ТВОЙ INFERNO

Что ж ты не спросишь, — молвил мой вожатый,

Какие духи здесь нашли приют?

Знай, прежде чем продолжить путь начатый,

Что эти не грешили; не спасут

Одни заслуги, если нет крещенья,

Которым к вере истинной идут;

Кто жил до христианского ученья,

Тот бога чтил не так, как мы должны.

Таков и я. За эти упущенья,

Не за иное, мы осуждены,

И здесь, по приговору высшей воли,

Мы жаждем и надежды лишены.

Божественная комедия.

Песнь четвертая.

      Неопределённость — единственное понятие, что вяжет руки покрепче самых сильных пут.       С неопределённостью всегда соседствует сомнение, подпитывая это чувство доселе не изведанной силой.       И именно в неопределённости свершается тот шаг, на который ранее не был способен человек.       И чем глубже подобное, тем хуже для тебя самого.       Медленно скользнув руками по истёртым пожухлым бумагам, разбросанным по массивной столешнице, Чимин взял первую, попавшуюся под руку, записку с именами и содеянным, чтобы ознакомиться получше с содержанием. Серийные убийства, алчность, безнаказанность и ещё с десяток грехов — всему есть место в его мире, но нет места неопределённости, она за гранью его понимания. Сложнее всего было именно с этим кругом Ада, чем с остальными, потому что отнести одно к другому не составляло сильного труда. В этой работе у Пака было колоссальное преимущество, ведь, в отличие от своего Творца, он не боялся разбираться с подобными проблемами человечества. Но Лимб…       — Чёртов статичный Лимб. Сито, размером со Вселенную, — проговорил он, цокнув языком и удобнее садясь в мягком кресле, закинув нога на ногу и бросив задумчивый взгляд к окну.       Здесь, в его стенах, всегда тихо, порой даже слишком тихо. Крики, плач и причитания — это всё на нижних ярусах, а здесь — покой, Адская гармония. Такая же стагнация, как и в сраном Лимбе с его разверзшимися до самых глубин каменными лабиринтами, откуда не выбраться и где не спрятаться. Лимб — странное место даже для Люцифера, который не привык к стенаниям между тем, что хочется, и тем, что делается. Решительность в принятом — постоянная черта Низвергнутого Ангела, который никогда не испытывал сомнений.       Отложив исписанный и наполовину перечеркнутый листок обратно на стол, мужчина приподнялся со своего места и вальяжно отошел к открытому настежь окну, всматриваясь в глубины Небытия. В лицо ударил затхлый ветер из примеси жжёной плоти, пепла и удушающих эмоций вперемешку с энергией пульсирующего собственным огнём Ада. Родной, уже до боли ему знакомый запах, ставший путеводной звездой среди мрака и отчаяния. Его запах. Запах вечной борьбы до самого конца времён.       — И всё же — не поспоришь. Разграничивать и отсеивать — удел всякого Верховного, — смотря на просторы своей клетки, проговорил блондин, облизывая сухие и обветренные от постоянных бесед и искушающих речей губы языком. — Куда же мне отнести тебя, грешник Ким? В эту яму или всё же в иную?       Тонкие пальцы, порывшись в кармане чёрных прямых брюк, осторожно достали серебряную монету с изображением пентаграммы на одной стороне и распятым Иисусом на другой. Гладкий и холодный металл привычно лёг на прохладной ладони, скользнул ниже к пальцам, ласково просочился между безымянным и средним, ловко перевернувшись среди них, и теперь уже был зажат между средним и указательным. Чимин хмыкнул себе под нос, смотря за тем, как легко монета крутится попеременно на костяшках, разворачивается то одной стороной, то другой, показывая всю сложность выбора. Но выбор был скорее не в том, как наказать или какой круг Ада выбрать. Выбор — ждать или действовать, который Пак всегда оставлял не себе. И монета в этом решении его ни разу не подводила.       — В Боге — доверие, — проговорил он, повернув вещицу в пальцах стороной, до безумия ему ненавистной. В Боге не было доверия, как и не было доверия в спасении душ. В нём одно сплошное разочарование, покрытое одеялом лицемерия и призрачной надеждой. Бог давал выбор, но сам подталкивал на грех или очищение всякого. — И в Боге — проклятие, — гласила вторая сторона, вызывая на губах ехидную улыбку. Как никогда приятный выбор.       — Определенно проклятие, согласны? — задал он вопрос в пустоту раскрытого окна, смотря на просторы нижнего мира туда, где варились мёртвые. Столбом среди отчаяния поднимались средь камней серые клубы дыма, реками бурлили огненные воды, пожирая души грешников, вязким дёгтем пузырились болота отринувших и казнённых, поглощая крики и стоны своей пеленой. Где же тут место хвалёному спасению? Именно, ему здесь места нет.       — Вот и тебе спасения не будет, Ким. Ты достаточно поработал над своими пороками, чтобы спасения тебе стало недоступно, — хриплый, глубокий голос, перемешанный с усмешкой, стих, пока холодная монета, подброшенная в воздух, не закрутилась с силой вокруг своей оси.       Спасение для тебя будет. Но не такое, на которое ты рассчитываешь.

***

      — Это выглядит как какая-то издевка, — Чимин, стоя на ступенях одного из самого величественного собора в Европе, смотрел на большой и резной вход со всем присущем его виду скептицизмом. Ватикан, мекка паломничества католиков. Колыбель религии. Ребёнок Господа. И вместе с тем — рассадник крыс, крови, алчности и гордыни, где на троне восседало такое же, как и всё вокруг, полное пороков и противоречий, дитя Всевышнего. Если бы Святой Престол мог выбирать сам, кому доверить главенство католической Церкви, то на нём вряд ли находились бы люди.       Звук размеренных шагов отражался по начищенному полу, разбиваясь о колонны и отскакивая в разные стороны, погружаясь в тишину Собора. Блондин, сложив руки в карманы брюк, остановился в центральном проходе только для того, чтобы осмотреть величественные фрески, янтарные украшения подсвечников, как огонь, потрескивая и разгораясь то сильнее на фитилях, то угасая, отражался в гладких поверхностях мраморной отделки всего вокруг. Чимин, хмыкнув от некоторых связующих звеньев этого места и его «Родного дома», прошел среди рядов ровно стоящих лавочек, замечая сидящего в третьем ряду мужчину, усердно молящегося о собственном прощении. Его ладони были плотно сжаты в замке и сложены у лица, голова понуро опущена, а губы, что без устали шептали молитвенные строки в тишину пространства, то и дело подрагивали от сомнений и нерешительности. Вот он, терпкий вкус неопределённости.       Тихо скользнув за спину незнакомца и садясь на следующий ряд после него, Пак вновь в привычном жесте закинул нога на ногу, размещаясь свободно и даже по-хозяйски, плотнее упёрся спиной к лавочке и сложил руки в не менее лицемерном молящемся жесте поначалу, а потом, слегка поразмыслив над абсурдностью ситуации, просто приложил указательный палец к губам, плотно притерев подушечкой полные губы прямо по центру. Падший Ангел, молящийся с грешником? Увольте.       — Боже, прошу… Искренне прошу… — тихо, почти надрывно со стоном просил мужчина, чем вызвал у Пака почти истерический смешок. Серьёзно? Бог и помощь? Не после того, сколько всего впитала эта очернённая душа.       — Бред полный… — вырвалось у блондина прежде, чем он сам понял, что сказал что-то подобное вслух. Мужчина, подняв немного голову на посторонний звук, поспешил обернуться. Высокий и открытый от волос лоб, выразительные черты лица, глаза, скрытые за красивой, очень дорогой оправой. И баснословно дорогой костюм, может даже сшитый на заказ у какого-то именитого модного кутюрье. Впрочем, Чимин знал о Ким Намджуне всё и может даже чуточку больше, чем он сам, потому подобная роскошь не удивляла, а скорее забавляла.       — Простите? — отозвался мужчина, впившись в Чимина ничего не понимающим взглядом. Пак, достав из брюк серебряный портсигар, вытащил из отделения сигарету и мягко сжал ту пальцами за фильтр, запоздало вспоминая о том, что пользоваться спичками или зажигалкой в своей профессии он не привык. Но такая вещь, как огонь, Люциферу была вовсе ни к чему.       — Бог простит. Так у Вас говорят? — отозвался он, пряча портсигар обратно в карман брюк, бросив внимательный взгляд на Кима. — Идиотская фраза. Бог прощать не любит.       — Неужели? — скептически вопрошал мужчина, порываясь встать, да вот взгляд Чимина чётко говорил тому: «Сиди и не рыпайся, ещё успеешь». — Бог всемогущ. И Бог прощает.       — Ну, в твоём случае, Ким Намджун, сомневающийся во всём философ, говорить о прощении уж точно не стоит.       Удивлённый взгляд лишь подтвердил всё сказанное. Как и то, что было озвучено после этого.       — Ким Намджун. Тридцать лет. Некрещённый парень, который зовёт себя философом, несущим в мир не только собственный грех непринятия веры и Бога, так и вовсе их отрицающий. Знаешь, для подобных людей, коим ты являешься, создан особенный, шестой круг, но назвать тебя еретиком у меня язык не поворачивается, — Чимин, поднеся сигарету к губам, бросил внимательный взгляд на мужчину, замечая, как медленно тот всё же встает на ноги, ошарашенный тем, что только что услышал. Всего несколько сказанных слов, из которых определенно складывалось ощущение, что перед ним сидит не просто рядовой человек, знающий о нём достаточно. Перед ним нечто иное.       — Откуда ты… — начал было Ким, сжимая рукой спинку впереди стоящей скамьи, дёрнувшись, когда взгляд тёмно-шоколадных глаз парня напротив подёрнулся на мгновение алым цветом, а следом за этим полыхнул и кончик сигареты. Дым окутал лицо блондина, он мягко и глубоко затянулся, заполняя рот терпким вкусом табака.       — Я не закончил, — холодно ответил парень, вкладывая в сказанное не только недовольство из-за его неуважения, но и вовсе давая понять, что вставать тому разрешения не давал. Намджун, ведомый дьявольской силой, резко опустился снова на скамейку, повинуясь пытливому взгляду, постарался дёрнуться вновь, но не смог даже двинуться с места. Чимин, удовлетворённый долгожданным послушанием, зажал сигарету между пальцами, затянулся снова и отнял ту от губ, продолжая прожигать взглядом мужчину напротив.       — Тебя не крестили в детстве, предоставив шанс самому решить этот вопрос верования в более осознанном возрасте, но ты подумал, что это не так уж и важно. Важнее оказались ставки на аукционах редких предметов старины, на которых ты сделал своё состояние, — голос, которым говорил Чимин, был спокойным, чётким, лился, словно мёд, ублажая слух, и именно подобное обольщение играло весомую в роль в любых переговорах. Пак не любил действовать жёстко, ему был присущ дар лукавства и убеждения, и не было ничего приятнее получить согласие добровольно и без лишнего принуждения. В этом — вкус настоящего искушения.       — Здесь нельзя курить, — раздался тихий голос Кима, вызвав у блондина очередную лукавую улыбку. Насмехаться над душами — слаще искушения.       — А то что, твой Бог меня и за это накажет? Сомневаюсь. Грешник здесь не я.       Вопрос потонул в тишине Собора и треске прогоравших вокруг свечей. Намджун, сглотнув от сказанного и отчётливо уловив насмешку не только над ним, но и над Верованием, опустил ладони себе на колени, запоздало осознав: этот мужчина с его огненным взглядом, контролем, силой и знанием всей его жизни — каратель, нашедший его в момент слабости и нерешительности. Итог всему. И, возможно, просить и молить о помощи нужно вовсе не Бога, а его.       — Прошу… — шёпотом промолвил брюнет, и лишь тихий, гортанный смех стал ему ответом. Чимин мягко наклонился к нему немного ближе, заглянул в глубокие, полные раскаяния глаза, и с улыбкой задал, наконец, полный ужаса вопрос, ответ на который и стал для Кима роковым.       — Ты просишь о помощи и спасении меня? — глаза, огненные, тёмные, как сам Ад, выжидающе наблюдали, ждали, звали за собой. Тянули в бездну. Намджун, с секунду поразмыслив над ответом, вновь сглотнул и также прошептал, не веря ни себе, ни Богу, ни другим вокруг. Искушение, с которым задал вопрос парень, окутало сознание раньше, чем с губ сорвалось такое тихо и всё рушащее в жизни Кима согласие.       — Да.       И мир разверзнулся, утягивая в крики и стенания, обволакивая, поглощая. Не было вокруг ни лавочек, ни огня свечей и запаха ладана, ни мраморных стен Собора. На смену им пришли каменные серые стены, горячие, как раскаленная магма, и в тоже время холодные, как самый чистый лёд. Стенания погребённых на вечные муки тысяч душ отражались от одной стены к другой, задавливая под нескончаемым потоком то одних, то других, неся по узким, острым коридорам во вздохах и смиренности к собственным мучениям. И среди них теперь ещё один — отринутый от Бога, потерянный философ, который лишь здесь, наконец, познает всю чистоту и глубину неопределённости, в которой жил свои последние тридцать лет.       — О нет… — слышалось с одной стороны, заставляя развернуться, последовать, принять.       — О да… — вторилось в ответ уже с другой, перетягивая, увлекая, направляя за собой.       И так до скончания времён. В постоянстве Лимба. В стенах грешных сомнений.       Чимин, смотря сквозь пелену сигаретного дыма, смотрел с насмешкой на ярко-горящий впереди алтарь, окутанный живыми цветами, как самым прекрасным подношением всего сущего. Смотрел внимательно, стараясь разглядеть в отблесках огненного пламени на гладких белых лепестках хоть какой-то намек на присутствие Иного, смотрел долго и всё не находил.       Спасение? Его не существует.       Прощение? Недосягаемо.       Вечный покой? Пока есть Ад — покоя не было и не будет никогда.       — Когда земной наш дом, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворённый, вечный, — процитировал Чимин, тихо засмеявшись в тишине Собора, и чем дольше он смеялся, тем отчётливее, жёстче и громче голос становился, растворяясь в удушливой атмосфере Дома Господня. — Лжец. Единственный дом, что ждёт твоих Созданий — мой.

      FALLACES SUNT RERUM SPECIES.

Не всё то, чем кажется.