Твоя истина вызывает отвращение

Гендзюцу? Другое измерение? Пренебрежение со стороны соперника? Но с кем Саске бился? В голове воспоминания, как капли краски в воде, расползаются и меркнут. Но окружающий мир искусственный, ярко-насыщенный, воссозданный тем, кто никогда не пробуждал шаринган. Другая версия вызывает отвращение, извращенная, грязная версия, не способная вести себя достойно. Он, настоящий Саске, с силой вжимается в чужие бедра, оттягивает колючие волосы, вгрызается в шею зубами. Они совершенно разные и Саске обязан доказать это самому себе, а не версии, что так бесстрашно млела от грубости. — Стоит дойти до постели, не думаешь? — сладко, задыхаясь, будит чужой-собственный голос. Податливая версия в ответ вливается пальцами в волосы на затылке и притягивает обратно в тягучий, мокрый поцелуй. От искусственной теплоты, как от разреженного воздуха после ливня, как от нагретой резины, хотелось избавиться, вытравить. Саске не может позволить существовать тому, кто отдается в прихожей собственного дома, льстивый и наигранный. Саске почти тащит версию до спальни, по пути сбрасывая уродливую темно-фиолетовую рубашку. Толкает на матрас, смотрит сверху вниз. Весь внешний вид, характер, поведение — уродливо и вызывает лишь отторжение, но версия тянет его на себя, присасываясь к губам. — Ты так смотришь... — в перерыв выдыхая жарко, — будто я — это самое мерзкое, что ты видел в жизни, — с ухмылкой облизываясь, задевая губы Саске, без малейшего оттенка вызова или недовольства. Наслаждается, ублюдок? Чем-то подобным? Саске щурится зло, бьет ладонью в чужую грудь, роняет. Чувства и ощущения клубятся змеями. Разные — убеждает себя. Разные. Слишком податливый и откровенный, очевидный, вызывающий. Ухмылку хочется стереть кулаком, язык — вырвать. Температура тела версии явно выше, чем у Саске. Она ладонями обжигает плечи, когда пытается залезть под белую рубашку, но остановлена за запястье. Что-то внутри медлит и анализирует. Светлая комната, серое постельное белье, фотографии близких. Этот Саске — жалкая слабость. Одинаковые прическа, цвет глаз, кожи, голос, отражение в водной глади менее точное, чем взгляд вперед. Раскрасневшиеся губы, черная бездна радужки, взмокшая футболка, пятно на штанах, дрожащие пальцы. Такой он, Саске? — Не надумывай о себе многого, — говорит в пустоту, вгрызаясь в шею до крика. Разные. Ложь. Отвращение. — Ты весь мокрый и красный, ты точно дышишь? — версия неудачно смеется, затем кривится от ногтей по низу живота. Взмокшие пряди распушились, обрамили лицо. Больно? Хочешь больше? Саске не хочет связываться с телом и разумом, но догадки сами ведут его. В голове пульсирует, глаза болят, чужая дрожь гуляет по собственному телу. Ноги версии обвивают таз, тянут к себе; несмотря на жар, Саске знает, что сам раздеваться не будет. Поможет стянуть уродливые тряпки с уродливой версии, выбросить. Нагой. Родинки, линии ребер, пупок, рябь мурашек, дрожь, краснота на тех же местах, форма члена. Как зеркало. Вызывающий взгляд становится смущенным, такая откровенность — редкость. Разные? Саске одет полностью. Использовать других ради своих целей, не задумываясь, — похожи. — Знаю, — снова в пустоту. Что-то изнутри вело его. Масло, конечно же, в тумбочке... Нет. — Где масло? — впервые обращается прямо, спрашивает в черные, подернутые глаза. Приоткрытые губы, приподнявшиеся брови. Любит, когда смотрят? А ведь... — Под... Сейчас, — легкий розовый до самых плеч. Дрожащими пальцами ведет вверх по памяти, копается под одеялом и подушками. Вот как. — Здесь. — И часто ты этим занимаешься в мирное время? — с горечью неясной, отвращением к откровенности. Чувствует, как горит собственное лицо, трепещет дыхание, в пальцах держит знатно попользованный тюбик. — Часто. Правда в том, — подсказывает что-то из подсознания, — что их предпочтения тоже одинаковые. Саске кривится от представления, что мог занимать то же место. — Значит нежничать нет смысла. Быстро переворачивает версию на живот, ставит на колени, сухой ладонью размазывает по спине пот, прижимает к постели, смазку — по заднице. От блефа не остается оттенка — версия восклицает жалобно, испуганно, секунды медлит, привыкает. Расслабляется от явно знакомых движений, подкладывает себе ладонь под ребра, отвечает навстречу. Тяжело, прерывисто дышит, наслаждается бесчеловечно. Пот и смазка пятнами остаются на белье, а стоны собственного голоса врезаются в уши раскатами молнии. Он, настоящий, до напряжения рук грубо разрабатывает. Не гладит, не доставляет удовольствия, но шум в ушах лишь усиливается. — Про-дол-жай, пож-жалуйста, — громко, но сбивчиво. — Я ведь могу… быть настоящим? — хрипло, с надеждой. Нет. Саске кривится в отвращении, острой ненависти, влажный воздух выходит из легких с трудом, пот пленкой оседает на собственной спине, а по бедрам крупно катится вниз. В одежде еще горячее. В искусственно светлой комнате только серый дым секса, пота и масла. — Если ты кончишь сейчас, то тебе будет больно, когда я вставлю. Тебе и это нравится? — зная и без того, вынимает пальцы и вытирает взбившееся масло о постельное белье. Горькие, сопливые стоны версии. Крупная дрожь, но не оргазма. На шее горячеет серебряная цепочка, которую хочется натянуть и сдавить горло. Саске дорисовывает, с какой силой версия сжимает член, чтобы не кончить и не продолжить дрочить. Мерзкий. Бледная, выгнувшаяся кошкой поясница, красные линии, оставленные ногтями настоящего. Настоящего? Саске сглатывает. Когда версия поворачивает голову вбок, Саске наблюдает. Покрасневшее в кипяток лицо, блестящие дорожки слез и слюны, взгляд в пустоту болезненный. С собственного члена длинной каплей стекает предэякулят, падает на одеяло и паутиной пачкает ягодицы. Вот так он выглядит? Он, настоящий Саске? Выглядит так, что пробуждает спазмы по всему телу и острое желание ввести на всю? Какое мерзкое чувство — зависть к самому себе. Версия ходит дыханием через рот, горячим от тела воздухом забивается в нос, но молчит, сглатывает иногда слюну, еле приходя в себя. Саске смазывает свой налившийся, болезненный член плавным движением. — Тебе серьезно нравится? — запоздало, с пренебрежением, из своих мыслей спрашивает Саске. Не надеется на ответ налившихся кровью губ. Взглядом сравнивает чужую спину, разработанную дырку, выглядывающие пальцы у основания члена и яиц. Мерзкий. — Идиот. — слабым голосом привлекая внимание к глазам. — Зачем ты задаешь настолько тупой вопрос? — не изменяя выражения лица, но ослабевшими пальцами раскрывая ягодицы. — Только не кончи раньше времени. Саске понял. От услышанного обводит током и дрожью до самой макушки, тошнота и ярость смешались в ураган такой силы, что членом толкается резко и на полную, вырывая из чужих внутренностей крик. Отвращение, омерзение, грязь, похоть, злость; он, настоящий он, правильный он, трамбует кишки версии с силой и кипящей горечью. Похожи-похожи-похожи. Дыхание сбивается, от грубости толчков болят даже собственные бёдра, чавкает смазка, версия лишь упивается, из последних сил пытаясь устойчиво держаться и не задыхаться от своей же слюны. Грязно. Звуки, запахи, теплота, скользкая влажность — оно забивается в голову, отключает мозги, только усиливает и без того интенсивные чувства. Слишком много, ярко, версия изливается под собой с жалобным воем, вытягивается в спине, сжимает задницу и вызывает только больше ярости, от которой пот чертит по всему телу и дыхание влажным холодом, испариной оседает в легких. Зависть-зависть-отвращение. Он изливается внутрь, специально, в качестве мести за все, чем версия является, что имеет и чем отличается. Собственное лицо корежит, но Саске не разбирается в эмоциях. — Кого ты видишь? — кому позволяешь такое, кого желаешь, не можешь быть похожим! Версия хрипит, медленно, поломано поворачиваясь на бок, без смущения давая рассмотреть помятое наслаждением лицо, замаранный живот, расцарапанную красными линиями по бледной коже грудь, соски и бока, черные и белые от пота и спермы простыни, встающий заново член, с головки которого течет. Смотри, желай, бери, — читает. — Мне искренне тебя жаль, Саске. Одинаковые — и Саске не может доказать себе обратное. Цепочка веера Учиха блестит на ключицах.