ТВОЙ INFERNO

Учитель молвил: «Сын мой, перед нами

Ты видишь тех, кого осилил гнев;

Еще ты должен знать, что под волнами

Есть также люди; вздохи их, взлетев,

Пузырят воду на пространстве зримом,

Как подтверждает око, посмотрев.

Увязнув, шепчут: «В воздухе родимом,

Который блещет, солнцу веселясь,

Мы были скучны, полны вялым дымом;

И вот скучаем, втиснутые в грязь».

Такую песнь у них курлычет горло,

Напрасно слово вымолвить трудясь».

Божественная комедия.

Песнь седьмая.

      Отчаянно. Болезненно. Уныло.       Ад горел, выбрасывая пепел и огонь высоко в серое свинцовое небо Небытия, пульсируя невыраженной жадностью. Чимин, уставившись в летающие над массивным столом бумажки, курсирующие из распределительной стопки по нужным и соответствующим грехам, рассеянно постукивал пальцами по подлокотнику своего кресла, второй рукой задумчиво подперев подбородок. Круги бурлили, дьявольски извиваясь среди скал тяжёлыми воронками, прося и требуя пополнить силу душами грешников. И он думал, думал над тем, кто же подойдёт Аду настолько хорошо, что сможет ненадолго унять эту бурю среди обители боли и отчаяния.       Пятый круг особенно ослабленно ныл, вызывая в сердце Пака лёгкое волнение. Это был, пожалуй, единственный круг, куда он спускался реже всего, предпочитая другие, более приятные на пытки и на вид. Зловоние, захлёбывающиеся в стонах души, отчаянные крики и попытки выбраться из топей, — весьма неприятная картина для искушённого иными пороками Дьявола. Но сейчас, когда баланс, пусть и слабо, но покачнулся, обойти своим вниманием подобную проблему он не мог.       — Лишь после алчности себе в угоду, подёрнутый в тумане склок, неспешно в облике своём шагает, притихнув, бешенство и злость, — проговорив в тишину тёмного кабинета, отозвался блондин, поднимаясь со своего кресла. — Гнев. Всему виною всепоглощающий гнев. Его недостаёт.       С гневом у Чимина дела обстояли не то чтобы ровно, скорее — никак. Грех гневливости как таковой не был ему близок, лишь ввиду обстоятельств и самолично возложенной на себя ответственности парень поддавался искушению окунаться в него только в случае необходимости, считая своим долгом кормить Ад не только постоянным потоком грешников, но и выбирать тех особенных смертных, в коих слишком сильно укоренилось то или иное желание. И в этот раз Обитель требовала сытости от гнева. Чимину надлежало вновь взять правосудие в свои руки.       — Да будет грех неудовольствия, — решительно проговорил Пак, поднимаясь из своего кресла, чтобы немедленно спуститься в круг и удостовериться во всём лично, — ибо гнев человека не творит правды Божией. И он — тоже моя стезя.       Стигийское болото, кишащее терзающимися в нём душами, походило на постоянно движущееся месиво, тонущее в стонах и страдальческих вздохах. Чимин шагнул к нему легко, привычно спрятав руки в карманах брюк и внимательно наблюдая за тем, как Флегий, плавно опираясь на багор, толкал небольшую лодку поверх томимых в круге грешников. Надрывно и с усилием, упираясь в свободный край своего единственного орудия, он, сам преисполненный чистым гневом, отпихивал яростно подальше лезущих к нему через край, не позволяя ухватиться и спастись. Блондин, наблюдая за этой картиной, осторожно встал у самого края каменистого берега, не переступая черты начала топей. Сохранять баланс среди мук и истязаний — важная работа, и лезть напрямую в уже сложившийся порядок он не мог.       — Ослаб ты, верный страж, неужто мало под твоим багром несчастных? — раздался над бурлящей неровной поверхностью болота тихий голос. Флегий, обернувшись, с почтением склонил голову перед его величием, приветствуя в своих просторах такого желанного гостя.       — Тяжёл мой труд, Господин, да не привык я жаловаться или просить о чем-то большем, — склоняясь вновь, ответил страж, с силой опираясь на деревянный край рукоятки. — Чем заслужил я?       — Своим терпением. Своей покорностью. Я вижу всё, и всё мне подконтрольно. И коль ослабли в тебе ярость и огонь, мне следует прислушаться к тебе и твоим топям. Ведь мы — часть одного.       Лодка, протяжно заскрипев от нового толчка, килем рассекла снующих грешников в пучине, толкая Флегия всё ближе к краю Стигийского болота. Толпа, глотая вязкую грязь всё глубже ртом, тонула под весом и напором, не имея шанса даже наполовину показаться над поверхностью. Топь тянула в себя, бурлила и жрала, питаясь гневом находящихся в нём непокаянных.       — Господин… — почти благоговейно ответил демон, не в силах сказать чего-то больше. Но Чимину и не нужен был ответ: Владыка — он, и единственное, что ему важно — те, кто присягнули в верности, кто стал не рабом его темницы, но другом и соратником.       — Не нужно. Лишь ещё немного потерпи. Даю тебе слово — у тебя будет самый сильный и самый падший грешник, которого мне может предоставить мир живых, — смотря в непроглядные чёрные глаза Флегия, клялся ему блондин, сам склоняя голову в уважении к его труду. Раз было так, что за Дьяволом стояли демоны, он будет и за них стоять стеной, разделяя топи как самые чистые и мирные моря. — И пусть потонут те, кто отрицает.       — Иного и желать нельзя... — внемля голосу Хозяина, ответил страж, с отрадой принимая эту клятву.

***

      Шумный Нью-Йорк никогда не спал. Город бурлил жизнью, перекрывая светом неоновых огней прегрешения каждой бессмертной души, что попадалась на глаза. Мегаполис, шумя многогранными звуками, топил в себе и своей порочности, пока Дьявол, сойдя на землю, топтал своими ботинками один грех за другим. «Большое яблоко», что точили черви, гнило изнутри, и Чимин как никогда стремился вкусить этот отравленный плод и посмаковать его всей своей тёмной душой.       Город ему не нравился никогда. Здесь было слишком шумно, плотность людей давила своим напором, а чересчур огромное количество грехов перенасыщали его, всякий раз заставляя пьянеть от собственной власти и силы. Он уподоблялся смертным лишь для того, чтобы на мгновение отпустить свой давно выверенный контроль и как никогда отдаться страсти к наказанию. Нести в мир живых расправу и ненасытность под куполом неспящего города, притом весьма искусно и жёстко, — слава среди всех неоновых софитов, которая была ему единственной подругой.       — О, Смерть, не оставишь ли мне ещё годок? — Чимин, медленно выуживая из карманов своих классических брюк пачку сигарет, привычным лёгким жестом вытащил одну и, поднеся к губам, зажал между полными губами. Он шагнул в полумрак большого спортивного комплекса также, как и в прошлый раз, подёрнутый дымкой внутренней силы и сокрытый от посторонних глаз, размеренно и весьма вальяжно двигаясь сквозь пространство. Ведомый жадным чувством гнева и агрессии, блондин прекрасно чувствовал зов своей новой жертвы, не стоило даже сосредотачиваться, чтобы понять, где именно сейчас находился мужчина. Незадолго до его прибытия, когда записки на его рабочем столе привычно распределялись под чутким руководством, он заметил среди прочих одно, которое слишком часто фигурировало в стопке других грехов, почти неприметных. Тогда его выбор и пал на звезду спорта и баскетбола, прославившуюся своим дьявольски агрессивным поведением. — Но что же это — то, что узреть не мог я, с ледяными руками, хватающими меня?       Турникеты, скрипнув под напором, впустили Дьявола на свою территорию, полную крови, пота и сломанных судеб. Чимин, спрятав руки в карманы, шёл по тёмным коридорам с высоко поднятой головой, всматриваясь в пространство алым взглядом. Где-то там, недалеко от его присутствия, хлопнули двери раздевалок, оповещая о компании. Невысокая крепкая фигура, скрывшись за углом, направлялась к стоящему в холле большому вендинговому аппарату, намереваясь взять себе что-то прохладительного после долгой и изнурительной тренировки. А быть может, стремилась и вовсе остудить свой и без того вспыхнутый пыл.       — Да блять, давай! — щёлкнув кнопками на панели и выбирая себе напиток, парень с силой пнул шкафчик сначала рукой, чтобы пружины двигались активнее, а когда банка застряла между одной из них, так и не упав в распределительную зону, вовсе ударил ботинком снизу, разгневанно рыча. — Да какого хрена?       Он наблюдал за ним из темноты, выжидал, упиваясь бурлящей ненавистью, что облаком кружилась вокруг него, как самое прекрасное чёрное марево. Гнев, струящийся по всему телу, походил на скользкие мерзкие щупальца, пробираясь своей отравой под кожу и сосредотачиваясь комом в области груди. Парень, вновь яростно пнув ботинком аппарат, добился от него того, что хотел: банка газированного напитка, звучно упав в ящик, наконец, была доступна. Брюнет, нагнувшись вниз, поспешил достать её и открыть.       — Нетерпелив, как и всегда. Что в игре, что в жизни, — подал Пак голос, заставляя грешника обратить внимание на присутствие чужого и незнакомого человека. Блондин, расправив плечи, встал немного на расстоянии от него, вглядываясь тёмным жгучим взглядом в недовольное и мокрое после долгих тренировок лицо. — Ты хочешь одного, но получаешь — совсем другое.       — Я в советах не нуждаюсь, — отмахнулся спортсмен, вскрывая за язычок напиток и делая большой глоток. Чимин сделал шаг вперёд, хватаясь за недовольство, как за свою личную удавку на его крепкой шее. — Если хотел посмотреть игру, то надо было приходить раньше. И как охрана только пустила.       — Охрана нужна не мне, она нужна для других людей от меня. Вкусно? — смерив парня взглядом, отозвался Пак, прикрывая на мгновение глаза и поведя носом от пряного и сладкого запаха. — Как же приятно пахнет твой невыраженный гнев…             — Чего? Что ты за херню там бормочешь?! — возмутился он, поправляя лямку вечно сползающей с больного плеча сумки. Ощетиненный, недовольный, такой скользкий и в то же время ершистый, брюнет источал всем своим существом всё то, что так влекло Чимина и его дьявольскую натуру. Тихо усмехнувшись, блондин взглянул вновь в глаза напротив, опасно сверкнув своим внутренним огнём в полумраке коридора. Край сигареты, подчиняясь силе, моментально заалел. — Здесь нельзя курить.       — Здесь нельзя много чего, что тебя, по сути, ограничения не волнуют. С чего меня должны? — втянув сквозь губы терпкий сигаретный дым, Пак выдохнул его через нос, сделав следом ещё одну затяжку. Издевательски медленно наклонив немного голову, он шагнул ближе, сокращая расстояние. — Прославленный Мин Юнги. Агуст, как зовут тебя товарищи по команде. Капитан, принёсший клубу оглушительную победу и следом — оглушительное поражение, не добрав в первенстве каких-то ничтожных десять очков.       — Знаю тебя? — прищурился парень, сжимая в руке как можно крепче банку и не двигаясь. Блондин, вновь затянувшись, поднёс ладонь к губам и перехватил сигарету пальцами, сосредоточив своё внимание только на никотине в лёгких. Гнев был слишком силён, он почти им надышался.              — Знаешь. Как и все вокруг. Как и каждый грешник на этой земле, — голос туманом пробирался в недра бурлящей ненависти и подчинял себе, не позволяя взять над пространством контроль. Подвластен был тот, кто слаб, ведь грех — великая и липкая слабость. — Тренер по головке погладил за твою оплошность?       Ярость, вспыхнувшая во взгляде тёмных глаз, тенью отразилась на лице Юнги, не имея возможности вырваться наружу. Гневный огонь, что жёг его изнутри, лишь сильнее скользнул в душу, укореняясь всё прочнее, и Чимин, в сладость поглощая этот порок, с улыбкой наблюдал, как одна эмоция сменялась на другую. Злость. Агрессия. Нетерпение. Руки парня, сжавшись в кулаки и сминая то ручку сумки, то банку с прохладительным напитком, побелели от напряжения, что лишь подтверждало все сказанные слова, как самые верные. Брюнет, встряхнув длинными волосами до плеч, недовольно цокнул языком и шагнул в сторону, не желая больше продолжать этот диалог.       — Мне не о чем с тобой разговаривать, — колко бросил он, поравнявшись с Чимином и намереваясь толкнуть его плечом сразу, как они поравняются в коридоре, но Пак, резко выставив руку, жёстко схватил Мина за горло, удерживая подле себя на месте. Юнги, хрипло вздохнув, дёрнулся было назад, но хватка была слишком крепкой, чтобы вывернуться из неё. Блондин надавил на горло сильнее, вновь затянувшись сигаретой.       — А вот мне есть о чём. Неужели ты думал, что я, вкуситель пороков, не замечу в омуте судеб твою собственную? Неужели думал, что ты так легко сможешь проскочить мимо моих рук? Напыщенный юнец, который кричит о важности других, но не ставит их в расчёт, — тихим голосом вопрошал он, наклоняясь к его лицу своим и не сводя с Мина жгучего взгляда. — Знаешь, что говорят про таких, как ты?       Брюнет, сдавленно сглотнув, бросил банку с напитком и вцепился ледяными пальцами в запястье мужчины, пытаясь снять с шеи крепкие оковы, но расцепить их всё не получалось. Он дёрнулся снова, уперевшись лучше в пол ногами и продолжая сопротивляться, но Чимин, смотря за этими жалкими попытками, впился ногтями в горячую кожу до крови, не позволяя парню отодвинуться. Поздно было выворачиваться. Поздно было искать искуплений, когда сам Дьявол держал его за горло.       — Не может быть оправдан несправедливый гнев, ибо самое движение гнева есть падение для человека, — Чимин, отрывая Юнги от пола, легко приподнял его одной рукой, оставляя стоять на носочках и цепляться за жизнь всеми своими оставшимися силами. — Ты знаешь, что я прав. Список твоих прегрешений настолько полон жадности до наград, пьедесталов, почёта и признания, что, не получав подобное, ты вновь и вновь опускался в гнев. Шаг за шагом. Вдох за вдохом. И что теперь? Не нравится, когда не в силах и глотка сделать? Или не нравится, что какой-то незнакомый тебе парень указывает на твои ошибки и промахи?       — Отпусти… — единственное, что мог, прошептал Мин, уже обеими ладонями хватаясь за державшую его руку. Белая рубашка, в которую был сейчас одет Чимин, неприятно натянулась на его предплечье, смятая хваткой длинных тонких пальцев. — Я никогда!       — Три года назад, отборочные. Ты, поддавшись злости, ударил товарища мячом в спину, когда он сделал тебе замечание. Или мне стоит напомнить тебе о том, как яростно ты бил кулаками в металлический шкафчик в раздевалке, когда лучшим нападающим назвали не тебя? Мне озвучить каждый факт твоей недолгой жизни, когда, наряду с разочарованием, ты испытывал агрессию ко всем вокруг? Дрался. Яростно отстаивал правоту, которой не было места. Добивался признания через боль и сквернословие, выливая на людей свою ярость и злобу! — не скрывая давления как пальцами, так и голосом, Пак, поднеся сигарету к губам, сделал глубокую и медленную затяжку. — Брошенный семьёй и всем миром, опущенный на самое дно, ты барахтался в этой трясине так отчаянно и гневно, вырывая с мясом то, что предназначалось бы по праву тебе, но твой сладкий жадный грех, плотно опоясавший нутро, не позволял принять имеющееся. И так каждый день: горел, поддавался, взращивал в себе ненависть ко всем и к себе самому. Что в итоге? А в итоге тебя ждёт не котёл. Ты не заслужил гореть в котле.       — Я… — хватая губами воздух и смотря растерянным взглядом в потолок, бормотал парень, держась из последних сих в этом мире и своём собственном, подёрнутом гневом и страданиями. Пытался по-прежнему вывернуть шею из цепких пальцев, но чем больше двигался, тем сильнее они сжимались на горле в удушливой хватке.       — Ты знаешь, что мои слова — правда, — отозвался Пак, выдыхая терпкий дым в пространство между ними. Гнев, струящийся по венам Мина, бился в агонии перед покровительством, заползая щупальцами к родным рукам, но Чимин, давя порок своим превосходством, не давал ему окончательно забраться себе под кожу.       — Да, прав. Прав, чёрт возьми! — не выдержав, сдавленно захрипел Юнги, открывая себе врата в личную агонию. Чимин, сладко улыбнувшись, вжался влажными губами ему в ухо, прижимая душу к своей груди.       — Я не чёрт, неблагочестивый Агуст. Я — Дьявол. И я возьму своё.       Коридор, приняв постепенно расплывчатые очертания, раздвинулся в разные стороны, добавляя больше пространства вокруг них и принимая душу вместе с Хозяином в плотные объятия. Юнги, заметно задрожав от страха, заметил, как плавно и мягко под ногами расступился пол, как стены, рухнув облаком к ногам, рассыпались в прах, уступая место другим, каменным, серым, склизким и туманным. Брюнет, замотав ногами в воздухе, с ужасом дёрнулся вверх, когда кроссовки плотно и густо обволокло чем-то непонятным, резко пахнущим и до боли неприятным. Топи Стигийского болота, потянув в себя новую грешную душу, благодарно забулькали, пока Пак, всё ещё держа Мина за шею, стоял на одном колене в лодке Флегия, опуская парня медленно на дно.       — Теперь это твоё поле, твоя последняя игра, гневливый Агуст. Выдержишь ли ты её достойно? Если да, тогда, быть может, тебе, истерзанному и измученному, будет доступна самая ценная награда из всех ныне здесь имеющихся, — Дьявол, смотря Юнги в глаза, решительно отпустил его шею сразу, как тот по пояс оказался втянут в зыбучее болото. Круг взял своё, и теперь утопленной душе будет куда проще отпускать свой неудержимый гнев, потому что в этот раз сдерживать его было не обязательно.       Хватая ртом спёртый Адский воздух, Мин, отчаянно борясь с лезущими ему на голову и в лодку истерзанными душами, сам старался ухватиться за край борта, чтобы удержаться на поверхности. Флегий, с силой опираясь на багор, оттолкнулся им от потонувших в топях унывающих на дне душ, вызволяя Господина из цепких гневных пальцев. Чимин, поднявшись на ноги, отряхнул от остатков гнева Юнги изящные ладони. Страж, выравнивая в топях лодку, неспешно повёз Чимина на другой берег Стигийского болота.       — Теперь тебе будет лучше. Придёт порядок. Да, это новая для тебя работа, но тебе известны здешние порядки: наказывая — хранишь, вкушая — получаешь, — тихо проговорил Пак, затягиваясь чудом не утерянной в потасовке сигаретой. Пепел, мягко слетев с кончика, серым пятном остался на полупрозрачном сером пузыре, тотчас лопнув его, — гневливый пусть терпит наказание, потому что, если пощадишь его, придётся тебе ещё больше наказывать его.

IRA FUROR BREVIS EST.

Гнев — кратковременное безумие.