ТВОЙ INFERNO

Мы тихо шли сквозь смешанную грязь

Теней и ливня, в разные сужденья

О вековечной жизни углубясь.

Я так спросил: «Учитель, их мученья,

По грозном приговоре, как — сильней

Иль меньше будут, иль без измененья?»

И он: «Наукой сказано твоей,

Что, чем природа совершенней в сущем,

Тем слаще нега в нем, и боль больней.

Хотя проклятым людям, здесь живущим,

К прямому совершенству не прийти,

Их ждет полнее бытие в грядущем».

Божественная комедия.

Песнь шестая.

      Огонь бурлил, не в силах сбавить жара. Высвобождался крупными пульсациями, пузырился, плевался и всё рос, неуёмно буйствуя в недрах Небытия. Наблюдать за Адом с высоты было довольно приятно и интересно, невозможно было предугадать, что может произойти в тот или иной момент. Души поступали постоянно, расходясь огромными партиями по вниз идущим ступеням дальше от Лимба, опуская в нужные круги, соответствующие пороку. Сначала, когда Пак только пал, ему казалось, что здесь есть только хаос и раздор, и чем больше времени он проводил среди голых стен, бушующего пламени и ревущих бурь, осматриваясь, приживаясь и принимая свой новый Дом, тем больше осознавал, что как раз хаоса здесь никогда и не было. Ад работал чётко, как отлаженный механизм, и вмешательства в его работу почти как такового не требовалось, нужен был лишь искусный смотритель и хозяин, без которого место казалось не полным. И именно эту пустоту Чимин и заполнил: ловко взял в руки доверенные Всеотцом борозды правления и терпеливо вел Небытие следом за собой.       — Вкусно, — смотря на огненные всполохи одной из раскрытых могил, Чимин ладонями упёрся в широкий каменный подоконник, высовываясь из окна наполовину, чтобы лучше рассмотреть заполненные и пустующие серые гробы, выбитые из цельных валунов в виде глубоких чаш. Часть из них пустовала, а часть полнилась истязаемыми душами, огненные языки, вырывающиеся прямо испод них, жгли под истошные вопли сильнее всякого пламени. — Но мало.       Рёв, пронзительный, настолько оглушающий всё вокруг, разорвал стоны и крики, привлекая к себе внимание Хозяина. Пак, наклонив голову, перевел взгляд на бушующего трехголового пса, что, вцепившись в грязь и месиво лапами, нестерпимо дёрнул когтями землю на себя, взревев утробно и яростно вновь. Давно Чимин не наведывался к своему любимцу, тоска по ласке и заботе, прохладе нежных рук и цепких пальцах в загривке и жёсткой шерсти колола зверя в самое сердце, заставляла взывать, чтобы хоть на мгновение притупить эти чувства в огромной церберовской груди. Пак, оперевшись прочнее одной рукой, легко перемахнул через подоконник, в одно движение оказавшись на грязном поле и утопая ботинками в гадкой, зловонной жиже. Души, заточённые в этом круге, истошно ныли и глотали падающие из ниоткуда ледяные капли непрекращающегося дождя, утопая телами глубже и глубже в трясину.       — Знаю, соскучился, — блондин, подойдя к своему верному цепному псу, протянул к одной из морд руку, тронул висящую кожу у челюсти, с силой прошелся пальцами по шее, загребая ногтями грубую, влажную шерсть. — Что, сладкий, скучно тут тебе, да?       С жадностью толкнувшись широким носом в раскрытые ангельские руки головой, Цербер утробно заурчал, окутывая Хозяина всем своим телом и защищая от ледяного шторма, ниспадающего бурей на головы грешникам, позабыв о том, что всё, что происходит в Аду — подвластно Чимину, и ни грязь, ни лёд, ни огонь не способны нанести ему увечий. Но такая преданность и забота со стороны верных стражей и соратников подкупала. Их хотелось защищать. Их хотелось беречь, как себя самого.       — Не тоскуй, друг мой. Скоро у тебя будет потрясающая, просто невероятная компания. Я нашёл тебе новую игрушку, особенную. Тебе понравится, — почесав между ушами сначала одну голову, а потом и вторую, Пак вернулся всей своей лаской к третьей, центральной голове, беря ту в обе руки и с нажимом почёсывая от огромных клыков к шее. — Надеюсь, с ним ты будешь особенно ласков.       Головы, злобно зарычав, со всех сторон толкнулись к родным, крепким рукам, ластясь и требуя новой порции внимания, и Пак, громко засмеявшись, не мог отказать своему зверю в подобном. Скоро у него будет приятный «собеседник», тонущий в грязи и жиже не хуже остальных, смердящих грешностью, душ.

***

      Париж — колыбель культуры, искусства, моды и, конечно же, гастрономии. Где же ещё предаваться порочному греху чревоугодия, если не здесь? Изысканные французские вина, немыслимое разнообразие сладостей и выпечки, кулинарные изыски, коих и сосчитать было невозможно. Этот город искушал своей природой и обилием самых заядлых гурманов со всего мира, окуная не только в потрясающие вкусы и запахи, но и в самые недра лемаргии, выпутаться из оков которой было практически невозможно.       — Значит, здесь ты и нашёл своё пристанище, господин sous-chef de cuisine, — взглянув на внушительного размера ресторан на улице Труа Фрер, в самом сердце района Монмартр, блондин мягко расправил полы тёмно-серого пиджака и вытащил получше край рукава рубашки, плотнее при этом закрепляя запонку на левом запястье. Костюмы Чимин не приветствовал, пряча официоз за личным комфортом, но посещение подобного места обязывало как никогда вписаться в рамки, которые так любили обозначать люди. Потому выбор и пал на неизменную классику: выгодно приталенный, пошитый по его параметрам итальянский костюм-тройка выгодно подчеркивал не только фигуру, по и всем своим видом раскрывал высокий статус владельца, а начищенные до блеска туфли и бордовый галстук с немного пёстрым в тон платком в нагрудном кармане завершали его аристократический образ. Дьявольски привлекательный в своей строгости и готовый к любым возможным переговорам и обсуждениям, которых фактически никогда и не было при той или иной встрече с потенциальной грешной душой.       — Мсье, позвольте проводить вас, — учтивый тон метрдотеля, что бегло на французском поприветствовал подошедшего ближе к ресторану мужчину и неизменно с улыбкой поклонился, скорее раздражал, чем располагал к себе. Лёгким взмахом руки он пригласил Чимина пройти в просторное фойе, опустив безразличный взгляд себе под ноги, Пак, многозначительно промолчав на подобное гостеприимство, плавной походкой миновал сначала порог ресторана, а после скользнул под тихий и вежливый голос мужчины дальше в зал, принимая помощь в организации приятного досуга. Если бы метрдотель догадывался, зачем вообще Ангел пожаловал сегодня в их заведение, то вряд ли был бы так с ним вежлив и внимателен. Одно лишь упоминание Ада и Люцифера бросало людей или в оцепенение, или вызывало насмешку со скептическим настроем, ни на мгновение не принимая сказанные слова за правду. — Столик на одного?       — Будьте любезны, — также на французском проговорил блондин, бросая внимательный и колкий взгляд на атмосферу основного зала: белые скатерти горели чистотой, начищенная посуда искрилась притягательностью, равномерный стук столовых приборов и бокалов, смешивающийся с отдалённой возней поваров за приоткрытыми дверьми кухни, ласкал слух. Гармония, прямо как дома.       — Прошу меню… — француз, мягко подав Паку папку в раскрытом виде, взглядом подозвал официанта, чтобы тот сразу принял заказ, но Чимин, подняв тёмные глаза на мужчину, практически сразу пресёк подобное действие, решив поступить иначе. Метрдотель, удивлённо взглянув на блондина, заметно замешкался, не понимая причину такого взгляда и поведения. — Или, быть может, Вы хотите сразу сделать заказ?       — Да. Хочу. Давайте поступим таким образом: мне, пожалуйста, полный ужин из самых любимых блюд Вашего шефа. К ним бутылку Château Talbot 2014 года, — тихим голосом проговорил Чимин, подавая обратно французу закрытое меню, которое тот, немного учтиво наклонившись, сразу принял, отметив в голове, что к такому вину необходимо подать исключительно мясное основное блюдо и такого же рода по возможности закуску.       — Боюсь Вас расстроить, мсье, сегодня кухней заведует су-шеф… — мягко добавил он, вызвав своим ответом на губах Пака довольную улыбку. Естественно, сегодня во главе стоял именно подмастерье, иначе Чимину попросту нечего было тут делать.       — Меня устроит. Благодарю, — отозвался блондин, давая понять, что полагается на вкус и самого метрдотеля, и су-шефа, мужчина, снова поклонившись, с тихим вздохом принял все сказанные слова и молча удалился заниматься своими делами и обязанностями, а Чимин, преспокойно откинувшись на спинку стула удобнее, принялся наблюдать.              Контингент здесь был не из рядовых людей, заведение в принципе славилось, как одно из популярных, дорогих и очень презентабельных мест на Монмартре. Разодетые леди блистали в зале ярче начищенных серебряных приборов и хрустальных люстр, отражаясь улыбками в игристых напитках, разлитых по бокалам, мужчины, что составляли им компанию, излучали уверенность и чопорность, внимательно слушая всё, что говорили им, осторожно и медленно пробуя свои заказанные блюда с белых тарелок. На вид еда казалась невероятно вкусной, оформление вовсе вызывало жгучий аппетит, вот только Чимин подобным видом не вдохновлялся. Проблема была в том, что на ужин он предпочитал не изысканный филе-миньон средней прожарки, а изнывающие от боли грешные души, и никакое самое дорогое в мире блюдо не сравнилось бы по вкусу с болью и отчаянием горящего в адском пламени нечестивца.       Принесённое к столу вино оказалось весьма не дурным на вкус, закуска и комплимент — приятными, а основное блюдо и вовсе доказало Паку всю степень мастерства и любви повара не только к своему труду. Выбор мяса, гарнира и сама концепция напомнили ему о том, что прячущийся за дверьми кухни парень ловит не только удовольствие от самого процесса приготовления, повар окунался с головой в стремлении доказать пришедшему гостю, что такое истинное наслаждение вкусом. Именно поэтому Чимин и был тут: чревоугодие в простом понимании не так уж и страшно, как осознанное наслаждение.       Пак, без удовольствия закончив свой ужин и почти ничего до конца не доев, медленно достал из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар, намереваясь закурить. Взгляд тёмных глаз внимательно следил за каждым движением метрдотеля, не удостоив того ответом на все сказанные вопросы касаемо принесённых блюд. Тот, порой пряча взгляд среди внимания сидящих посетителей, знал, что подобное отношение к су-шефу не останется в стороне, и молчание Чимина, как и полупустые тарелки, которые с лёгким вздохом официанты унесли в сторону кухни, тоже станут соответствующим доказательством недовольства посетителя. Вспыльчивость и несогласие — маленький шаг к тому, чтобы нужный Паку разговор с су-шефом непременно состоялся. И спустя некоторое время, когда блондин выкурил одну сигарету и уже достал вторую, чтобы повторить, двери кухни с тихим скрипом приоткрылись, впуская основной зал среднего роста парня с тёмными, почти чёрными волосами, что на ходу вытирал влажные руки о висящее на поясе полотенце.       — Вот и ты, — проговорил Чимин с улыбкой, прикрыв на мгновение глаза и дожидаясь свою жертву всё с тем же безразличием. Су-шеф, легко миновав пространство, чопорно встал напротив стола, за которым сидел Пак, и с раздражением взглянул на то, как блондин, мягко взяв сигарету губами за фильтр, поднял на него глаза.       — Как Вам ужин? Всё понравилось? — с небольшим акцентом проговорил стоящий напротив брюнет, поджимая от раздражения губы и дожидаясь ответной реакции. Чимин, спрятав свой портсигар обратно в карман пиджака и отняв незажжённую сигарету пальцами от губ, пожал рассеянно плечами, взяв в руку бокал с остатками вина.       — Сносно, — ответил он, делая небольшой глоток и смакуя языком терпкий алкоголь. — Филе было неплохим, но вот вино мне нравится больше.              — Вот значит как… — выдохнул су-шеф, снимая разъярённо с пояса полотенце и сминая его в руке пальцами. — Сносно?! Вино оказалось больше по вкусу, чем приготовленные блюда? — резко стрельнув глазами в сторону Чимина и указав головой на почти пустой бокал в его руке, брюнет готов был вылить это самое вино прямо на блондинистую голову под внимательным взглядом окружающих. Блондин, слегка вздёрнув в удивлении брови, мягко усмехнулся.       — Да, вино оказалось больше по вкусу, чем говядина, — подтвердил сказанное Пак, отставив бокал подальше на стол и взглянув в пышущее гневом лицо. — Быть может, если бы Вы, господин су-шеф, приготовили не говядину, а немного иной сорт мяса, мы бы с Вами не говорили в подобном тоне.       Брюнет, удивлённо посмотрев в глаза Чимина большими, невероятно красивыми и чересчур невинными на первый взгляд глазами, поспешно проглотил рвущуюся наружу порцию недовольства и смиренно опустил руки, не ожидая услышать подобного ответа. Никто не знал о его тайных пристрастиях, а этот незнакомый ему мужчина и вовсе не должен был говорить ничего подобного, но по внимательному, пытливому взгляду Пака тот чётко понял для себя, что эти слова были брошены не просто так. Он знал, знал обо всём.       — Но я ведь… — замялся парень, не сумев подобрать достойный ответ на всю эту ситуацию, Чимин, ногой толкнув стоящий напротив стул, лёгким кивком головы предложил тому сесть. Шеф, сглотнув, нерешительно повиновался и, отложив полотенце подальше на край стола, сел на предложенное место, замерев в ожидании. Пак, взяв рукой сигарету плотнее, тоже сложил руки на столе, постукивая по белой скатерти пальцами.       — Я прекрасно знаю, чем ты занимаешься за закрытыми дверями ресторана в «особенно важные дни», су-шеф Чон Чонгук. Гениальный повар, ставший знаменитым в узких кругах за такой короткий промежуток времени, и это даже меня восхищает. Ведь тебе по сути ещё нет и тридцати, — блондин, смерив сидящего напротив парня колким взглядом, задержался всем своим вниманием на его сложенных в замке руках: тонкие, изящные пальцы плотно сжимали друг друга мёртвой хваткой, лишь подтверждали всё сказанное вслух. — И тебе ли не знать, что за подобное «отношение» будут определенные последствия.       — Я никого не убивал, — шикнул Чон в ответ, внимательно взглянув по сторонам, но люди вокруг без какого-либо интереса продолжали наслаждаться принесёнными блюдам и наслаждаться атмосферой.       — Они не слышат и не видят ни тебя, ни меня, хотя кого в твоей ситуации вообще волнует то, что ты озвучишь вслух, — ответил Чимин, вновь поднося сигарету к губам и лукаво при этом улыбаясь. Чёрные, как ночь, глаза сверкнули в полумраке ресторана ярким огнём, кончик сигареты вмиг подпалился, и блондин легко затянулся дымом, продолжая буравить удивлённого парня тяжёлым взглядом. — Ты прекрасно знал, что однажды я приду за тобой.       Чонгук, нервно опустив глаза, закусил губу зубами, обдумывая то, что сказал Чимин и прикидывая свои шансы на хороший исход этого разговора. Естественно, рано или поздно такое бы произошло, но парень рассчитывал, что сможет как можно дольше удерживать подобное в тайне, но, видимо, не судьба.              — Я знал, что однажды Бог покарает меня за такое… — всё же ответил Чон, расстроенно выдыхая. Пак, тихо засмеявшись, недовольно чмокнул губами, покачав на сказанное головой.       — Так меня еще не оскорбляли. Неужели ты действительно думал, что за твои особенные пристрастия придётся расплачиваться именно перед Богом? — фыркнул пренебрежительно Чимин, заставляя парня вновь удивлённо взглянуть на него. Глаза блондина совсем недобро впились в его, глубокие, наивные, до противного притягательные, на дне которых плескались отголоски снедаемого душу греха. Раскаянием здесь и не пахло, только чудовищной расправой, Чонгук, пока не осознавая всю степень тяжести грядущей кары, лишь приоткрыл губы в немом вопросе, не решаясь озвучить свои мысли вслух. Но это было и не нужно: если не Бог пришёл за ним, чтобы простить, а тот, другой, то никакого прощения можно было и не ждать.       — Так что скажешь, Чон Чонгук, поедающий себе подобных? Пойдёшь ли ты добровольно в уготованный тебе круг Ада или мы иначе с тобой поговорим? — Чимин, глубоко затянувшись табачным дымом, внимательно смотрел в карие глаза, дожидаясь согласия. Чонгук, смиренно опустив руки со стола себе на колени, опустил под грузом содеянного голову, разрывая контакт, и тихо, совсем безжизненно проговорил:       — Да. Пойду.       Чимин, удовлетворённый ответом и отсутствием сопротивление, спокойно улыбнулся прежде, чем щёлкнуть пальцами и закончить начатое.       — Хвалю за решительность. Может, однажды, ты и заслужишь милость этого твоего Бога, но точно не сейчас.       Люстра под потолком протяжно заскрипела от поднявшегося вокруг стола ветра, хрустальные подвески звонко затряслись от разверзнувшейся бури в обеденном зале ресторана, скатерть, ожив, поднялась свободными краями в воздух, будто вовсе норовя соскользнуть на пол, потянув за собой оставшиеся приборы и бокалы с поверхности. Чимин внимательно наблюдал, как Чон, озираясь по сторонам, крепко сжимал руки на коленях, удерживая порыв, чтобы броситься прочь и спрятаться где-то в подсобке от бушующего урагана из пыли и удушающего запаха жжёной плоти. Но, как бы тот не порывался, спасти его уже ничто не могло, что уж говорить об отсрочке наказания: если Дьявол нашёл его здесь, то найдёт и где угодно, потому оставался на месте и ждал свершения с тихой, почти нескрываемой злобой.       — Это… больно? — шёпотом лишь спросил он, подняв на Чимина полные решительности глаза, надеясь услышать хоть какое-то сострадание в ответе. Но Пак не привык врать: лукавить — да, это он делал с лёгкостью, но врать — никогда.       — Чертовски, Чон Чонгук. И это всё, что тебе нужно знать.       Буря, вихрем рухнув им на головы, затянула в чёрные, липкие недра, толкнула пару куда-то вглубь пространства, перенося сразу в нужный круг Ада под лапы ревущего от нетерпения Цербера. Чон, ударившись спиной о вязкую жижу на земле, раскинул смиренно руки и прикрыл слезящиеся глаза от нестерпимой тяжести ледяного дождя, падающего такими же острыми осколками ему на лицо и тело, как те ножи, что он точил каждое утро у себя на просторной домашней кухне прежде, чем приготовить себе особенный, сытный завтрак. Они резали, били, сдергивали кожу, путая грязь с кровью и водой, обрекая грешную душу на вечные страдания в топях третьего круга, и всё, что Чонгуку оставалось — надеяться на то, что когда-то эти муки для него закончатся.       — Наивный, маленький Чонгук… — как-то даже снисходительно проговорил Пак, восседая на гладком сером камне и наблюдая за тем, как тело парня погружается по самую грудь в чёрные топи. — Муки здесь вечны, ибо как смирение выше других добродетелей, так чревоугодие гнуснее всех страстей.       Зверь, утробно зарычав, лязгнул смердящей пастью над головой Чонгука и заревел, слушая голос своего хозяина за спиной. И только тихая команда, сорвавшаяся с языка блондина, была громче, чем дыхание смертного и рык над его головой. Чимин, нагнувшись немного вперед и с удовольствием наблюдая за открывшейся картиной, бросил взгляд на Цербера и, наконец, сказал:       — Я держу свои обещания, друг мой. Кушать подано.

UBI CULPA EST IBI POENA SUBBESSE DEBET.

Где есть вина, там должна быть и кара.