ТВОЙ INFERNO

«И мы бледнели с тайным содроганьем;

Но дальше повесть победила нас.

Чуть мы прочли о том, как он лобзаньем

Прильнул к улыбке дорогого рта,

Тот, с кем навек я скована терзаньем,

Поцеловал, дрожа, мои уста.

И книга стала нашим Галеотом!

Никто из нас не дочитал листа».

Дух говорил, томимый страшным гнетом,

Другой рыдал, и мука их сердец

Моё чело покрыла смертным потом;

И я упал, как падает мертвец.

Божественная комедия.

Песнь пятая.

      Шаги стихали один за другим, растворяясь в тишине кабинета. Меряя расстояние от стены до стены, Чимин, потирая руки, украдкой через зеркала наблюдал за тем, как новоиспечённые души, поступающие в Небытие, распределялись по заслуженным грехам в соответствующие круги, добровольно принимая наказание. Снедаемые торжеством принятия, они с распростёртыми объятиями отдавались пучинам Ада, погружаясь в бури с головой и с криком утопая в рёве стихий. Пак, задумчиво смотря за тем, как бурлят огненные воды быстрых рек его Самоназванного дома в одном из отражений, взмахнул рукой, решив сменить одну картинку на другую. Теперь уже перед глазами были витиеватые торнадо и клубы пара среди расщелин и скал, терзающие сотни людских душ своими потоками, разрывающие на части и собирающие воедино другими, обратно идущими порывами, заставляя вновь и вновь ощущать боль, отчаяние и страх.       — Неприкаянные, отчаявшиеся глупцы, — проговорил блондин, внимательнее рассматривая плотность потоков в зеркале и наклоняя голову в задумчивости. Слишком мало, слишком большое было расстояние между душами. — Одного бы туда еще, чтобы соблюсти баланс и насытить ветра.       Массивный дубовый стол, занимающий почти треть свободного пространства кабинета, вибрировал и излучал тепло, наполняя поверхность всё новыми и новыми листами с именами, распределяя сам написанное по нужным стопкам. Пак, легко развернувшись на каблуках через левое плечо, миновал пространство до своего рабочего места и тронул рукой стопку жёлтых листов, разворачивая написанное к себе. Списки полнились информацией о каждом грешнике, упрощая работу Дьявола перед заточением новых душ по кругам. Взяв один наугад, блондин поднял список ближе к своему лицу, всматриваясь в раскосый почерк.       — Яркий, сладострастный грех, — промурлыкал мужчина сладким голосом, расслабленно опуская напряженные от нескончаемой работы плечи. — И ты, мой невероятный Чон, в самом его эпицентре.       Похоть — самый, пожалуй, любимый грех Чимина, среди неё не найдётся хоть одного благодетеля, все рано или поздно ступают на этот путь. Жажда удовольствия была неутолима, как бы ты ни старался её приглушить. Вкусив лишь раз — невозможно было уже перестать поддаваться этому греху. Как и все остальные, он имел свойство врастать под кожу и жечь раскалённой меткой, вызывая дикое желание снова ощутить это приятное, разливающееся по венам удовольствие, пьянящее сильнее самого крепкого алкоголя. Именно за это Пак и любил грехи: витиеватыми узорами они клеймили душу и тело, опоясывали самыми страшными оковами, не позволяя ступить на тропу праведности после свершения и оказывая губительное влияние на людей. Запретный плод, который так горек и одновременно с этим сладок. И меры в нём как не было, так и не будет. Никогда. Замаливай, стой на коленях днями и ночами, но избавиться от этого клейма ты не сможешь. Оно вечно будет жечь тебя на земле, и также вечно будет испепелять в Аду.       — Заманчиво, очень заманчиво. Не терпится вкусить его с тобой, — облизывая плотоядно и страстно нижнюю губу языком, Чимин, осторожно положил листок обратно на стол в нужную стопку и гордо расправил плечи, представляя, как всё это будет: дико, страстно, соблазнительно. И жертвой в этой игре выйдет уж точно не лукавый Падший Ангел.

***

      Город Грехов как никогда сиял в закатном солнце уходящего дня. Пленительный, таящий под покровом ночи не только все общепринятые людские пороки, но и всевозможные грешные радости мирского общества, Лос-Анджелес тянул в свои объятия всех желающих окунуться в этот водоворот наслаждений и удовольствия. Раздолье для того, кто ищет в жизни всё и немного больше, и не было ничего проще разыскать в таком водовороте пристанище сладострастия.       Шумные вечеринки на частных виллах славились своей развратностью. Дорогие машины толпились стадом на парковке перед огромным домом, разодетые в дизайнерские платья и костюмы люди с весельем и улыбками вкушали алкоголь из начищенный стеклянных бокалов, заедая выпитое вкусными закусками и блюдами, музыка гремела в ушах, обволакивая басами со всех сторон. Чимин, смотря на то, как медленно и свободно несколько девушек миновали двух крупных охранников в чёрных рубашках на входе, наклонил голову немного к плечу, смерив взглядом удаляющиеся фигуры. Не было сомнений в том, что владелец виллы — богат и жаден до внимания, хоть по имеющейся информации и не был уличён в подобном открыто. Но Чимину ли было не знать, кто прячется за этой оберткой из дорогой одежды и аксессуаров. Животное желание, витающее в воздухе, чувствовалось кожей, и достаточно было лишь взглянуть поверхностно на обстановку и окружающих людей, чтобы чётко уловить весь спектр бурлившей вокруг содомии.       — Ваше имя и приглашение, — отчеканил высокий секьюрити на входе, занеся руку перед мужчиной, когда тот поравнялся с ним на ступеньках. Холодный взгляд, внимательность к деталям, плотно набитый карман брюк, Чимин, опустив взгляд от лица на тело громилы, скользнул ниже к поясу, спустился липкостью по бедрам, задержался на начищенных лакированных туфлях, лукаво облизнув во время осмотра губы. Алчность, приторная и такая ожидаемая.       — Тебе оно не нужно, — блондин, подняв голову, мягко повел подбородком, поднимая взгляд к глазам охранника именно в тот самый момент, когда стоящий напротив всмотрелся в бездонные тёмные глаза блондина. Огонь, бушующий в них, сверкнул ярче, призывая грешную душу истошно заныть, потянуться к искушению всеми руками и ногами, прикоснуться и в полной мере вкусить мздоимства. Одного контакта было достаточно, чтобы Ангельская сила вывернула грех в свою пользу: руки мужчины опустились, глаза подернулись дымкой обмана, полностью окутанные превосходством стоящего напротив искусителя. Одно мгновение, и Чимин уже спокойно переступил порог, оказываясь внутри. Он управлял грехами, а не они им, и это его поле боя, мир ему привычный и полюбившийся.       Внутри было ожидаемо душно, как на раскалённой сковородке. Двигающиеся в совершенно непристойных танцах люди облепливали, крутились вокруг водоворотом ярких пайеток и дорогих аксессуаров, тянули в глубину, чрезмерно наполняя Чимина силой существующих вокруг людских пороков, бушующих просто в невероятной концентрации. Как давно он не был в подобных местах, как давно не упивался слабостями человеческими, что уже даже забыл, как хороша на вкус подобная энергия. И это ощущение своего господства над толпой заставляло ликовать: Пак, улыбаясь какой-то неестественной, слишком алчной и сладкой улыбкой, и взяв бокал с виски, двигался в толпе, как искусный кукловод, заставляя людей перед собой расступаться. Его цель — не напитаться грехами, а забрать с собой лишь один, самый вкусный на этом вечере. И ожидание не было таким уж долгим, взгляд мужчины скользнул в глубину уединенного пространства с приглушённым светом, безошибочно находя виновника всего этого безобразия.       Прекрасный, порочный и такой притягательный, он сидел в окружении женщин и мужчин, потягивая шампанское из высокого бокала маленькими глотками и рассматривая толпу внимательным, заискивающим взглядом. Одетый с иголочки в брендовую одежду, разрешал касаться обнаженной груди ладонями, позволяя распахнутой рубашке сильнее раскрыться и дать сидящим то, что они так хотели, что он сам хотел, — внимания, страсти, жажды освобождения. И Пак прекрасно чувствовал через толпу и пространство жадность сидящего в полумраке грешника, втягивая носом приятный, сладковатый аромат похоти и разврата, глубже глотал это ощущение в себя, насыщаясь им до краёв. Поднеся стакан с алкоголем к губам и встав недалеко компании так, что пропустить его было просто невозможно, блондин скользнул языком по кромке, задержался самым кончиком на прохладе, опрокинул плавно часть жидкости в себя и бросил взгляд вперёд, ловя молниеносно вспыхнувший интерес с тёмных глазах напротив. Этого было достаточно, чтобы рыба сама попалась на крючок, оставалось лишь её подсечь, и Чимин не тянул со своей охотой: усмехнулся, повёл плечами немного рассеянно, словно скидывая с себя тонкую шёлковую рубашку, отвёл горящий интересом взгляд и шагнул в сторону из поля зрения, действуя хитро и расчётливо. Не он шёл к добыче, она сама тянулась за ним в ловушку, желая добровольно оказаться в жарком омуте с охотником один на один.       Пяти минут было достаточно, чтобы взаимный интерес начал действовать в нужном Паку направлении. Отступив в толпу, он поспешил уединиться, и спальня на втором этаже как никогда подошла лучше всего для ожидания. Чимин, бегло осмотрев её с порога, ничего выдающегося в интерьере для себя не отметил: простые белые стены, мягкая, большая кровать, заправленная чёрным покрывалом, тяжёлые портьеры, что закрывали большое панорамное окно от света, создавая приятную атмосферу для отдыха. Щёлкнув сначала одним выключателем, а потом и другим, чтобы подстроить под себя освещение, блондин, подойдя ближе к окну, полностью раздвинул шторы, позволяя лунному свету скользнуть в комнату, а после и вовсе раскрыл его полностью, заставляя комнату напитаться прохладой ночи. В Калифорнии всегда было так: день обжигал солнцем, а ночь была полна холода, создавая непереносимый порой контраст. В этом противостоянии Пак чувствовал отголоски атмосферы Ада и давно знакомых ему стен, и сейчас подобное только играло на руку.       — Раньше я тебя здесь не видел, — прозвучал за спиной Чимина тихий, приятный голос, но он на него так и не обернулся. Раскрытое нараспашку окно и огромная белая Луна больше притягивали его внимание, чем вошедший за ним спустя несколько минут мужчина.       — Твоё чутье не подводит. Я действительно здесь впервые, — таким же глубоким голосом ответил блондин, лишь немного поворачивая голову. Выразительный подбородок выгодно был подчёркнут высоким воротником чёрной рубашки, золотистая кожа в лунном свете казалась белее и мягче, побуждая прикоснуться, ощутить пальцами всю нежность и тепло, насладиться мягкостью. Ангельские черты в нём горели скрытым огнём ярче в полумраке, притягивая к этому жару всё вокруг.       — И как атмосфера? Нравится? — мужчина тихой поступью шагнул глубже в комнату, закрывая плотнее за собой дверь. Чимин, вновь поднеся бокал к губам, сделал последний глоток, допивая остатки виски и хмыкнув на вопросы скорее с целью поддразнить, чем вызвать раздражение. Но лукавить в ответе не собирался: подобные вечеринки не были ему интересны, развлекался он совершенно иными способами.       — Могло бы быть и интереснее. В модельном бизнесе всегда слишком шумно и истерично.       Дыхание мужчины на мгновение стихло, вызывая приятную дрожь в теле от нарастающего предвкушения. Брюнет, оказавшись прямо за спиной Чимина, мягко провёл пальцами по его правому плечу, исследуя подушечками ткань рубашки, скользнул ниже к локтю, опустился дальше к запястью, ощущая даже через одежду жар кожи, а после легко забрал пустой бокал испод напитка, оставляя тот на небольшом столике в углу. Пак, так полностью пока и не обернувшись, выжидающе замер, считывая эмоции и сгущающуюся атмосферу спиной, пока очередное предложение не побудило его всё же обернуться.              — Я могу легко исправить это недоразумение, — отозвался мужчина, наконец, пересекаясь взглядом с Чимином, когда тот мягко развернулся к тому лицом. Воздух тяжёлым комком застрял в горле, когда Чон всё же рассмотрел лицо блондина. Слишком красив, невероятно приятен и безумно привлекателен, что сомнений не оставалось больше никаких: он действительно готов на многое, чтобы Чимин ушёл с вечеринки довольным. Другого Пак и не ждал: он уйдет удовлетворённым и уйдет не один, а с его душой.       — Неужели? Ты готов на всё, чтобы мне было хорошо, Чон Хосок? — подавшись вперед, Чимин сделал шаг к нему навстречу, кожей ощущая возбуждение. Брюнет, скользнув языком по тонким губам, опустился взглядом к губам Пака, так отчаянно желая коснуться их, жарко приникнуть своими, вжаться плотно в поцелуе и скользнуть внутрь языком, отбрасывая все сомнения прочь. Блондин двигался на мужчину медленно, оттесняя к постели, чтобы, наконец, занять правильную позицию и не упустить своего. Ждать не хотелось.              — Я готов дать тебе всё, если ты дашь мне взамен то же, — положив одну ладонь Чимину под локоть, а другую на талию, Чон утянул его за собой следом, плавно опускаясь под жаром близко находящихся друг к другу тел на постель, удобно устраиваясь под Паком в ожидании. Внимательно осмотрев вожделеющего мужчину взглядом, Чимин опустился следом, без робости седлая его бёдра и позволяя дотронуться до себя так, как тому хотелось.       — Я готов получить от тебя намного больше, чем ты можешь думать, Чон, — тонкие пальцы скользнули решительнее под раскрытую рубашку, огладили напряжённую грудь и выпирающие ключицы, плотно надавили на кожу, заставляя напрячься сильнее от нескрываемой власти. Хосок, сглотнув от жаркого прикосновения, жадно вжался ладонями в крепкую талию, дёрнув чужую рубашку вверх и высвобождая из-за пояса брюк. Хотелось ощутить мужчину ближе, кожа к коже, утонуть с головой в огне его нескрываемой страсти. — Нравится?       — Безумно, — подавшись вперед, Хосок сократил расстояние между их лицами, плотно натягивая в кулаках одежду Чимина на спине и дернув ту вверх, снимая окончательно и отбрасывая подальше. Пак не возражал, ему нужно было глубже ухватиться за настроение мужчины, чтобы вовремя подобрать момент слабости, и подобная картина с раскрытыми бедрами и полуобнажённым телом помогла ему в этом. — Ты такой развратный в своей красоте.       — Тоже я могу сказать и о тебе, — Чимин, легко поерзав за бёдрах Чона, плавно подался ближе к напряжённому паху своим, выбивая этим движением из лёгких брюнета весь воздух. Реакция, воистину заслуживающая внимания. — Чон Хосок, состоявшаяся медийная личность в свои-то тридцать с небольшим. Развратный, сладкий и не гнушающийся пользоваться этим влиянием грешник в мире, полном порока.       Горячие пальцы бегло прошлись по крепкой, обнажённой спине Пака, огладили рёбра, скользнули ближе к поясу брюк и жадно впились в округлые ягодицы, снова притирая пахом к своему. Стон удовольствия слетел с губ даже раньше, чем Чимин рассчитывал, наклонившись ближе полными губами и легко мазнув в невесомом касании по чужим, блондин с лукавой улыбкой сильнее двинулся вперед раскрытыми бедрами под властью крепких рук и плотно обхватил мужчину ладонью за шею, удерживая в сидячем положении. Хосок, забыв про вечеринку внизу и бурлящее там безобразие, полностью отдался желанию и потянулся за поцелуем, приоткрыв жаждущие губы, чем только вызвал очередную улыбку на прекрасном лице.       — Что такое? Хочешь окунуться со мной в порок? Хочешь секса? — глаза блеснули в темноте огнём, ловя душу в оковы раз и навсегда. Ответ, сорвавшийся вперемешку со стоном, только укрепил власть Чимина и бурлящего греха между ними. Хосок, обхватив талию парня руками так плотно, что высвободиться было невозможно, от этого глубокого и страстного голоса потонул с головой. Вкусная и жгучая похоть крепкой цепью сковала ему шею, и Чимин сейчас легко держал свободный край в собственных руках, не давая отстраниться. Принимай ее, Чон, принимай и сгорай без остатка.       — Чертовски. Да, хочу.       Водовороты Ада забурлили, затянув душу в жаркие объятия. Губы Чимина, властно накрыв чужие, манили мужчину в самые тёмные пучины, душили, клеймили огнём, вихрями врываясь в грешность сидящего под ним нечестивца. Руки раздирали плоть до сладкой, иступляющей боли, давили волю, горячий язык, скользнув внутрь рта стонущего от страсти Хосока, забирал согласие без остатка. Мир кружил вокруг в агонии, утягивая в недра Небытия такую желанную, такую полную сладострастия грешную душу, что уже никогда не вернется в мир живых. Стоны смешивались со вздохами, соглашаясь, принимая, и Чимин, берущий своё, как и обещал, давал Чону куда больше, чем тот просил.       — Но каждого искушают его же собственные желания, которые завлекают его и держат в плену. Желание, возрастая внутри Вас, становится причиной греха… — вторил стонам брюнета гортанный голос Чимина, тихо смеясь над вкусом долгожданного триумфа. И пока горела в адском пламени душа, всё ниже и ниже погружаясь в истязание урагана, голос его не стихал, ведя за собой. — Грех же, в свою очередь, когда утвердится, порождает смерть. Прими меня. Я — твой грех.

FABER EST SUAE QUISQUE FORTUNAE.

Каждый сам кузнец своей судьбы.