dealing with the tension

***

      Джереми делал так всегда.       Любая проблема, колкое слово от члена семьи — очередной повод сбежать от своих чувств. Он старался не замечать той досады, которую ощущал каждой клеточкой своего тела. Джереми лучше всех знает, как заставить себя забыть о душевной боли.       Заменить ее на физическую.

***

      Брат снова сказал, что ненавидит его. Он не ругался, не кричал. Брат так лениво, словно нехотя, выплевывал едкие фразы в лицо Джереми. Джереми же смог только отвести взгляд.       «Ты мерзкий»       «Ты портишь все, к чему прикасаешься»       «Лучше бы тебя не было»       Да, лучше бы не было. Джереми был согласен с этим внутри себя. Если бы его не существовало в этом мире, он не знал бы боли колючих фраз, полных ненависти взглядов; не знал бы осуждения. Но он был, и боль была. К счастью, ее можно заглушить.       Он любил секс. Любил соприкосновения тел, любил, когда его доводили до исступления. Он любил, когда разум был затуманен настолько, что удавалось забыть свое имя. В такие моменты на заданий план уходило и саднящее сердце, бьющееся где-то там в груди.       Джереми не знал, нравится ли ему грубо, нравится ли ему с синяками, ссадинами и болью в теле. Он не знал и не хотел знать, потому что был уверен: когда болит его тело, он хотя бы на пару минут забывает о том, что творится в его душе.       Каждый раз, когда глаза горели от подступающих слез, когда горло жгло рвущимся наружу криком, Джереми просто одевался и шел в клуб. Он просил не сдерживаться, когда его целовали незнакомые, жестокие губы; он давил в своей груди крики отчаяния, заменяя их пошлыми стонами.       В эти минуты не существовало ничего: ни отчаяния, ни слез, ни гадких слов.       Не существовало самого Джереми Нокса.       Вместо него была его тень, его оболочка; что-то бесформенное, что нельзя ранить словом или взглядом.       Джереми устал быть Джереми. Он хотел побыть своей тенью.       И в этот раз, когда какой-то парень по имени Макс грубо целовал его, сжимал талию до синяков, он позволял делать с собой все, что тому хотелось.       Он позволил с силой укусить свою шею; ударить по лицу, сжать горло. В эти минуты он терпел что угодно, лишь бы не думать о том, каким ничтожеством ему пришлось почувствовать себя сегодня.       Но что-то пошло не так.       Обычно его сознание отключалось после первого поцелуя с новым парнем-на-ночь. Сегодня душа сыграла с Джереми злую шутку.       Макс коснулся нежных губ Нокса своими грубыми, потрескавшимися, не знающими ни ласки, ни сожаления, губами. Вместо привычного чувства полной отрешенности Джереми почувствовал разочарование. Всегда в такие моменты мозг отключался, скрывая не только эмоции, но и мысли. Сейчас все было по-другому.       Разочарование и обида накатывали волнами, накрывая с головой. Он чувствовал каждое грубое движение. Ему было больно вдвойне.       В его сознание прокралась мысль: «как бы это сделал Жан?»       Что было бы, если бы сейчас в этой душной, грязной комнате, его целовал не мерзкий Макс, а такой желанный, безумно красивый и понимающий Моро.       Жан был для Джереми недостижимым идеалом. Недостижимым настолько, что смотреть лишний раз не стоило. Но он никогда бы не смог не смотреть. Вживую Жан был красивее, чем в трансляциях игр. Голос его был низким, с хрипотцой и мягким акцентом. Джереми слишком внимательно слушал его, поэтому воспоминания о Жане сразу порождали в голове этот привлекательный образ.       Сосредоточиться на Максе не получалось. В голову лез совершенно другой мужчина. Если бы Жан целовал его, он бы использовал язык? Он бы начал с аккуратных коротких поцелуев куда-то возле краешка рта или сразу же углубил бы поцелуй? Джереми не знал, как целуется Жан. Но одно он знал точно: не важно, как Жан мог сделать это. В любом случае, его действие вызвало бы мурашки по спине и легкую дрожь в коленях.       Эти глупые мысли мешали. Глупые, безумные, далекие и совсем ненужные сейчас. Они, возникающие где-то на подкорке, заставляли его непоколебимую решимость заняться сексом с незнакомым парнем из клуба пошатнуться.       Он чувствовал каждый удар. И грубость больше не отвлекала его, она не успокаивала, а заставляла чувствовать отвращение.       Отвращение к тому уроду, который не мог держать руки при себе.       Отвращение к себе, за то, что сам был инициатором. И не раз.       Боль не успокаивала его. Она его добивала.       Поэтому, не чувствуя ни возбуждения, ни интереса, ни ослабления душевных страданий, Джереми впервые ответил грубостью на грубость.       Он сжал руку, крепко держащую его талию; отвел ее на безопасное расстояние. — Ты перебарщиваешь. Я не хочу так. Мне больно.       Сказал Джереми раньше, чем смог понять смысл своих слов. Он наскоро надел футболку и выбежал из клуба.

***

      До дома Джереми шел быстрым шагом. Легкие жгло обидой, глаза горели от слез, а голос осип от рыданий, которые все-таки не удалось сдержать.       Оказавшись в своей комнате, он лег на кровать и позволил ручейкам слез скатиться по щекам.       Было больно.       Джереми это ненавидел.       Он ненавидел Жана за то, что мысли о нем лезли в голову все чаще и чаще.       Он ненавидел мысли о мягких губах Жана, скользящих по его телу, изучающих каждый сантиметр. Ненавидел то, как сильно хотел почувствовать это, как хотел бы дрожать в его руках, шепча короткое имя.       Он ненавидел себя. Ненавидел свою сущность. Его семья была права: он мерзкий гомик.       Джереми боялся своего влечения к Жану.       Джереми боялся признать, но он слишком сильно хотел его. Физически, эмоционально; он хотел быть рядом, вбирая в себя все, что мог дать ему Жан. Он хотел раствориться в этой близости.       Может, его боль могла бы утихнуть, если бы Жан поцеловал там, где болит?       В ту ночь Нокс уснул, утопив свое горе в водах тихих слез.

***

      В следующий раз выбор Джереми пал на высокого темноволосого парня. Он был менее груб, чем Макс. Джефф не бил его, но держал его руки достаточно крепко, чтобы он мог чувствовать боль в них.              С ужасом Джереми понимал, что совсем его не хочет.       Непроизвольно он представил, что целует его не какой-то мудак, а Жан.       Рваный вздох, гулко бьющееся сердце — все это говорило о том, что теперь он, Джереми Нокс, лишился последнего варианта успокоения.       Жестокость больше не отвлекала от боли.       Отвлекал Жан Моро и мысли о нем.       Напряжение, накопившееся в последнюю неделю, лилось через край. Разрядка была необходима. Поэтому Джереми делает то, о чем не расскажет ни Лайле, ни Альварес. Он и сам постарается забыть об этом, когда выйдет из этой комнаты.       Он просит Джеффа выключить свет.       Когда незнакомец вновь поцеловал его, Джереми представил Жана. Он подумал о сильных руках, которые никогда не касались без позволения; не оставляли синяков вне поля; не были грубыми. Он думал о нежности губ Моро, о его деликатности, о его крепком теле.       Интересно, как любит Жан?       Джереми ненавидел себя. Он боялся себя. Он осуждал себя за то, что чувствует прилив возбуждения лишь тогда, когда представляет перед собой Жана.       Джереми выбрасывает эти мысли подальше от себя, но они возвращаются к нему бумерангом.       Если бы это был Жан, как бы Джереми поцеловал его? Он бы не отлипал ни на секунду, покрыл бы поцелуями все его тело, зализывая языком старые шрамы и порезы. Он был бы нежным, потому что Жан — хрустальный, он неприкосновенный.       Жан Моро нежный.       Жан Моро идеальный.       Джереми захотелось заплакать от осознания: он влюбляется. Он никогда не принадлежал кому-либо дольше, чем одну ночь. Но он так отчаянно хотел принадлежать Жану. И чтобы Жан принадлежал ему.       Он заигрался.       Целуя своего партнера ровно на одну ничего не значащую ночь, Нокс стонет его имя. Нет, не Джеффа. Он стонет имя Жана. Он зовет его призрак.       Джефф поднялся и включил свет. Он сидел на краю кровати где-то минуту, и, если честно, Джереми ожидал удара.       Бы бы легче, если бы его ударили.       Вместо этого незнакомец виновато улыбнулся: — Я должен был догадаться. Как только погас свет, твои прикосновения стали другими. Я желаю тебе удачи с тем парнем. Ты симпатичный. — Подожди, — прервал его Нокс, — ты не так меня понял, я… — он запнулся. — Я все понял, — снова улыбка, полная сочувствия, — ты ничего мне не должен.       Дверь закрылась громким хлопком.       Джереми казалось, что сейчас в его теле болит каждая клеточка.

***

      От глаз Жана, привыкшего контролировать каждый шаг и каждый шорох вокруг, не укрылись изменения в поведении Джереми. Он видел, что тот избегает разговоров с ним. Видел, как Джереми отводит взгляд, стараясь не пересечься глазами с Жаном.       Инстинкты предупреждали Жана: тебя скоро накажут.       Здравый смысл кричал: ты больше не ворон.       Напряжение давило на виски, поэтому после пятничной тренировки он задержался на корте. — Капитан?       Джереми вздрогнул от неожиданности, но не поднял глаз на Жана. — Да, Жан, я слушаю. — Я где-то провинился?       Сердце заболело. Избегать Жана, чтобы избавиться от мыслей о нем, казалось лучшим решением. Но Джереми забыл, что Жан безумно чувствителен к любым изменениям. Он ощущал, что что-то не так. Он боялся и ждал худшего – привычка из гнезда.       Джереми ударил себя рукой по лбу.       «Ты ничем не лучше тех ублюдков, которые спят с тобой» — раздался в его голове голос брата.       Джереми собрался с силами, чтобы поднять взгляд на Жана и ответить. — Извини меня. Ты не провинился, — он оглядел лицо Жана, стараясь не замечать залегающие под глазами темные круги, — я просто… пока не могу общаться… — Но ты общаешься с Лайлой и Альварес, — настаивал Жан.       Джереми весь сжался от того тона, с которым были сказаны эти слова. Голова кружилась, подступала тошнота. Он не хотел ранить Жана, но по-другому не мог. Пока Джереми молчал, обдумывая, что сказать, Жан сжал губы в узкую полосу, выругался на французском и ушел, не оглядываясь.

***

      Игра с Лонгхорнами была удачной. Троянцы выиграли со счетом 10:1, раздевалка USC заполнилась довольными криками сокомандников. Джереми вымученно улыбался.       С того разговора Жан больше не смотрел на него. Было… непривычно пусто.       После игры троянцы купили ящик алкоголя и завалились в общежитие всей дружной компанией, чтобы отпраздновать победу.       Жан тоже был там.       Он стоял в углу со стаканом и, казалось, гипнотизировал ножку стула, не отрывая от нее задумчивого взгляда. Тело Жана было в общежитии, но мыслями он находился совсем в другом месте. Джереми было хотел подойти и начать разговор, но увидел, как мимо него к Жану пронесся вихрь сокомандников. – Слушай, Моро, твой блок игрока под номером 71 на поле был просто бомба!  – Да, ты отлично отыграл! – Так держать, троянец!       Жан смущенно отвел взгляд и принялся рассказывать о приемах и упражнениях, которые знал сам. Он предлагал научить троянцев. Жан больше не боялся товарищей по команде и начинал потихоньку вливаться в коллектив в той манере, как он умел. На душе Джереми стало тепло, и он решил поговорить с Жаном позже. Пусть общается с командой.       Когда же Джереми обернулся в следующий раз, Жана в комнате уже не было.

***

      Джереми явно переборщил. Иногда он совсем не мог вовремя остановиться, поэтому сейчас, еле передвигая ногами, плелся к двери их с Жаном комнаты. Альварес и Лайла итак еле дотащили его до дома и поспешили готовиться ко сну.        Впереди у Джереми был квест «пройди в комнату и не разбуди Жана».       Джереми пробрался за дверь так тихо, как только мог. Он дошел до своей кровати, но никак не мог расстегнуть ремень, просто отлично! Пряжка ремня не поддавалась и Джереми издал вздох разочарования. Громче, чем планировал. В следующую минуту он умудрился расправиться с ремнем и совершенно забыл о металлической пряжке, поэтому кинул ремень на пол. Аксессуар ударился о пол с громким лязгом.        Жан проснулся. Его помятый после сна вид, расфокусированный взгляд, слегка взъерошенные волосы… Он выглядел привлекательно даже тогда, когда сам не хотел этого. Жан недовольно посмотрел на источник шума и выгнул бровь. – Извини, не хотел будить тебя, – сказал Джереми и обессилено упал на кровать.       Жан ничего не ответил и лег обратно в свою хижину плюшевых одеял и мягких подушек. – Ты давно ушел с вечеринки, Жан? – Достаточно, чтобы уснуть и видеть десятый сон. – Ой, ха, – глупо посмеялся Джереми, находясь в плену алкоголя, – я снился тебе?       Жан проигнорировал этот вопрос. – Сколько ты выпил, кэп?       Джереми поморщился: слову «кэп» Жана научила Лайла и он стал называть так Джереми. – Я почти трезв! – неубедительным голосом сказал он. – Удивительно, если ты еще можешь вспомнить как тебя зовут и какие у тебя обязанности. Ты капитан и должен следить за своим здоровьем и здоровьем команды, а не напиваться, – слова Жана были правильными, но не произвели на Джереми никакого впечатления. – Я помню как меня зовут! Я Джереми Нокс, а еще я, – договорить эту фразу не получилось, потому что к горлу подступил приступ тошноты.        Он резко замолчал и побежал прочь из комнаты. Ему было плохо.       Джереми не помнил, в какой момент Жан оказался рядом, убрал слегка отросшие волосы с его лица, аккуратно придерживая. Он помог Джереми умыться и дойти до кровати, чтобы снова лечь. Заварил им чай и специально подложил под голову Джереми дополнительную подушку, чтобы приступы тошноты не накатывали снова.        Их пальцы соприкоснулись, когда Жан передавал кружку. Джереми почувствовал удар тока в том месте, где секунду назад их руки касались друг друга, но на лице Жана не дрогнул ни один мускул.        Джереми не понял, как слова так легко вырвались из его рта. – Поцелуй меня, – сказал он, глядя в серые глаза напротив почти умоляюще.       Жан посмотрел на него так, как будто видел впервые, но ничего не ответил. – Жан, ты такой красивый… – шепотом произнес Джереми, – меня никогда не целовал кто-то настолько… – он закусил губу, подбирая слово, – желанный. – Что это значит? – после короткой паузы спросил Жан, смотря прямо в глаза собеседнику. Его плечи были напряжены, а брови сведены к переносице. – Я никогда так сильно не хотел, чтобы кто-то поцеловал меня, как сейчас. – Нет, – он поднялся и отошел к своей постели, – твоя пьяная башка пожалеет об этом утром. Спи.       Молчание в комнате длилось пару минут, пока Жан шуршал одеждой и устраивался поудобнее в постели. Джереми не мог унять свое сердце. – Тогда… может, я тебя поцелую?  – Не трать свое время. Засыпай. – Это потому, что меня тошнило пару минут назад? Я могу почистить зубы, – настаивал Джереми, понимая как глупо звучат его слова. – Не поэтому, – голос Моро стал раздраженным, – я не хочу быть мудаком, который воспользовался минутой твоей слабости и полез выполнять твои саморазрушительные просьбы.       Джереми печально кивнул. – Я не привлекаю тебя внешне? – Дело не в этом, – отмахнулся Жан и провалился в сон.

***

      Наутро гудела голова. Джереми проснулся таким вымученным! Он чувствовал себя так, как будто вместо сна его били всю ночь.       Виски пульсировали, голова трещала по швам, готовая вот-вот развалиться на мелкие кусочки. Джереми провел рукой по волосам, потер сонные глаза и постарался встать с постели.       На комоде около кровати стоял стакан воды и таблетка аспирина. Интересно, кто принес ее? Наверняка, Жан. Хотя, зачем ему делать это после всего, что Джереми вчера наговорил?       Джереми покраснел, вспоминая свою просьбу о поцелуе. Это было рискованно и глупо. Хорошо, что можно будет списать все на алкоголь…       Как только Джереми смог хоть немного прийти в себя, он поднялся с кровати и вышел в гостиную, где на диване расположились Лайла, Кэт и Жан. Они смотрели Дэдпула по телевизору, и Жан, кажется, не был впечатлен. Он смело критиковал сюжет, указывая на то, что ему не нравилось, а Кэт пихала его локтем, вступая в спор и защищая фильм.       От этой картины стало уютно.       Лайла увидела его. – Доброе утро, Джер, – с насмешкой протянула она. – Я и врагу не пожелаю такого доброго утра, – отмахнулся Джереми, – сколько сейчас времени? – Двенадцать, – сверившись с часами, ответила Кэт, – Малыш Жан, мы с Лайлой в магазин, а потом досмотрим фильм. Проследи за тем, чтобы кэп не разгромил квартиру!       Жан недовольно закатил глаза. Это действие не укрылось от его внимания, как и то, что девушки явно ушли не просто так, а чтобы дать Джереми возможность объясниться. Вероятно, Жан рассказал о том, что случилось прошлой ночью.       Когда за подругами захлопнулась дверь, в комнате повисла тишина. Жан варил кофе, пока Джереми испепелял взглядом его спину. – Тебе сделать чай? – спросил Жан. Джереми был благодарен ему за эту маленькую фразу, которая разрушила все напряжение, висевшее в воздухе. – Давай.       Когда на столе оказались две кружки с горячей жидкостью, Джереми сел напротив Жана. Тот пил свой любимый американо, безразлично наблюдая за новостной строкой по телевизору. Джереми не понял, как решился на этот разговор. – Могу я спросить кое-что?       Жан промолчал, но вопросительно изогнул бровь. Он ждал продолжения. – Вчера ты не… – Джереми запнулся, – не согласился выполнить мою просьбу. Почему? – Не заставляй меня повторять сто раз: ты хотел отвлечься и был пьян. Утром ты бы пожалел об этом. Тебе не стоит слишком волноваться, я все понимаю. – Но я не понимаю, Жан, – Джереми вымученно улыбнулся. – Я никогда не сделаю что-то подобное в моменты, когда ты не контролируешь себя. Ты был пьян и не осознавал, что делаешь, – немного рассержено ответил он, – почему мы еще продолжаем эту тему? – Ты сказал, что не будешь делать так… как те люди, с которыми я был, – Джереми произнес это тихо, стараясь сглаживать углы неприятной фразы.       Жан кивнул в ответ. – Я остался при своем мнении. – Я уже месяц не сплю ни с кем. Я понял, что не хочу, чтобы мне причиняли боль… таким образом. – Наконец, и до тебя дошло. Я рад, что ты больше не калечишь себя.       Джереми выждал паузу, после которой сказал: – Я не сплю ни с кем, потому что появился человек, к которому у меня есть чувства. Он не хотел бы, чтобы я наказывал себя так. А я, в свою очередь, понял, что не хочу других мужчин, потому что он целиком занимает мои мысли.       Щеки Джереми порозовели от такого искреннего признания. Он взглянул на Жана, и лицо его было нейтральным, хотя взгляд выглядел взволнованным. Эту эмоцию на лице Жана Джереми читать не умел, поэтому спросил прямо. – Ты не хочешь узнать, кто этот человек? – Это твое личное, – отмахнулся Жан, – ты не обязан рассказывать. Мне хватает того, что он против твоих разрушительных идей. Значит, он нормальный человек, – в его голосе была слышна какая-то недосказанность.       Джереми кивнул в ответ, взвешивав каждое слово того предложения, которое собирался сказать. Весы его разума сломались, поэтому он выдал короткое: – Это ты. – Что? – Жан уставился на него. – Ты тот человек, который мне нравится, – сказал Джереми уже не так уверенно, – я не знаю, когда это началось, но я думаю о тебе… так… – Как? – Господи, Жан! – смущение и раздражение смешались в голосе Джереми, – я думаю о тебе как о мужчине.       В который раз за это утро между ними повисло молчание. – Извини, я не должен был говорить, – сказал Джереми и встал со стула.       Жан схватил его за запястье. – Ты серьезно?       Взгляд серых глаз был устремлен него, и, казалось, Жан смотрит в самое сердце. Джереми осторожно смотрел в ответ. – Да. – И… чего ты хотел бы? – Для начала узнать, чувствуешь ли ты то же, – ответил Джереми, стараясь не обращать внимания на дрожь во всем теле. – Да.       Простой ответ сорвался с губ Жана. Джереми показалось, что он не расслышал. – Что? – Я сказал «Да, Джереми», – губы Жан изогнулись в ухмылке. Видимо, он догадывался, что его акцент звучит слишком привлекательно. Джереми промычал что-то неразборчивое себе под нос. – Теперь, когда я ответил, чего бы ты хотел дальше? – спросил Жан. – Я хотел бы, чтобы ты вернул мне долг, – прошептал Джереми, приближаясь, – вчера ты задолжал мне один поцелуй. Накапали проценты, знаешь ли.       Жана не нужно было просить дважды. Он вмиг преодолел расстояние между их губами и прижался к губам Джереми своими.       Джереми бы упал от переизбытка эмоций в эту секунду, если бы рука Жана не удерживала его талию.       Прикосновения рук Жана были ласковыми. Он не оставлял синяков или царапин, он не сжимал его пальцами. Жан гладил спину нежно, почти невесомо. Тепло его тела обволакивало Джереми, накрывало с головой и заставляло чувствовать себя таким окрыленным. Руки Жана Моро не причиняли боли. Они заставляли чувствовать себя в безопасности.        Ни одна из догадок Джереми не подтвердилась.       Жан не целовал его уголок рта, не начинал с глубоких и резких поцелуев; он осторожно сминал губы Джереми, срывая с них возбужденные вздохи. Его губы были требовательными и страстными, он целовался так, как будто Джереми был последним глотком воды в мире.       Джереми впервые чувствовал себя настолько влюбленным.       Его сердце билось в бешеном ритме, отбивая четкое «Жанжанжан». В голове крутилась одна мысль: «пусть это будет не сон, пусть он не останавливается».       И Жан не останавливался.       Он не кусал губ Джереми, вместо этого провел языком по нижней, заставляя выдохнуть в его рот. Джереми находился в эйфории. Удовольствие растекалось по венам от одних только поцелуев, он чувствовал себя более счастливым, чем когда-либо.       Эти ощущения не шли в сравнении ни с каким другим поцелуем. Любое приятное воспоминание меркло на фоне Жана Моро, целующего его. Любой мужчина казался обыкновенным на фоне такого желанного, такого красивого и любимого Жана. Джереми крепче прижимался к нему, держался за его плечи как за спасательный круг.       Если бы вы спросили Нокса, чего он боится больше всего в эту минуту, он бы не раздумывая ответил: «я боюсь, что это когда-то кончится».       В эту минуту Джереми Нокс не чувствовал никакой душевной боли.       Ему было спокойно.       Он был с Жаном.       Он наконец был счастлив.