ТВОЙ INFERNO

Я видел погрузившихся по брови.

Кентавр сказал: «Здесь не один тиран,

Который жаждал золота и крови:

Все, кто насильем осквернил свой сан.

Здесь Александр и Дионисий лютый,

Сицилии нанесший много ран;

Вот этот, с чёрной шерстью, — пресловутый

Граф Адзолино; светлый, рядом с ним, —

Обиццо д’Эсте, тот, что в мире смуты

Родимым сыном истреблен своим».

Поняв мой взгляд, вождь молвил, благосклонный:

«Здесь он да будет первым, я — вторым».

Божественная комедия.

Песнь двенадцатая.

             Ноги, ступая в тягучий ил кровавого Флегетона, с чавкающим звуком погружались в грязь почти наполовину. Стряхнув со своих плеч остатки пыли, что миновали вместе с Владыкой предыдущий пояс и перенеслись в другой, серым облаком взметнулись вверх и в сторону, через мгновение полностью рассеявшись. Бросая взгляд на тугие и бескрайние воды разверзнувшейся бездны раскалённый адовой реки, Чимин неспешно прикурил, стоя на берегу и размышляя над тем, насколько глубоки эти топи перед ним. Сотни и тысячи, и десятки тысяч душ, задыхаясь и барахтаясь в самой толще, старательно гребли в надежде, что любая возможность и даже самый маленький рывок к поверхности помогут им вырваться из этого замкнутого адского круга и выбраться на берег. Но стоило лишь голове показаться над водой — в них тут же летели остроконечные стрелы, заставляя тело вновь пасть камнем на дно раскалённой топи.       Здесь не было истока, не было устья в привычном, человеческом смысле. Река, врываясь в бездну, возникала прямо из трещин в скалах, словно сам Ад истекал кровью от насилия, совершенного на поверхности мирской жизни. В одних местах течение казалось стоячим болотом кипящей жижи, в других же бурлило водоворотами, что затягивали грешников на дно, где их кости, подобно стянутым водорослям воедино, обречённо будут тереться раскаленные камни кровавого ложа. В этом водовороте и черпал свою силу прославленный адский город. Переходя из раскалённой топи в подёрнутый молчанием лес из грешных душ, эпицентром его всенепременно оставались бескрайные горючие пески, пустыня, где насильников и грешников ждала финальная и мучительная расправа за содеянные в мирской жизни грехи. Чимин наслаждался этим кругом, считая, что именно здесь, среди дымящегося смрада и отчаяния, приходит долгожданное принятие. Принятие безумной и коварной неизбежности.       — Как источник извергает из себя воду, так он источает из себя зло: в нём слышно насилие и грабительство, и пред лицом Моим всегда обиды и раны… — тихо, но тем не менее сильно и с упором на вкушаемом грехе, проговорил Чимин, сладко и глубоко затягиваясь сигаретным дымом. Кипящая кровь так и просилась лизнуть в почтении носки его туфель, а воздух, раскалённый до марева, привычно встал защитным и удушающим облаком, сгущая смрад и жар бушующей реки, приветствуя своего Хозяина как равного. — Сколько сегодня, о Справедливый друг? Десять сотен тысяч? Двадцать?       Тяжёлой поступью, взметнув за спиной Владыки новую порцию прибрежной пыли, отозвался взываемый блондином бессмертный вечный смотритель: опустившись на одно колено в благоговейном жесте, Хирон, склонив голову, на мгновение отвлёкся от возложенной на его могучие плечи работы и сиюминутно поспешил ответить, пригладив ладным плавным жестом густые сальные усы.       — Двадцать две тысячи отменных алчных душ, мой Повелитель.       — Всего лишь двадцать две? И ни душою больше? — повернув голову на голос, отозвался Чимин, лишь уточняя сказанное и не смея упрекнуть. Хирон, смиренно склонившись ниже в поклоне, не спешил подняться с колен.       — Не смею врать, мой Повелитель.       Поднеся сигарету к губам, Чимин, вновь вернувшись взглядом к созерцанию того, как двое оставшихся на страже смотрящих продолжали старательно отстреливать из лука грешников, что поднимались на поверхность, сомкнул полные губы в горьком и недовольном жесте, прищуриваясь и ведя стремительный подсчёт ещё не прошедших этот пояс. Казалось, что чем дольше он смотрел на количество кишащих в топи душ, чем чётче слышались всё новые и новые стоны боли и речи о пощаде, перебивая сказанное кентавром и его Хозяином. Но Чимин, не привыкший сомневаться в своих верных слугах, подобное не слушал: он верил им, как верили они ему, беспрекословно и открыто.       — Он здесь? — отозвался парень, затягиваясь жгучим дымом вперемешку с запахами гари и копоти. Хирон, приняв продолжение диалога за снисхождение, поднялся и ровнее встал чуть поодаль от Чимина, внимательно смотря за каждой выпущенной в душу стрелой. — Сын Пана, что числится в моих бумагах как самый нужный этой топи, уже спустился в наши грешные ряды?       — Нет, о Владыка, ещё нет… — вновь обратившись вниманием и взором к Чимину, отозвался Хирон, сжимая в напряжении рукоятку. Тетива, что была тоньше волоска, больно впилась в широкую демонскую ладонь. — Я проверил дважды до вашего прихода и перепроверил секунду назад: его здесь нет.       Смешок сорвался с полных губ, табачный дым, что задержался в лёгких, вместе с дыханием вырвался наружу и окутал изящное лицо блондина полупрозрачной дымкой. Чимин, удивлённо вскинув брови на такой исход событий, резко выбросил наполовину выкуренную сигарету далеко вперёд в реку, восторженно расплывшись в улыбке. Та, миновав пространство, исчезла раньше, чем коснулась огненной воды. Парень, повернувшись корпусом лишь наполовину, довольно улыбнулся своему другу и ядовито, истинно дьявольски, хрипло выдохнул, не сдерживая рокочущее в его беспросветном сердце удовольствие.       — Как неуважительно с его стороны, заставлять тебя и меня ждать, — проговорил Пак, облизывая нижнюю губу и пряча руки в карманы тёмных брюк. Хирон, оскалившись, довольно заурчал, сам впитывая ярость и наслаждение Верховного, как самое ценное угощение. Что могло быть лучше, чем желание их единственного и самого верного своим собратьям Господина? Абсолютно ничего. — Видимо, придётся мне поторопить.       — Как Вы пожелаете, мой Повелитель. Исключительно лишь так, как Вы того желаете, — отозвался он, почтительно склоняя голову в поклоне, разделяя с Чимином всё то бурлящее внутри и снаружи, что оставалось вечным среди них.

***

      Сумерки над Лос-Анджелесом подкрадывались постепенно, накрывая город нарастающей тишиной. День ещё упрямо и лениво держался, цепляясь за крыши домов и стеклянные фасады многочисленных особняков, стараясь как можно сильнее пропитать стены и крыши солнцем. Чимин, глядя на угасающий свет, как никогда чувствовал усталость, но вместе с тем — триумф, остро чувствуя, как некогда Золотой Треугольник праздных богачей сменяет лоск и гламур на тлеющее истинное обличье.       — Надо же, — протянул он, поднимаясь взором от стеклянных больших дверей, что вели в просторный холл жилища, всё выше и выше, подмечая для себя, что вместе с уже завладевшим грехом жертвы рядом томится и чувство жадности. — И ибо Ты был убежищем бедного, убежищем нищего в тесное для него время, защитою от бури, тенью от зноя; ибо гневное дыхание тиранов было подобно буре против стены.       Стеклянные стены уже не отзывались скромностью и простотой, они выставляли всё спрятанное напоказ: каждый метр, каждый уровень, каждая линия истошно кричали: «Смотри, сколько здесь стоит воздух». И такой душе, как та, за которой и пришёл Чимин, недостаточно было просто владеть подобной роскошью — нужно было ощущать это превосходство постоянно.       — Алчное отродье, — прошипел он, растягивая слова подобно змее и быстро минуя первый этаж, ведомый тихим скулежом пришпоренной ненасытности, — отрекающее удовольствие владеть тем, что дано.       Чем глубже он проходил по коридорам, тем сильнее вокруг сгущались тени. Ад, прокладывая себе путь под крепкими и властными шагами своего несгибаемого Хозяина, следовал за ним попятам, выхватывая из реальности давно забытые эмоции свершившегося: вот здесь, на просторном белом диване, что окружали бесчисленные мягкие подушки, предавались плотским утехам и совершались сделки; здесь, у барной стойки и огромной кухни, где не было конца и края самым разным видам бокалов, напитков и блюд, оставили отпечатки грязное чревоугодие и ненасытность, въедаясь во времени и пространстве лучше всякой копоти и дыма; здесь, под тенью зонтиков шезлонгов, что притаились у стены небольшой веранды верхнего этажа, якорем осело чувство гнева и гордыни. Дом кишел порочностью, наполняя пространство тягучими грехами и утягивая на дно ревущего небытия. И в центре этого водоворота — он: алчный деспот и тиран, не знающий слова «нет».       — Столько боли, — морщась от постоянно бьющихся о его тело волн воспоминаний, Чимин, сжав плотнее губами так и не подожжённую пока что сигарету, силился сдержать свой медленно угасающий контроль. Бороться с грехами было сложно как человеку, так и бессмертному существу, устоять перед сладостью вкусить каждый — вовсе не под силу. Воистину сильно было влияние скверны на каждого. — И в каждом шаге — прегрешение.       В рабочем кабинете, двери которого оказались настежь раскрытыми, царил привычный Паку полумрак, тот самый, что не терпел ни пошлой откровенности, ни льстивости речей. Рассеянный свет от настенных бра приглушал, погружая пространство в благоговейную темноту, что была лучшим союзником в этот неожиданный хозяину визит, отражая истинную натуру всего вокруг: власть не нуждалась в иллюминации, она предпочитала оставаться тьмой, где просвета надежды было не достаточно даже перед финальным актом.       — Я ясно выразился с первого раза, — раздалось в кабинете, сурово, жёстко и безапелляционно, давая собеседнику чётко почувствовать, что уговоры в обсуждаемом вопросе не помогут, — процент остаётся прежним. Если они не готовы платить ту сумму, что я обозначил, то это их проблемы. У меня лучшие адвокаты в стране, пусть помнят об этом.       — Что вопиёшь ты о ранах твоих, о жестокости болезни твоей? — сосредоточив всё своё снимание на сигарете и поджигая, глубоким гортанным голосом проговорил Чимин, делая шаг в удушливое пространство. — По множеству беззаконий твоих Я сделал тебе это, потому что грехи твои умножились.       И в его движениях — ни капли спешки. Сейчас он подлинный палач, явившийся за платой долга.       — Что? — непонимающе проговорил мужчина, вальяжно раскачиваясь в кресле и нервно постукивая пальцами по подлокотнику, стараясь вникнуть и в диалог, и в эхо, бьющее по стенам, как остаток звона церковных колоколов. Телефонный разговор, прерываемый нарастающим шумом разрыва соединения, грозился вот-вот отключиться, резко зафонив в ухо. — Повтори, я не расслышал.       Блондин, делая глубокую и полную наслаждения затяжку, щёлкнул пальцами, подчиняя своей воле всё вокруг: свет дрогнул, на мгновение погаснув, но тут же вновь зажёгся, в динамике смартфона помехи стали сильнее и вскоре полностью заполонили эфир. Мужчина, чертыхаясь, отбросил телефон на стол, потеряв всякое терпение и коснувшись пальцами переносицы. Очки, которые тот никогда не снимал, по краям запотели от душного и спёртого комнатного воздуха.       — Так и быть, я повторю, — раздался голос за спиной с некоторой неохотой, ведь повторять дважды в привычку Чимина на входило, — по множеству беззаконий твоих Я сделал тебе это, потому что грехи твои умножились.       — Кто вас пустил? Вы что, из свидетелей Иеговых? Я немедленно вызываю охрану, — повернувшись в кресле на голос, отозвался грешник, незамедлительно потянувшись к панели связи на столе, но та отозвалась лишь знакомым по телефонному звонку трещанию.       — Знаешь, что меня восхищает в этих клоунах? — поднеся ладонь к лицу, проговорил блондин, лучше перехватывая пальцами сигарету и затягиваясь, погружая своё лицо в белоснежное облако терпкости. — Их уверенность. Они действительно думают, что могут постучать в дверь и их впустят. Вот только мне стучать не надо.       — Это частная территория, — послышалось в ответ, но чем больше напыщенный миллиардер говорил, тем меньше звуков покидало его грязный сквернословный рот. Чимин, бросив скучающий взгляд на эти жалкие попытки выставить его за дверь, не сдержал плотоядной усмешки. Вкусно, очень вкусно. Воистину прекрасный грех.       — Скажи, — наконец произнёс он тихо, спустя долгие минуты молчания, — ты ведь всегда находил оправдание, правда? Всегда имел в кармане козырь, который никому не перебить. Всегда был на шаг впереди. Всегда затыкал всех и вся, как затыкаешь меня.       Воздух в кабинете густел, прогреваясь с катастрофической скоростью. Казалось, что с каждым брошенным словом Флегетон, покинув берега, растекался кровавым маревом по стенам, потолку и всем доступным поверхностям, утягивая в свои объятия долгожданную лакомую душу. И комната теперь оказалась ловушкой, из которой было не выбраться. Но выбираться по сути было некому.       — Они сами… — хрипел брюнет, задыхаясь под давлением неизведанной ранее силы, но слова глохли, тонули, с булькающим звуком опускаясь обратно в лёгкие. Пак, не сводя со своей жертвы алого взгляда, держал контроль в своих руках, не позволяя перенять инициативу. Здесь Он — вершитель судеб, а не алчный богач с манией величия.              — Конечно. Они сами. Всегда кто-то другой, — тронув пальцами лакированную поверхность стола, Пак провёл по ней подушечками, собирая кожей невидимые пылинки и растирая те терпеливо, выверенно, будто то была вовсе не грязь, а остатки чужой, давно забытой боли. — Но вот что забавно: тебе ведь нравился каждый сотворённый руками момент.       В ответ ему была тишина, звенящая, удушающая острее огненно-кровавого адского круга. Пан, хватая воздух ртом, вцепился взмокшими ладонями в попытке подняться со своего кресла, но не смог даже откатиться назад. Блондин, наблюдая за тщетными попытками взять ситуацию под контроль, удерживал взгляд мужчины своим, не позволяя своевольствовать.       — Влиятельный магнат Пан Ши Хёк, — по слогам и делая акцент на каждом слове, проговорил Чимин, нагнувшись плавно над краем стола мужчины и отбрасывая в сторону сигарету, — тот, кто не знает жалости, тот, кому чуждо сострадание. Многих в этих стенах ты поставил на колени, многих утопил своими собственными же руками, вдавливая лицом с их слабости.       Ладонь, до этого собравшая пыль со столешницы, потянулась к взмокшему от напряжения полному лицу. Пальцы, хищные и нечеловечески мощные, впились в голову с такой силой, что Пан, скривившись под натиском контроля, сжался, испытывая липкий страх. Этот мужчина не пришёл договариваться или выбивать признания, как это делал он в своей работе. Он просто пришёл за тем, что принадлежало ему, как бы жадно тот не желал откупиться.       — Я не забираю тех, кто ошибся, — спокойно проговорил Чимин, зверея от смены нечестивого греха, — я забираю тех, кто сам выбрал этот путь. А ты выбирал его снова и снова. Ведь всё мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною.       В его словах не было ни капли гнева, только окончательность, бесповоротность и неотвратимость. Ши Хёк, дрожа всем телом, смотрел в подёрнутые огнём тёмные глаза напротив, ощущая единственный верный его душе исход: всё уже решено. Карта разыграна, и, к его сожалению, в чужую пользу.       — Я построил империю, — упрямо твердил сквозь страх грешник, бессильно скользя слабыми пальцами по коже подлокотников. Чимин, наклонив голову на бок, ногтями впился в череп, царапая кожу до крови. Пальцы, ранее казавшиеся изящными и прекрасными, теперь походили на когтистые лапы мистического чудовища, что жаждало расплаты здесь и сейчас. — Я создавал. Я управлял. Я…       — …брал, — перебил его Чимин, тихо и дьявольски, — всегда брал: время, людей, жизни, которые для тебя были просто средствами. Достаточно брал для себя, алчного, надменного, не терпящего возращений.       — Да, я брал, любой бы брал… — остервенело затрясся он, когда вторая ладонь потянулась к лицу, с ужасом рассмотрев в полумраке окровавленные алые руки. Чимин, усмехаясь, разразился медленным и тягучим смехом, как единственным ответом в тишине перегретого кабинета.       Стол, треснув пополам, осколками разлетелся по комнате, пропуская Владыку Ада ближе к своей жертве. Костюм, некогда отглаженный и вычищенный, теперь постепенно покрывался бордовыми и алыми оттенками, точно пятнами. Рубашка, сияющая своей белизной, стала полностью чёрной, как отражение самых жгучих глубин тёмного чрева. Чимин, не отпуская из своих рук голову мужчины, встал ровно напротив него, давя на виски ладонями и вместе со вздохами вырывая из горла слабый тошнотворный крик. Флегетон живёт в нём. Он и есть Ад.       — Память праведника пребудет благословенна, а имя нечестивых омерзеет, — скалясь, шипел Чимин, скользя длинным раздвоенным языком по полным губам и смотря в полные ужаса глаза через запотевшие очки, — мудрый сердцем принимает заповеди, а глупый устами преткнётся.       Пальцы сомкнулись на голове оковами, впились в затылок когтями, холодные, точные и абсолютно неизбежные. И в тот же миг пространство под ними сломалось окончательно. Исчез приглушённый свет, телефоны, занавески и тихие коридоры особняка, сменив привычную Пану обстановку на удушающую, омерзительную, полную боли и отчаяния. Река, густая, тёмная, почти чёрная в своей глубине, встретила обещанную душу, как самый лакомый подарок, вспыхнув алым под руками своего Господина.       — Кто ходит в непорочности, тот ходит безопасно, а кто превращает пути свои, тот будет наказан, — погружая скованное тело всё глубже в пышущую кровью топь, продолжал наставлять блондин, представ теперь перед грешником и смотрителями круга в истинном демонском обличие. Опасный, как огонь, ужасающий, как самый чистый порок. — Кто мигает глазами, тот причиняет досаду, а глупый устами преткнётся.       Крики, не громкие, но бесконечные, тонули в смраде и агонии, заходясь истошными стонами в попытке выбраться на берег. Из глубины, из самой массы реки то поднимались, то исчезали лица, искажённые и затянутые в этот поток. И подобное было не просто наказание. Это было соответствие, соответствие всему содеянному.       — Уста праведника — источник жизни, уста же беззаконных заградит насилие, — тело мужчины плавно опускалось в кипящую кровь, и она принимала его так, будто он всегда был её частью. Сначала Пан оказался по колени в топи, потом та поднялась выше. И чем глубже он оказывался в мареве, тем сильнее становилось ощущение: чужая стихия превращалась в отражение его порочности. — Ненависть возбуждает раздоры, но любовь покрывает все грехи.       Сквозь тёмно-алую поверхность, сквозь искажения, жар, поднимающиеся пузыри и чужие лица, которые на мгновения всплывали рядом, последнее, что видел грешник, это Владыка Ада, но уже не тот, кто стоял перед ним в комнате. Фигура, возвышающаяся над ним, не укладывалась в привычные человеческие очертания. Чимин перед ним вытягивался, становился выше, шире, не имея чётких границ. Тени вокруг двигались и сходились в немом беспорядке, вплетаясь в него, как если бы он был их источником. И единственное, что не менялось, это взгляд: он пронзал сквозь толщу крови, боль и ненависть, впечатывал в дно, удерживал на месте. Без усилия и спешки, лишённый всякого торжества.       — Люби мой Ад также яростно, как я люблю его, — бросил на прощание Чимин, решительно толкнув мужчину глубже и заставляя захлёбываться рвущимся в лёгкие жаром тирании, — люби жадно и ненавидь. И да будет на земле насилие, и властелин восстанет на властелина.

ORDO AB CHAO.

Порядок в хаосе.