ТВОЙ INFERNO

Тех, кто положен здесь в земле горящей,

Нельзя ль увидеть? Плиты у могил

Откинуты, и стражи нет хранящей».

«Все будут замкнуты, — ответ мне был, —

Когда вернутся из Иосафата

В той плоти вновь, какую кто носил.

Здесь кладбище для веривших когда-то,

Как Эпикур и все, кто вместе с ним,

Что души с плотью гибнут без возврата

Здесь ты найдешь ответ речам твоим

И утоленье помысла другого,

Который в сердце у тебя таим».

Божественная комедия.

Песнь десятая.

      Стены молчали, погружаясь в полумрак. Ветер, носивший в себе протяжные стоны мучающихся, постепенно путался в каменных коридорах, эхом разнося по сторонам боль и мольбы о прощении. Чимин, ступая в очередной алчный круг, молчаливо обвёл взглядом пространство, отметив своим вниманием остро высеченные камни, торчащие в хаотичном порядке, точно копья, из каменной кладки. Задержавшись ненадолго, он положил ладонь на один из них, что выпирал слишком сильно. Одно нажатие — и масса, поддавшись воле Господина, с противным скрежетом вдавилась внутрь, повторяя зеркальный порядок стены напротив и вставая на место. Блондин, убрав испачканную сажей ладонь, осмотрел рисунок камней вновь и, убедившись в его правильности, удовлетворённо кивнул. Контроль внутри контроля — единственно верная вещь, позволяющая звеньям работать должным образом.       Дит. Прославленный город Дит. Его Обитель, его дом, его давно выстраданный личный Рай в адском пекле и бурлящих лавой водах. Чимин давно принял его, свыкся с тем, что если на Небесах имелись свои города с величественными замками, мирами и бескрайними просторами, то и в Аду был Дит с его просторами, высеченный в камне, возведенный ввысь в свинцовое серое Небытие и кишащий самыми жуткими и отринутыми всеми демонами. И город этот, став сердцем Ада, стоял, возвышался, тянул и дышал всеми опоясывающими его кругами, живя своей, никому не знакомой за стенами судьбой, оплотом которого по-прежнему оставались грехи.       — И понесут вину беззакония своего: какова вина вопрошающего, такова будет вина и пророка… — ступая по витиеватым лестницам и дорожкам, говорил вслух Чимин, направляясь к одному из первых и самых важных для Обители барьеров: высоким стенам и каменным могилам, чей огонь, даже спустя сотни и тысячи долгих лет, не прекращал жечь души грешников и питаться жадным грехом лжи и отступничества. — Так-так… И всё так, и всё — таково.       Смех, едкий и звонкий, эхом разнёсся среди гробниц и стен, окружая Владыку привычным удушающим теплом и лестью. Стражи, слетаясь на чистый Ангельский голос, преклонили голову перед Паком, не в силах совладать с желанием прикоснуться, утонуть в его силе, хотя бы на мгновение вкусить давно забытый порок и окунуться в него по самую шею, довольно при этом касаясь губами властных нежных рук. Чимин, легко перепрыгнув несколько надгробий друг за другом, грациозно опустился на край одного из них и коснулся пальцами потухающего пламени, что продолжало, пусть и слабо, лизать языками стенки гроба изнутри.       — Леди, так ли всё на самом деле или это лишь уловки, чтобы привлечь моё внимание? — спросил в пустоту круга Чимин, оборачиваясь сперва через плечо, чтобы осмотреть пространство у самой стены, а после вновь взглянув вперёд, слыша скрежет когтей по каменному полу и после — шелест крыльев и томный сладкий вздох.       — Хозяин не балует нас так, как мы того хотим, — раздалось вокруг эхом, но Чимин, легко из воздуха материализовав серебряный портсигар, даже не удостоил ответом эту жалобу. До жадности они всегда были губительно алчны, больше вынуждая, чем позволяя даровать внимание.       — Я балую грехами, и внимание моё стоит слишком дорого. Неужто в этом я тоже согрешил? — прикурив, проговорил блондин, туша на корню разрастающееся недовольство. Фурии, смиренно выйдя из тени, скользнули к ногам Пака, тронув серыми когтистыми руками носки его туфель и утыкаясь лицами в колени, ластясь, прижимаясь, вкушая то малое, что было позволено. — Почему пустует? Где грешная душа?       Гнев, скользивший в голосе, плетью тронул покорёженные Адом лица сильнее хлыста, оседая на коже фурий жгучей кислотой. Одна, решительно поднявшись, плотнее вжалась грудью в бедро Чимина, поднимая на него ярко-зелёные глаза. Пак, переведя на Мегеру взгляд, мягко взял ту за подбородок, решительно смотря в её змеиные глаза своими, огненными, вечно всё сжигающими.       — Говори, — процедил он, зажимая пальцами острый подбородок. Фурия, лизнув длинным раздвоенным языком губы, злобно оскалилась.       — Сгорела та душа, выстрадалась, сгинула. И новой так ещё не поступило... — прошипел демон, не сводя взгляда с Господина. Чимин, толкнув ту от себя, под жалобный и разочарованный скулёж медленно поднялся на ноги. — Душ в избытке, и сила их греха прочна, но той, что сгинула, хватало нам троим с лихвой, Хозяин. Прошу…       Блондин, глубоко втянув в себя табачный дым, сам медленно ступил внутрь каменной могилы, поглощая едкое пламя и вместе с тем питая, не давая жару ослабеть. Ложе, служившее вечной каторгой для лжи и отступничества, охотно принимало силу Дьявола и тянулось за ней, приятно согревая ледяное тело адским маревом. Чимин, поправив одной рукой расстёгнутый чёрный пиджак, поспешил вставить пуговицу в петлю, наглухо его застегивая.       — Просишь ли? — суровым голосом отрезал Пак, смотря, как демоны, схватившись за каменный край могилы, потянулись следом за ним в пламя, но, вмиг обжигаясь, вновь отодвинулись обратно. — Не многословь, и не повторяй слова в прошении твоём.       Языки, скользя по уродливым горгульим лицам, шипели, дёргались и в предвкушении дрожали, приняв личное присутствие за самую великолепную награду. Спускался ли Хозяин по собственной воле или по нужде — не важно. Он приходил. Он был. Он вечно рядом с ними. Жадность фурий была безграничной.       — Пусто… — прошипела одна, тронув когтями брючину Пака и скользя по ней пальцами, цепляясь за Владыку в любом доступном ей месте. Ноги были единственным, до чего та могла дотянуться.       — Размеренно… — вторила ей вторая, перегибаясь через край огненной могилы и подставляясь руке Чимина лицом, вдыхая полной грудью запах дыма, пепла и его парфюма. Взгляд, на мгновение вспыхнув, под натиском необъятной силы Верховного подёрнулся пеленой, будто она глотнула самого терпкого яда, что затуманил рассудок в одночасье.       — Голодно… — молвила третья, облизывая губы языком и укладываясь на каменную кладку щекой, потираясь ею как о самое сокровенное и ценное, что было у них во власти. Чимин, наблюдая за своими дьявольскими отродьями, медленно наклонился ближе, бросив недокуренную сигарету в огонь могилы, протянул вперёд руки и попеременно коснулся жёстких волос каждой, что змеями струились вокруг изуродованных лиц, шипя и извиваясь среди нежных хозяйских пальцев. Оглаживая вытянутые лица, блондин смотрел на них так, будто перед ним на коленях сидели его собственные дети, хотя, в какой-то степени, прожив здесь сотни и тысячи лет, для него таковыми были все, кто нёс службу и преклонялся перед силой его величия. Забота, преданность и вера — то неотъемлемое, что связывало их прочными оковами.       — Хорошо, — отозвался Пак, внимательно наблюдая за тем, как трое, наплевав на жар адского пламени, что бушевало на дне каменной могилы, сами тянулись к его рукам, прося о большем. Но секундная ласка — малое, что мог позволить себе Чимин. — Значит, скоро здесь будет не так уж пусто и размеренно, и, главное, — не голодно.       — Наш обожаемый Хозяин… — растеклись голосами фурии, блаженно притихая и смиренно склоняя перед Чимином свои головы.

***

      Мир развлечений суров и беспощаден. Здесь не было места слабости и слезам, мягкотелости и лени, здесь правили только трудолюбие и решительность, и вместе с тем — гордыня, алчность и другие, сладкие сердцу Дьявола, пороки. Чимин, постоянно работая не только с жизнями людей, но и с их слабостями и грехами, неоднократно убеждался в том, что индустрия развлечений — главный рассадник всего корыстного и распутного, что могло быть даровано живым. Ад кормился благодаря этому, жил, дышал и брал своё каждый день и каждую минуту.       Потому Пак и оказался в Сеуле, не было лучшего места на земле, чем этот великолепный город Будущего. Будущего и для человечества, и для его Небытия. Где, как не здесь, можно было найти самую алчную и подёрнутую грехом душу? Припоминая некоторые факты не только из человеческих средств массовой информации, но и из личной адской статистики, Чимин участливо и систематически отмечал, что именно Корея и её столица становились центром по поставке душ в адские круги, постоянно снабжая топливом огненные глубины. За этим он был здесь. За очередной душой, что прочно займёт пустующую могилу нужного лимба.       — Ещё один вопрос! Пожалуйста! — просили об ответе журналисты, наперебой поднимая руки и стуча при этом пальцами по клавиатурам принесённой с собой техники. Женщина, сидя за небольшим столом, с рассеянной и вымученной улыбкой кивнула, готовясь к очередному потоку вопросов.       — Что тут спрашивать: виновна, и только, — прошептал Чимин, сидя в дальнем ряду собравшихся и проводя нетерпеливо пальцами по своему колену в молчаливом ожидании. Другого вердикта этой конференции и не могло быть, вот только людей вокруг не волновал итог — важнее было поймать сам процесс обсуждения и выжать из него всё доступное для скандальной и очерняющей статьи.       Найти душу оказалось весьма легко, более того — грешница не пряталась. Напротив, казалось, что главным её приоритетом было не добиться положительного решения судей и влиятельных глав развлекательных компаний, а собрать вокруг себя достаточно шума и сплетен, которые помогли бы выйти из непростой и запутанной ситуации без вреда и последствий. А, может, и добиться некоторого очищения.       Поправив на голове кепку и легко пальцами расчесав выбившиеся с висков тёмные непослушные пряди, женщина перевела взгляд с одного журналиста на другого, давая понять, что внимательно слушает вопрос, и принялась активно говорить, совершенно игнорируя попытки вставить в её долгий монолог хоть какое-то компрометирующее слово. Пак, посматривая вокруг себя на собравшихся, тихо и раздосадовано вздохнул, хорошо понимая принцип работы данного порочного круга: если не получалось обвинить, то стоило как минимум задавить новыми вопросами, которые, может, и относились к теме конференции, но важны по своей сути не были. Очернить и без того очернённое имя было уже практически невозможно. Но он легко бы с этим справился.       — И многие последуют их разврату, и через них путь истины будет в поношении… — опустив глаза, проговорил блондин, рассматривая носки своих начищенных чёрных туфель и думая лишь о том, что, чтобы ни говорили, спрашивали или же выуживали, добиться правды ни у кого не выйдет. Сидящий змей в обличии жертвы — местный Дьявол и пророк в одной ипостаси, и никому не под силу было его призвать к ответу.       Обсуждение не привело ни к чему хорошему, только спровоцировало очередные слухи и повлекло за собой многочисленные обвинения в адрес тех, кто, по мнению оппонентки, был достоин осуждения. Журналисты, продолжая заваливать под конец всё новыми вопросами и скользкими намёками, старались продавить женщину своей дерзостью и напором, но она стойко продолжала гнуть свою линию и уходить от прямого ответа. Чимин, раздосадованный подобным поворотом, тихо покинул своё место только для того, чтобы больше не слушать весь этот фарс и дождаться более удобного момента для того, чтобы прижать душу за шею и потребовать ответов уже на свои вопросы. Ждать долго ему не пришлось: едва всё закончилось и журналисты постепенно покинули конференц-зал, женщина, сняв головной убор и растрепав непослушные волосы, тихо вышла в переулок, чтобы сделать несколько звонков по телефону и немного покурить.       — Одно и то же, каждый Божий день. Но ничего, терпения во мне предостаточно, и я дожму этого индюка. Он ещё поплатится, что вышвырнул меня из совета директоров, — тихо проговорила брюнетка, жадно затянувшись электронной сигаретой, смакуя языком сладкий вкус вишни. Чимин, стоя неподалёку от неё в тени под лестницей, тихо хмыкнул: лучше бы она курила обычные сигареты, так они быстрее бы вышли на разговор. Но подобное тоже было определённой подстраховкой: попадись она за подобным журналистам, нового шума, и притом не совсем благоприятного для неё, было точно не избежать. — Нет. Нет, от него опять никого не было. Всё перестраховывается.       — Что ему перестраховываться, если ты для него не ровня? — достаточно громко озвучил свою мысль Чимин, сам закуривая в полумраке переулка и осматривая стоящую напротив женщину с ног до головы. Та, метнувшись взглядом к тени под лестницей, тихо проговорила в телефон, что перезвонит попозже, и поспешила сбросить звонок. Лишние уши сейчас были ни к чему.       — Я, кажется, на все вопросы уже ответила. Уходите, — отчеканила она, пряча электронную сигарету в карман своей мешковатой кофты. Чимин, оттолкнувшись спиной от стены, мягко вышел на свет, ступая туфлями в небольшую лужу, что осталась после недавнего дождя. Брюнетка, спешно скользнув к двери здания, дёрнула на себя ручку, но та, будто запертая, не поддалась. Пак, усмехнувшись, затянулся дымом вновь, довольный результатом.       — Но не на мои. Мои вопросы не для публичного озвучивания, госпожа Мин, — вкрадчиво объяснил своё появление блондин, сокращая между ними расстояние и загоняя женщину в ловушку. От него нельзя было убежать, весь мир лежал у его ног и там же, раздавленные властью, лежали грешные алчные души. — Не надоело людей за нос водить?       Женщина, звучно сглотнув, вжалась спиной в закрытую дверь и замерла, впервые подобным образом пойманная на своей лжи. Слова, брошенные вот так, легко и беззаботно, повисли между ними в воздухе, пока Пак, продолжая лениво и совершенно отрешённо курить, втягивал через полные губы дым вперемешку с сырым сеульским воздухом. Тёмный взгляд брюнетки скользнул ниже с глаз Пака к губам и сигарете, задумчиво размышляя о том, что не плохо было бы по-настоящему покурить, чтобы снять в теле нарастающее напряжение. Кто он вообще такой?       — Я не видела Вас в зале… — тихо проговорила она, сжимая в руке свой мобильный телефон. Чимин кивнул, не смея сейчас лукавить. Лжи сегодня было предостаточно.       — За мной не нужно наблюдать. Меня нужно слушать. Вы же это так хорошо умеете, госпожа Мин: слушать, но не слышать. У любого лжеца — своя правда, — миновав расстояние и поспешно уперевшись рукой в дверь, Чимин нагнулся ближе к женщине, с упоением наблюдая, как жадно она стала глотать через распахнутые губы тяжёлый воздух, стараясь надышаться и не поддаваться панике. Лакомый кусочек с трепещущим сердцем в груди, то, что нужно для пустующей могилы. — Месяцы борьбы, интервью, попыток прижать главенствующий конгломерат, у которого в руках все связи мира, в том числе и среди журналистов, и всё ради того, чтобы Ваши слова, права и нужность признали? Жалкий и опрометчивый ход, в котором правде места не было и нет. Неужели никто не предупредил, что тягаться с драконом змее не по силам?       — Я знаю, о чём говорю! Я знаю, что права! И я буду продолжать убеждать в этом всех вокруг, пока не возьму своё по праву. Они потонут в их лжи и коварстве, а я буду смотреть и ждать, пока все не пойдут на дно! — продолжала шипеть женщина, будто настоящая змея, что не ленилась науськивать людей вокруг и принимать её, только истинно правую, сторону. Чимин, медленно упираясь второй рукой в дверь, полностью зажал женщину своим телом, не прекращая смотреть в злые и тёмные глаза.       — А ты в своей лжеправде не потонешь? Нет. Такие, как ты, не тонут. Они горят в каменных могилах, дабы выжечь до костей жадный грех известных лишь им одних учений, — зашипел блондин в ответ, пресекая иные попытки грешницы вытащить мужчину на свой проложенный путь. Оправдания его не заботили, он не за прощением здесь, и тем более не за покровительством иных. — Ты весьма не глупый человек, более того — искусный, хитрый, изворотливый. Но не тебе тягаться в хитрости со мной. Что обычно говорят о таких людях? Берегитесь лжепророков, которые приходят к Вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные.       Брюнетка, жадно глотнув тяжёлый воздух ртом, задохнулась в очередной попытке возразить. Кислорода не хватало, пространство, так резко и быстро между ними сокращённое, окутывало жаром и удушливостью, туманя рассудок и не позволяя вырваться из окутывающих цепкой сталью оков. Пак, буравя женщину чёрными демонскими глазами, давил собой и порабощал, подбираясь всё глубже к очернённой ложной правотой грешной душе, беря ту под свой контроль. И сопротивляться ему было невозможно.       — Позволь открыть тебе ту правду, которую ты так старательно не видишь, — Чимин, коснувшись пальцами длинных тёмных волос, прошёлся костяшками по подбородку, зачёсывая тонкую прядь женщине за ухо. Та, окончательно духовно пав, ослабла под этим ласковым прикосновением, усугубляя собственное положение. Это был проигрыш. Всё сказанное ранее только доказало единственно верный исход. — Сколько бы ты ни тратила денег на адвокатов, на журналистов, на построение ложных связей и слухов, — всё обернётся во вред. Твои старания сгорят, как только твоему оппоненту надоест играть с тобой и забавляться. А когда наступит этот день — тебе придется заплатить за то, что твоё лживое сердце и язык принесли в этот мир. И никто за тебя не заступится.       Сердце, до этого и без того загнанно пульсируя, забилось с ужасной силой, вынуждая брюнетку шире приоткрыть губы и дышать уже бесконтрольно, часто и поверхностно. Правда перебивала собственную ложь и уже сложившиеся понятия, перечёркивая жирным крестом воздвиженный хрупкий домик на фундаменте выдуманных учений. Женщина, не в силах устоять, вжалась пальцами в запястья Пака, стараясь удержаться за счёт его силы на ногах, но тот, не позволяя пользоваться им, толкнул ладонями дверь сильнее внутрь, заставляя ту раскрыться. Брюнетка, сдавленно вскрикнув, полетела спиной в помещение, окутываемая тьмой, но пол, будто по волшебству, пропал, уступив место другой опоре. Огненная ловушка, о которой говорил не так давно Чимин, плотно окутала грешную душу и приняла в свои объятия под смех ожесточённых Адом фурий. Демоны, кружа над шестым кругом, заливались смехом и торжеством, вкушая обещанный подарок, как самую лучшую награду за их тяжёлый труд.       — Мне не нужно быть пророком, чтобы видеть, что уготовано тебе и твоему греху. Потому что он — всему начало. Ты знала, на что идёшь, — Пак, стоя в изголовье каменной могилы, продолжал смотреть на лежащую в жаре и пепле женщину, что пыталась выбраться наружу, постоянно цепляясь пальцами за раскалённые камни и вмиг обжигаясь. Блондин, прищурившись, повторил свои слова, требуя немедленного ответа. — Знала?       — Да, знала. И знаю. Я не отступлю. — Ответила та, запрокидывая голову и замирая: огонь, до этого липнув лишь к ногам и спине, вспыхнул с новой силой, полностью окутывая своим жаром стройное тело. — Я знаю правду, и она — моя!       Фурии, кружа над головой Чимина, наперебой смеялись и кричали: «Она знала! Знала! Знала!», разгневанно и ядовито глумясь над душой, что постепенно тонула в огне и горела в пламени порочного круга под стенами Дит. Блондин, пожав плечами, с улыбкой нагнулся ближе к госпоже Мин, чтобы она хорошо расслышала его последние слова.       — Так прими свою правду, — прошептал он, нависая сверху и упираясь ладонями в каменный край раскалённой темницы, — ведь язык укротить никто из людей не может: это — неудержимое зло; он исполнен смертоносного яда. И путь сюда для таких, как ты, доподлинно правильный.

RESPICE FINEM.

Учти конец.