ТВОЙ INFERNO

И он, себя темяша по башке:

«Сюда попал я из-за льстивой речи,

Которую носил на языке».

Потом мой вождь: «Нагни немного плечи, —

Промолвил мне, — и наклонись вперед,

И ты увидишь: тут вот, недалече

Себя ногтями грязными скребет

Косматая и гнусная паскуда

И то присядет, то опять вскокнет.

Фаида эта, жившая средь блуда,

Сказала как-то на вопрос дружка:

«Ты мной довольна?» — «Нет, ты просто чудо!»

Но мы наш взгляд насытили пока».

Божественная комедия.

Песнь восемнадцатая.

      Малебольдже удушающе молчал, выжидающе, почти приветственно. Чимин, опуская взгляд себе под ноги, медленно ступил на большой каменный уступ, вальяжно складывая руки в карманы тёмно-бордовых брюк и нащупывая в одном из них портсигар, не прекращая при этом наблюдать за тем, как под туфлями, разрезая огромное, погружённое в полумрак пространство практически самого сердца Обители, расходятся острые, как спицы, грани. Гигантская воронка, разделённая на десять концентрических рвов, встречала Владыку по-своему: гнилой медью, смрадом, плавленой серой и застоявшейся кровью. Пламя здесь практически отсутствовало, вокруг стояли лишь вечные, полные боли и страха сумерки.       — Какая ироничная симметрия, — Чимин, плавно достав ношу из кармана, раскрыл пальцами начищенное до блеска серебро и вытащил одну сигарету, чтобы закурить. Смрад в этом бесконечном колесе ему никогда не нравился, но он привык мириться с этим, как и с любыми сложностями, на которые его обрёк вездесущий повелитель Всего Сущего. Огонёк, ярко вспыхнув на кончике, почти сразу погас, выхватив из темноты лицо лишь на мгновение: бледная, фарфоровая кожа, резко контрастирующая на фоне глухо застёгнутого пиджака и чёрной рубашки, острый разлёт светлых бровей и глаза, в которых отражалась бесконечная, ледяная уверенность в собственном праве быть здесь единственным законом.       — Вожди слепые, оцеживающие комара, а верблюда поглощающие, — крепче перехватывая сигарету губами за фильтр, хмыкнул он, всматриваясь в бескрайний горизонт десяти открывшихся щелей: льстецы, погрязшие в нечистотах, барахтались в своих углах, отринутые и безвольные; гадатели, чьи головы были вывернуты назад, беззвучно то и дело открывали свои рты, стараясь донести смотрящим свои последние невысказанные наставления; коррумпированные чиновники, варящиеся в кипящей смоле без надежды на хоть какой-то доступный откуп. Круг жил и поглощал всех, кто хоть однажды оболгал, и только свист хвоста всесильного гигантского хранителя был им вечным ответом.       — Владыка, — раздалось над головой блондина почтительно, сурово и раскатисто, приветствуя в своих просторах. Чимин, так и не подняв головы и даже не повернувшись, расправил под громкий голос широкие плечи, продолжая свой привычный ритуал. Страж обмана, скользя огромным телом по стене, отделяющей пятый ров от шестого, благостно склонился к камню, не смея подойти ближе.       — Как идут дела, Почтенный? — переведя резко взгляд на исполина, поспешил осведомиться Чимин. На фоне ослепительно светлых волос в полумраке круга сверкнули алые, как тлеющие угли, глаза, он окинул Гериона коротким, оценивающим взглядом, задерживаясь на его всё ещё человеческом лице, что среди грешников и стен казалось воплощением самой чистоты и вместе с тем — идеальной ширмой для чудовища.       — Гладко, Господин, — склонив голову ниже, отозвался Змей, когтями скрежетнув по краю круга. — Едва ли успеваю распоряжаться поступающими. Взяточников оказалось на редкость много в последнее время, но это мне лишь на руку.       Блондин, сделав новую глубокую затяжку, перехватил сигарету пальцами, чтобы стряхнуть с кончика скопившийся пепел. Подпалённый край ярко вспыхнул, отражаясь в чешуе подползшего ближе стража блеклым маревом.              — Среди всей этой едкой мешанины, что ежедневно забивает твои канавы, не промелькнуло ли особенного? — бросив взгляд на резкий всполох дыма по правую от него сторону, поинтересовался Пак, затягиваясь вновь сигаретным дымом. Герион, скользнув длинным чёрным языком по губам и тихо шелестя хвостом, скользнул к Владыке ближе. Острота тьмы Малебольдже стала гуще: Чимин не терпел, когда его заставляли ждать.       — Кого конкретно ждать мне, Повелитель? — смотритель круга замер, чувствуя, как из-за тихого, полного стали и нетерпения голоса, по широкой чешуйчатой спине скользнула тень великой силы, противиться которой было невозможно. Чимин, вновь поднеся сигарету к полным губам, глубоко и жадно затянулся, сжимая вторую руку крепко в кулак и тем самым удерживая Змея на месте.       — Величайшего из лжецов, того, кто превратил предательство в высокое искусство. Поступил ли он в твоё распоряжение? — под шелест бушующего ветра и склизкий отзвук длинного хвоста продолжил Пак, повернувшись к нему вполоборота. Светлые волосы скользнули по лбу, взгляд, пытливый и пламенный, впился в замершего Гериона.       — Я жду его каждую секунду, врата трепещут под натиском и тяжести грехов, но нет, в моих владениях его ещё нет, — смиренно обмолвился Змей, разводя руки в стороны и вновь склоняя голову. Чимин, задумчиво вновь всмотревшись в огромное Адское колесо, снисходительно кивнул.              — Дарует ли Он тишину, кто может возмутить иль скрывает ли Он лицо Своё, кто может увидеть Его? — сделав шаг назад, отозвался Чимин, ступая ровной и размеренной поступью за край восьмого круга. Тьма, приняв Владыку в свои заботливые объятия, стала для него новым, невидимым взору мостом. — Обманщику и льстецу не гоже испытывать судьбу, потому что Я и есть Судьба, нетерпеливая и суровая.       — Вы — всё, о Великий, — провожая Чимина взглядом, соглашался Герион, наблюдая острым и внимательным змеиным взглядом за тем, как блондин, решив взять дело в свои руки, исчез в душном сером облаке.

***

      Подёрнутый ночной прохладой Токио задыхался в собственном величии. Перекресток Сукиябаси, что находился элитном торговом районе Гиндзы, в свой час-пик казался не просто хаотичным пересечением из полос движения и пешеходов, а самым настоящим неоновым левиафаном, перемалывающим тысячи человеческих судеб в ритме безумного мегаполиса.       Когда на светофорах вспыхнул долгожданный изумрудный свет, оповещая о возможности перейти это многополосное чудовище, невидимая плотина резко разрушилась. Навстречу друг другу устремилась колоссальная, многоликая лавина: безликие клерки в монохромных костюмах, что торопились после тяжёлого рабочего дня домой, токийские модники, для которых важно было показать себя ярко и эксцентрично, а также оглушённые неоном и оживлённостью туристы. Это пульсирующее человеческое море активно текло под агрессивное урчание моторов, механических голосов переходов и грохота гигантских медиафасадов, заливающих асфальт ядовитым, лихорадочным блеском.       И в самом сердце этого урбанистического ада, на осевой линии перекрёстка, застыла фигура в классическом бордовом костюме, ломающая законы земной геометрии и здравого смысла.       — Оазис первородной тьмы, — проговорил Чимин, стоя неподвижно среди всего этого месива из одежды, голосов и запахов, зажатый в тиски ревущей толпы, но абсолютно ей не принадлежащий. Вокруг, пульсируя, билась чужая, суетливая жизнь, однако людской океан, ведомый подсознательным, животным ужасом, давал при взгляде на застывшую фигуру трещину. Прохожие инстинктивно огибали блондина, образуя идеальный, ровный круг пустоты, словно натыкались на невидимый стеклянный купол, и ни один скользящий взгляд не задерживался на незнакомце надолго: смертный разум трусливо и молниеносно вытеснял этот образ, будто защищаясь от осознания первородного зла.       Чимин поднёс к губам сигарету и сделал глубокую затяжку, кончик сигареты вспыхнул багровым рубином, на секунду озарив хищный разлёт его острых скул.       — Всё бегут куда-то, как муравьи, — раздался его тихий, бархатный шёпот, странным образом прорезавший оглушительный гул Гиндзы, но ему так никто и не внемлел. — Спешат в свои бетонные коробки, душат друг друга в вагонах метро, цепляются за свои крошечные, иллюзорные радости и даже не замечают, как легко под покровом ночи ломаются чужие судьбы.       Плавно выдохнув плотную струю терпкого дыма прямо в лицо ревущему мегаполису, взгляд блондина сквозь полуприкрытые веки устремился к величественному фасаду стеклянного здания на той стороне перекрёстка, где за панорамными окнами верхних этажей горел мягкий, золотистый свет. Были среди вечных трудоголиков ещё те, кто не покинул свои рабочие места, и вместе с ними был и тот, за кем в эту неоновую ночь Дьявол ступил на землю.       — Ждёшь, — Чимин едва заметно улыбнулся, и в глубине его раскосых глаз полыхнуло древнее, леденящее пламя, так и рвущееся наружу, — пересчитываешь свои грязные деньги, молишься своим фальшивым богам и думаешь, что обманул саму судьбу. Какое восхитительное, наивное малодушие. Ты грешил и склонял к грехам других, цепляясь за этот фальшивый блеск, а теперь пришло время платить по счетам.       Светофоры, отсчитав своё, послушно переключились, и на перекресток с тяжёлым рёвом хлынул застоявшийся поток машин. Многотонные автобусы, юркие такси и спорткары сорвались с места, превращаясь в сплошную, смертоносную стену из металла, бензинового угара и слепящих фар. Но для Чимина дорожного движения никогда не существовало. Он шагнул с центра прямо под колеса несущегося на полной скорости представительского седана, но катастрофы, о которой бы так поспешно написали таблоиды, так и не случилось: чёрный капот машины беззвучно, словно сквозь густой туман и морок, прошёл прямо через фигуру блондина. Металл, стекло и скорость разделились на атомы, просачиваясь через его идеальный костюм, и сомкнулись позади, не оставив на Дьяволе ни единой пылинки. Время замедляло свой ход там, где ступала его нога: брызги воды из-под колес застывали в воздухе хрустальными бусинами, а неоновые вывески испуганно мигали, преклоняясь перед истинной тьмой. Он не просто пересекал улицу и держал в своей власти всё пространство, он подчинял себе саму реальность этого города.       Крутящиеся двери небоскреба пропустили его внутрь без единого звука, окружая безупречным и почти стерильным минимализмом: полированный мрамор пола, огромные живые растения и залитая мягким светом стойка ресепшена. Две девушки-секретаря в строгих костюмах, сидящие за ней, одновременно подняли головы, приветствуя вошедшего Владыку.       — Доброго вечера, господин… — проговорила одна из них, но спустя секунду её дежурная профессиональная улыбка мгновенно застыла, превратившись в безжизненную маску. Воздух в холле резко стал холодным, дышать стало невыносимо сложно. Завороженно взглянув на прекрасного мужчину, проходящего мимо, от каждого шага которого внутри их душ шевельнулись самые потаённые и постыдные страхи, они не посмели не то, что уточнить, к кому в такой поздний час он пожаловал, даже спросить пропуск язык не повернулся. Всему виной стали грехи, утробным зверем отзывающиеся на присутствие Властелина в такой тесной близости от них.       Чимин даже не удостоил их взглядом, да и кому вообще пришло бы в голову спрашивать самого Владыку Ада о том, имеет ли он пропуск или приглашение? Разве что глупец решился бы открыть в его присутствии свой рот и требовать ответов. Он не приходил к каждому, он приходил лишь к тем, кто в его списках значился на особенном счету, и цель его сейчас находилась на самом верхнем этаже.       Зеркальные двери скоростного лифта дрогнули, стоило ему подойти к ним, а сенсорная панель сама вспыхнула золотом, выбрав нужный Чимину этаж. Едва его ноги ступили в стеклянное пространство, двери тотчас закрылись за спиной, и кабина плавно взмыла вверх, постепенно разгоняясь и набирая один этаж за другим. Чимин, так и не перестав за весь свой путь курить, взглянул на себя через зеркала, оценивая внешний вид: идеальный костюм-тройка винного оттенка сидел безупречно, чёрная рубашка была чётко по фигуре, оттеняя жёстким краем воротника светлую кожу и широкую шею. Всегда неизменно готовый слушать и слышать, вершить правосудие и окунать в топи Небытия.       — И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес, — хрипло отозвался он, тронув пальцами чёрный шёлковый платок в нагрудном кармане и наблюдая за тем, как стрелка энергично отсчитывала этажи, поднимая его всё выше и выше, точно на вершину Вавилонской башни, воздвигнутой из человеческой гордыни. — И сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли.       Отражение за его спиной, услышав строки, на мгновение исказилось: вместо залитой светом кабины там показались бесконечные, клубящиеся тени преисподней, подстёгнутые вкусами грехов и готовые вырваться наружу и сожрать всё, что Повелитель им разрешит. Мягко тронув себя за плечо, Чимин одним простым и лёгким движением смахнул с пиджака невидимые пылинки, заставляя алчный легион в его беспросветной душе прижать свои головы и вновь уползти в темноту. Взгляд, до этого будучи спокойным, подёрнулся пеленой Малебольдже, что таким же зверем ожидало обещанное.       — В добродетели рассудительность, в рассудительности воздержание, в воздержании терпение, в терпении благочестие, — утешающе своим псам прошептал блондин, прикрывая на мгновение глаза и позволяя напитаться не грехами чужими, а своими. Священные строки послания лились из его уст чистейшим ядом, Чимин читал каноны наизусть, зная каждую букву лучше любого святого, и это цитирование было его высшей формой глумления над грешниками.       Раздался приглушённый звон, двери лифта плавно разошлись в стороны, и Чимин ступил в очередную суету. Вокруг шла подготовка к предстоящему грандиозному выступлению, и десятки рабочих, словно безликие тени, монтировали сцену, настраивали сложную аппаратуру и натягивали километры чёрных проводов. Эти кабели, подобно гадюкам, змеились по залу, напоминая ожившее библейское пророчество. Но стоило Владыке переступить порог, как всякая суета замерла, а время, замедлив свой ход, превратилось в густой, застывший дёготь. Рабочие замерли на местах, как соляные столпы, оставив в самом центре у панорамного окна с видом на утопающий в огнях Токио его.       Молодой мужчина стоял спиной к вошедшему, заложив руки за спину. Безупречный силуэт, облаченный в костюм стоимостью в чью-то жизнь, источал ауру абсолютной власти и кромешного алчного греха, но для Чимина этот напускной лоск был весьма прозрачен: он видел куда больше, смотря в самую суть, игнорируя искусно сокрытые глубоко грехи.       — Это почти ирония, — раскатисто проговорил Чимин, заставляя панорамные стёкла мелко задрожать под натиском рвущихся из него теней. Сила, спящая до этого момента, вцепилась в руки Хозяина с нескрываемой мольбой, просясь наружу. — Строить свой трон так близко к небесам, зная, что падать придётся на самое дно.       — Этаж закрыт, — совершенно безучастливо отозвался грешник, нарочито медленно, почти с монаршей неторопливостью, повернувшись лицом к ночному гостю. — Уходите.       — Для смертных — вероятно. Но ни ты, ни я не принадлежим теперь давно к их числу, — щёлкнув пальцами, отозвался Пак, меняя оставшуюся в губах почти до фильтра выкуренную сигарету на новую, что подпалилась сразу, как только он вновь заговорил. — Но никакой отрез левантийского шёлка на плечах и эти стены не защищают от того, кто сотворил саму тьму. Помнишь ли ты, Ким Техён, как пал Денница, сын зари, увлекая за собой треть звёзд небесных?       Тэхён, совершенно теряя суть сказанного, едва заметно прищурился, и на его холёном лице промелькнула тень высокомерия, как последняя судорога человеческого эго перед лицом вечности. Он за свои годы слышал многое, но с подобным не сталкивался прежде. Внутри него впервые за долгие десятилетия зашевелилось давно забытое, липкое чувство медленно надвигающейся катастрофы.       — Я не знаю никаких сынов зари, — тихо, но твёрдо ответил он. — И я не давал согласия на этот визит. Если вы пришли со мной считаться, то спешу расстроить — контракт законен, и я выплатил всё до последней йены.       Пространство вокруг дрогнуло, будто вынося незримый приговор с презрительным: «Ложь». Чимин снисходительно, почти с отеческой нежностью покачал головой, вкушая сладковатый грех, сочившийся тонкими струйками из души Кима, что стал кольцами закручиваться вокруг его шеи, словно невидимая петля всесильного палача. Что бы тот ни говорил, никаким речам Владыка не поверит. Тот грешил достаточно, чтобы оставить церемонии и перейти сразу к сути.       — Твои бумажные законы, как и твои презренные йены — это пыль на весах правосудия, которого ты так отчаянно пытаешься избежать, — голос Чимина зазвучал тише, приобретая зловещую, демонскую плотность, заставляя воздух вокруг них набирать черты томимого Малебольдже. — Не лицемерь пред устами других и будь внимателен к устам твоим. Ты откупался от человеческого суда не единожды, но то был ваш, мирской суд. Удвоим ставки, сегодня здесь будет вершится Суд иной.       Блондин раскинул руки в стороны, и этот жест, властный и даже немного театральный, разорвал ткань земной реальности, открывая брешь меж этим миром и Адом. Пространство за его спиной с глухим грохотом разошлось, являя истинный лик Малебольдже. Конференц-зал заполнили библейские ужасы Последнего Дня: с небес, пробив стеклянную крышу, хлынул огненный град, перемешанный с кровью, а из образовавшейся расщелины в полу между ними раздался трубный глас, возвещающий начало великого и страшного Суда. Время окончательно исчезло под натиском тьмы и раскатистого смеха всесильного Владыки, что с каждым мгновением всё меньше походил на человека и всё больше — на чудовище, являя свой истинный облик испуганной грешной душе.       — Ибо пришёл великий день гнева Его, и кто может устоять? — с насмешкой процитировал Дьявол, запрокинув голову, и в его раскосых глазах окончательно сорвало покровы: там заклокотало первородное, багровое пламя геенны, разрывая вместе с пространством и собственное тело.       Безупречные глянцевые стены конференц-зала под натиском тьмы покрылись духовными язвами, сочащимися, смердящими гнилью, на полированном дереве столов, предназначенных для завтрашнего торжества гордыни, словно под действием божественной серы, начали проступать фантомные, уродливые образы безмолвных свидетельств преступлений Тэхёна, тенями из углов зала потянулись удушливые шлейфы, покрытые безмолвными стонами тех, кого растоптали на пути ради своего восхождения. Тэхён покачнулся от оглушительного грохота и медленно осел на пол, едва сдерживая слёзы, что так и силились прочь из глаз, дабы омыть свои грехи хотя бы здесь и сейчас, постараться вновь сыграть на снисхождение. И в его глазах, отражавших багровое пламя Малебольдже, первобытный страх, всколыхнувшись, теперь боролся с безумной, почти самоубийственной гордыней, но, как бы он не пытался, Дьявол — не судья в широкой рясе. Он палач, в руках которого всё.       — И был здесь тихий плач преданных друзей, и лилась невидимая кровь разорённых семей, став нерушимым фундаментом этой финансовой империи, — продолжал Чимин, полностью утратив свой человеческий облик: перед Техёном стояло чудовище о крыльях и большом хвосте, и лишь костюм, разорвавшийся на изменённом теле, оставался о том напоминанием. — Ибо всякий, кто возжелал власти над братьями своими, воздвиг престол свой на костях их.       Голос, до этого мягкий и глубокий, утроился, зазвучав одновременно из-под земли, из вспоротого неба и из самых адских недр, и не было в нём больше ничего человеческого. Воздух сделался горячим и плотным, как в плавильной печи, выжигая остатки кислорода и заставляя задыхаться. Каждый грех Восьмого круга, змеиным кольцом сжимавший сердце грешника все эти годы, теперь материализовался, срывая с него фальшивые маски, как гнилой саван с Лазаря. Тэхён, судорожно глотая ртом пустоту, поднял полные отчаяния глаза на блондина, и его ладони, испачканные в проступающей сквозь дорогой паркет невидимой гари, задрожали.       — Смотри же на всё то золото, что ты копил! — когтистая, покрытая аспидно-чёрной чешуей лапа медленно поднялась, указывая на плачущего у разверзшейся ямы Кима. Пространство Малебольдже за спиной Владыки пришло в движение, выхватывая из рвов Восьмого круга тысячи и десятки тысяч кипящих от смолы чёрных рук.       — Помилуй… — этот хрип дался Киму с трудом, ломая остатки его монаршей гордости. — Всё, что угодно… Я раскаиваюсь. Слышишь? Я отдаю всё! Эти слёзы… я признаю всё!       Чимин, вслушиваясь в эти сладостные речи, лишь громко и зло расхохотался. Крылья, раскрытые разорванным полотном за его спиной, взмахнули, позволяя медленно опуститься на корточки перед своей теперь душой, чтобы внимательнее заглянуть в искажённое ужасом лицо напротив. Раскосые глаза, подёрнутые алым, горели так ярко, что даже Ким, будучи одной ногой в глубинных зловонных топях, видел там все возможные человеческие пороки, как в отражении.       — И слёзы твои — не святая вода, чтобы смыть проказу с души твоей, — прорычал Дьявол, лизнув свои губы скользким раздвоенным языком и коснувшись пальцем мокрой щеки мужчины. — Это всего лишь солёная влага твоего испуганного эго. Ты плачешь не о тех, кого растоптал. Ты плачешь о себе.       — Я не заслужил этого! — Тэхён предпринял последнюю безумную попытку, дёрнувшись и рванувшись вперёд, но невидимые свинцовые цепи его собственных грехов, что змеями клубились по его шее и рукам, опустили его к трещащему нагретому полу на колени. — Суд должен быть справедливым, так где же тут она?! Как вообще вы можете судить?..       Чудовище, поднявшись над ним, расправило свои колоссальные, покрытые пеплом и копотью крылья, полностью заслонив собой панорамное остекление и погружая остатки зала в кромешную тьму. Огромный чешуйчатый хвост, грузно шурша, с тяжёлым шлейфом скользнул по дорогому паркету, с лёгкостью сминая и ломая стальные каркасы выставочных стендов, раскрывая собой всё шире пропасть под чужими ногами.       — Я тот, кто должен судить, — отрезал Чимин, мгновенно утратив остатки всякой мягкости и отзываясь грубым, леденящим душу, гулом бездны. — Я есть закон, и я есть твоя справедливость, годами заслуженная.       С последним захлебывающимся криком Ким Тэхён, подорвавшийся вновь навстречу, окончательно погрузился в разверзшуюся пучину. Пол под ногами, окутанный силой, перестал существовать, уступив место неумолимой, удушающей тьме, которая швырнула грешника прямиком в раскалённые объятия Малебольдже. Навстречу из багровой, мертвенной мглы вместо дорогого мрамора теперь поднимались десять концентрических каменных рвов, высеченных из грязного тусклого камня. Воздух, пропитанный едким тошнотворным смрадом лжи, фальши и разложения, встретил душу с распростёртыми объятиями, погружая в себя и в каждый из кругов. Грандиозный и кошмарный амфитеатр порока, созданный специально для тех, кто превратил земную жизнь в тонкий расчёт и предательство, настиг своего лицемера.       — В какую из частей определить его, Господин? — проговорил Змей, склоняя голову, когда к его ногам, закованный и выпотрошенный грехами, опустился долгожданный грешник. Чимин, взмахнув крыльями, опустился ниже, оставшись парить над хранителем и заслоняя своим величием убогий, тусклый свет бездны.       — Его обман был велик, а фальшь травила души миллионов, — бархатный голос Пака утробным эхом раскатился по каменным сводам, заставив кипящую внизу смолу призывно взбунтоваться. — Так пусть пройдёт их все.

CRESCIT AMOR NUMMI, QUANTUM IPSA PECUNIA CRESCIT.

Растёт любовь к деньгам по мере того, как растёт само богатство.