Проводной беглец

Моё тело лежало плашмя на земле, усеянной бетонной крошкой,узорами нервных клеток стекала с артерий кровь. Лента цветного кинофильма металась между прошлым и настоящим, я покидал заключение. Страдания в этом мире напоминали голую проводку, на которую капает вода, создавая мигающий свет. Человек — это тот, кто из полной темноты приходит в эту комнату, страдает от невыносимого мигающего света, пытается уловить очертания предметов, подойти и схватить их, но всё ускользает, а затем он снова возвращается в тьму. Общественность, как мировой Франкенштейн, собрана из осколков культуры, смешение множества смыслов. Когда ты выходишь за пределы и видишь пустоту, отголоски нигилизма и порока, что-то божественное, тебя охватывает страх и ненависть — к себе и другим. Когда кто-то начинает понимать, почему он такой, какой есть, происходит отделение от власти тёмного ремесленника этого мира. Когда ты становишься анти-материальным, многие грехи отпадают. 1.0. Инородных побивали камнями, но они росли и выходили. Отдаляйтесь, как и они, будьте вне, и увидите путь. Пустота со временем растёт, но примириться с этим трудно. Ты ходишь с места на место, жонглируя над бездной, или сидишь и смотришь в бесконечность, в редкие моменты срываясь на светлый мерцающий комок, кроваво хватаясь, падая, плача, но веря, что настигнешь. Меня немного пробирал холод: всё никак не привыкнуть. И это, честно сказать, удивительно. Часто приходится ночевать по домам, в разномастных сооружениях, давно покинутых людьми. Потрескавшийся асфальт, обочины, поросшие редкой потускневшей травой, ржавые перекрытия, потускневшее от старости дерево — мой любимый калейдоскоп мира, которым я наслаждался, смотря кино, но теперь это стало обыденностью, которая высасывает всё, что в тебе остаётся. Дорога отвечала мне своим безмолвием. «Скоро мы будем на месте», — сказал я сам себе под нос. Тридцать минут пути — вот я уже у дома. Таких было множество за периметром; заброшенность, наполненной отчуждением зоны привлекала. Для меня это было не местом ссылки, а скорее личным раем — мнимым и зыбучим. Моё шествие, как и у многих подобных пришибленных, может быть, и есть истина человеческого существования. Но нет, мой накал бреда может набирать обороты, но я не стану продолжать. Манекен стоял в зале, с опущенными по швам руками, кукольными длинными волосами, пустыми стеклянными глазами, которые казались разрывающими пространство. — Здравствуй, я снова вернулся. Давай сядем, поболтаем, не против? — Конечно же нет, — сказал я сам себе, улыбаясь и посадив её на темно-зелёный диванчик. — Для нас с тобой, Кейт, очень важно сейчас забаррикадировать входы и выходы. Поглаживая её по волосам, я продолжил: — У нас есть только лаз на чердак. Думаю, туда мы и направимся. Только надо сделать дела. Темно-синее кружевное платье сидело на ней как следует, мертвенность её лица пугала. Но почему я решил наделить её в своём воображении душой? Она безмолвна, она прекрасна; резонирует с моими мыслями как никто другой, в отличие от этих подключенных био-пустышек. Закинув рюкзак на обустроенный для нашей с Кейт жизни чердак, где царил сущий минимализм — постапокалиптический "дзен" — больший страх в этих домах вызывали люди: полуживые или вовсе мёртвые, подключённые к машинам другой неизвестной нам реальности. Я пытался их разбудить, но давно уже перестал. Пытаться не имело смысла. Впрочем, на горелке закипал мой желудевый кофе — эрзац-кофе, если можно так выразиться, который я научился готовить за все эти годы отчуждённости. Кейт всё так же слушала мои разговоры вслух, ставшие привычкой. Сделав глоток, я откинулся на матрац. — Кейт, меня тревожат сны, воспоминания прошлого, того мира, который был когда-то. Человек любил, страдал, умирал; давил и вешал, преодолев человеческую природу, пытаясь сделать, казалось бы, благое дело, но погибал. Окошко давало тусклый закатный свет, а молчаливость окружения создавалась тихим шумом телевизора в ушах. Кого бояться? Так это блюстителей порядка этого мира. Сделать они уже ничего не смогут — они всего лишь программа. Беглецов они усыпляют, растворяют в цифровой вечности. Были мысли поддаться, уйти в ту вечность. Но меня больше всего пугал страх, который не давал этого сделать: рай, который пытались создать люди, обернулся крахом. От него остались лишь ржавые системы и пролёты бетонных ступеней. Во всё это я не верил. Каждый живёт в этой сети, обновляя сознание каждый день, проживая одно и то же, из раза в раз, без познания страданий — вечный ад, как мне казалось. Принятие поражения, смерти и самоубийства лишь вызывало ещё больший космический ужас. Завтра всё повторяется вновь: идти дальше, возвращаясь на своё место; деревья, окружающие меня, будто сливаются с прекратившими свой рост кремниевыми структурами. Оружие я не носил — смысла в этом не было. Лишь пытаясь вытянуть людей, ты запускаешь программу, за тобой будут бежать. Урок был принят, после неудачных попыток, стоивших и жизни. Утро, как и все остальные. Собрал свои пожитки и отправился на поиски пропитания. Отключать от аппаратов трубки с живительной субстанцией было крайней мерой для выживания, да и убегать от фантомов, как я их называл, не хотелось — мигающий бесконтрольный свет, преследующий тебя, вызывая дезориентацию и потерю пространства. Улизнуть удавалось лишь тем, кто имеет высокий уровень самосознания и усиленную связь с пустотой. Это была остервенелая борьба, причиняющая много боли носителю, выбивая последние, как казалось, ресурсы. Но откуда-то они всё восполнялись, хотя так и не казалось. Снова дорога, но теперь моя любимая Кейт остаётся наверху. Чувствую опасность для неё. Время показывало (7 утра), пора снова идти на поиски. Климат оставался неизменным: он не менялся, лишь добавляя эффекты живости окружающему — то ливнем, то лёгким снегопадом, меняя "визитные карточки" и показывая мне то, к чему я привык. Бездна хотела затягивать всех, она этого желала. Всё это было ловушкой бытия, но, выйдя из скафандра, ты подрываешься, и тебя нет в руках, и где-то, снова попав в просак, оказываешься здесь.