От проигрыша сразу в расстройство, — пригрозил пальцем Гоголь Достоевскому. — Вы так еще задорны, друг мой, — Фёдор немного приутих, Гоголь нахмурил брови в удивлении, — вы еще не обдумали моё предложение? — Какое еще предложение? — Понимаете, я не могу обещать никому из нас счастливого завтрашнего дня в таких условиях. Боюсь за вас я, не буду таить. — начал Достоевский, пересчитывая карты в руках, — Я про письмо, чтоб вас освободили от долга. — Вздор! — Гоголь взъерошился, как будто его против шерсти погладили, — никакого письма! — Почему же вы так против? Мирным нужны такие как вы. Сделайте себе возможность остаться на гражданке, вы сможете и дальше выступать на публике, все только спасибо скажут, а там? Что вы там будете делать? — Для начала, я не там и не здесь, на данный момент, пока я ничего не делаю, друг. Но долг есть долг, им будет и им останется. Родина — это не пустой звук, а обязанность. — Знаю, не смогу вас переубедить в ошибочных суждениях, но всё же, вы свободная птица, можете делать всё, что вам вздумается и я смогу вам это предоставить, дайте только зелёный свет, это дело не быстрое. — Свободной птицей я буду, когда вы мне не будете указывать, где и как мне лучше. Вы же сами понимаете цену этой свободы, если сами решили за меня всё? — Знаю, друг. Но не всегда вы думаете, — Фёдор находил слова, — благоразумно. — Я не благоразумен по-вашему? Я лучше вашего буду знать, что мне делать, как жить, где есть и чем быть! — Николай ударил кулаком по столу, встал с кресла, забрал свое пальто и громко хлопнул дверью кабинета. Единственный след, остался за его быстрым уходом. И это была карта пиковой дамы, которая выпала из его рукава на стол.

***

Солнце село. Белые ночи уже длились короче и наконец-то Санкт-Петербург мог отдохнуть от света. В дверь квартиры на Кузнечном проспекте постучали. Хозяин квартиры проснулся от громкого звука. Он подошёл к двери, посмотрел в дверной глазок и отворил дверь. Через порог, две руки гостя тяжело и грузно схватили его за плечи. Из парадной доносился стойкий запах одеколона и спирта. — Николай, предупреждайте перед такими появлениями, хотя бы весточку за месяц передайте. — Достоевский отходил от порога, давая возможность Гоголю войти. — Феденька, не мог я, ну не мог, — Гоголь прошел дальше по прохожей и встал в гостиной. — Что с вами случилось? — Не мог я уйти, не попрощавшись с вами, родной. — Гоголь, весь обмокший стал, склонив голову к полу. Последний сон, после пробуждения покинул Достоевского и тот встал перед ним. — Что ещё значит, уйти?! — Голос Фёдора огрубел, он выпрямился и смотрел прямо в макушку Николаю. — То и значит, не мог стоять я в стороне, матушка, матушка сказала мне стоять за Родину, я встал, я ухожу, уезжаю завтра же. — Николай стоял будто маленький мальчик, которого сейчас будут отчитывать. Глаза Достоевского округлились в мгновение, но он сразу же взял себя в руки, только сел на кресло. — Какая еще матушка, сказала вам встать за Родину, её нет. А вы есть, и вы думаете она была бы счастлива тому, что её сын кидает себя прямиком в ад? Вы певец, никакой вы не герой страны, раз думаете, что так вы им станете. — Не говори ты так, Феденька! — Николай встал на колени у кресла Достоевского. — Я не герой, и не буду им, но я должен, земля меня вскормила! Почему ты хоронишь меня, Феденька? — Вскормила вас мать, а чем земля обязана, Коля? — Федор облокотился на кресло, закрывая лицо рукой. — Феденька, я знаю ты злишься на меня, ты твердил мне, что поможешь, но мне нужна твоя помощь сейчас, я хочу, чтоб ты понял меня, принял, ты моё всё, Феденька, всё что осталось от этой Родины. — И поэтому вы приходите со мной прощаться, Николай? Потому что я ваше абстрактное «всё»? — Фёдор вздыхает, — это должно быть шутка. Уходите. — Не выгоняй меня, Феденька, — Гоголь мигом поднимается на ноги, держась за подлокотники кресла Фёдора, практически крича ему на ухо, — ты же меня понимаешь, милый мой, я знаю это. Почему же сейчас ты так злишься? — Покинь меня, Николай, как и хотел. Если прощаешься - прощайся, как следует. Гоголь выпрямился. — Феденька, не подумай, я вернусь, обязательно, я не хотел прощаться, не хотел злить тебя, ты же понимаешь, дурак я старый, прости меня. — В том и дело, вы не стар. Николай, вы молодой человек, губящий свою жизнь за непонятно что и непонятно кому. Я не в праве вас не судить, не прощать, я не Бог и им не буду. А теперь, покиньте мою квартиру. — Феденька, это всё что я могу для тебя сделать. Я не хочу, чтоб это отражалось на тебе, эта война, эта скука и тоска, я хочу, чтоб ты жил. — На меня это не отразиться, это придёт мне отголоском. И видимо ваша смерть - будет им. — Не умру, я, милый мой, не умру, если ты будешь верить в меня. Ты не представляешь, как же мне это нужно сейчас, Феденька, прошу. Фёдор ударил свободным кулаком по подлокотнику кресла. — Да чего вы ко мне пристали, с "милый мой", "Феденька", обещаете вернуться, зачем оно мне, зачем? — Люблю я, Феденька, всем сердцем. Ты всё что у меня есть, прошу тебя, пойми это, пойми, прости и жди меня. Достоевский отпускает руку, что скрывало его лицо, он спокойнее мертвого. — К чему мне любовь покойника?

***

Несмотря насколько не был лютым снегопад, он не мог заметать все следы только вышедших пассажиров поезда и их семей, что встречали прибывших. Из вагон вышел мужчина, поправляя повязку на одном глазу, его же единственной рукой, он постарался встряхнуть совсем уж легкий чемоданчик. После гула паровоза он лишь поклонился перед ним, как бы демонстрируя благодарность за путь и направился к выходу с перрона. Не замечая, как оказался уже на месте, мужчина стоял у двери парадной на Кузнечном проспекте, переминаясь с ноги на ногу, он бросил чемодан на пол и позвонил в дверной звонок. Подождав некоторое время, мужчина снова нажимал на дверной звонок, а после начал стучать в дверь. Бес толку, в квартире тихо. Осмотревшись по сторонам, он заметил набитый письмами почтовый ящик и мгновенно залез туда рукой хватая, жадно, как можно больше из них. "СЕВАСТОПОЛЬ - САНКТ-ПЕТЕРБУРГ   От Покойника к Феденька" Мужчина откидывает пальцами одно письмо за другим, все те же адресаты, только даты разные, а за ними падает другое письмо. "СОБОЛЕЗНУЕМ УТРАТЕ"