Особенный конец

Непонимание.

Первый раз Джисон знакомится со смертью на третью неделю своей жизни. Бабушка, ставшая впоследствии неким символом морали и нравственности в становлении личности парня, умерла ровно через двадцать суток, прошедших от рождения второго внука. Спокойно, без драмы и лишних страданий — ушла во сне. «Старость забрала ее достойно.» — Так, ответит на вопрос сына миссис Хан. Но вызовет лишь долю сомнения вперемешку со страхом у маленького Джисона, который до этого успел узнать, что такое смерть разве что из «Короля льва». «Умер ли Муфаса достойно?» — Мальчик так понять и не смог, помнит только тупую боль в грудной клетке и ногти, больно вцепившиеся в кожу на коленях. Из-за злости. От того еще более сильное непонимание у него вызывали рассказы и эмоции родителей. Почему те ни капли не бесятся? Бесконечные вопросы в голове приводили к одному и тому же — перекладыванию этих самых вопросов на родителей. И по кругу рассказанной, будто наизусть, истории. Молодые родители за неимением возможности оставить младенца на чье-либо попечение, были вынуждены взять того с собой на похороны. Джисон рожденный с очень скверным и своенравным характером первые недели жизни кричал без остановки, но именно в тот момент, когда его принесли на церемонию и уложили в переносную люльку на одном из сидений, вдруг замолчал. И с тех самых пор каких-либо проблем не доставлял. Отец и мать, которым в силу своего возраста и характера, было близко магическое мышление, воспринимали произошедшее не иначе как мистический знак, силу всевышнего или, и вовсе акт переселения душ. Мерзко ползущее по коже, будто стайки муравьев, чувство, после этой истории Джисона никогда не оставляло. В какие-то разы доводя до того, что маленький мальчик брал Хенджина за руку и вел на задний двор что бы покричать. Но крик, плач или еще что-либо, что пытался Хан вызвать никогда из него выходили. — Джисон ты очень странный. — Иногда говорил после таких вот срывов Хенджин. А рука тем временем ни в какую не хотела отпускать чужую. Вжимаясь в пространство между Хваном и старым деревом, Хан беспокойно обнимал друга, глазами пытаясь пересчитать все видимые ему пылинки на чужих волосах. — Моя мама говорит, что плакать это нормально. — Обнимая в ответ. — Но не нужно себя заставлять. Если не получается — значит так надо. Хван Хенджин был его лучшим другом. Который должен был остаться рядом с ним навсегда. Пылинок в черных, забранных в тугой хвостик, волосах было тридцать три. То лето выдалось слишком сухим и жарким. А Джисон продолжал задавать вопросы. Бабушка всегда являлась спокойным человеком, любила свою семью, много путешествовала, рисовала картины и имела огромную коллекцию любовных романов. В сорок лет бросила своего мужа после измены и одна воспитала дочь — это все, Джисон узнал со слов разных членов семьи. Хотя он в своем детстве постоянно пытался оживить образ этой мудрой и удивительной женщины в своей голове, у него никогда не выходило. Она для него оставалась призраком и невидимой фигурой в их доме. Кем-то кому навечно осталась принадлежать вечно закрытая комната на втором этаже, кем-то про кого ему постоянно говорят в самых различных контекстах, но никогда не напрямую. Когда Хан делал что-то хорошее, например, отлично учился или находил новое увлечение: «Твоя бабушка бы так гордилась своим внуком.» Или, когда мальчик совершал мелкие проступки слишком заигрываясь: «Твоей бабушке бы это очень не понравилось.» К слову, о проступках. Однажды, в то же самое жаркое лето, когда Джисону исполнилось семь лет, они с Хенджином пробрались в запертую комнату на втором этаже. Хван тогда сильно увлекался шпионскими фильмами. Поощряя интересы сына, родители покупали ему кучу всего: детские книги о шпионах, журналы для юных детективов и наборы игрушек. В один из солнечных дней, когда друзьях играли на заднем дворе младшего, Хенджин так заврался в своем умении скрывать замки и двери, что Джисон выпалил: — Раз так, то пошли и откроем комнату бабушки. Он говорил это без задней мысли или еще такого злобного. Знал, что у друга не получится. Но по какой-то случайности, все же, они сделали это. На цыпочках поднялись на второй этаж старого дома подошли к двери и толкнули на пробу. Дверь сразу же поддалась. Пораскинув над этим уже в более сознательном возрасте Хан придете к мнению что в тот день мама просто проводила уборку в комнате и забыла запереть дверь. Помещение, по воспоминаниям, казалось идеально чистым, без запаха пыли или смерти. Просто комнатой. Первое разочарование в жизни Джисона — он не увидел не картин, не томиком книг, о которых ему так яро все вокруг рассказывали. Все что там было — это самая обычная деревянная кровать без постельного белья на нем, стул, белый ковер и куча светлого света из двух окон. — Ничего интересного. — подытожил за обоих радостных внезапному везению Хенджин и выбежал из комнаты. Джисон же, на минуту другую, остался стоять в рассеянных лучах полуденного солнца пытался уловить малейшую деталь, хоть что-то, способное заставить его расстроиться и грустить. Думать о своей бабушке как о потере. Но у него не вышло. Непонимание и злость оставались единственными стабильными чувствами. Вместе с ними, разве что, пришел страх. Его пугала комната находящееся наверху от собственной. Он часто думал об этом пустом помещение в те летние ночи, когда не мог уснуть и от безделья листал, позаимствованные у друга, яркие детские книги со сказками. Белая пустая спальня виделась ему поистине огромным и величественным монстром. Чем-то что невозможно измерить или понять. Странность, существующая в их доме просто как признанный факт или охраняемая реликвия. «Зачем вы залезли сюда?» — Крики матери стояли в ушах до сих пор, превращаясь под покровом темноты в неразличимую какофонию звуков. Джисон начал по-настоящему бояться этих ночей. Но время неустанно шло вперед. Тем временем они с Хенджином росли. Друг живший по соседству быстро потерял интерес к шпионам и переключился на рисование. И год от года мальчики все менее близко общались. Не по какой-то дурацкой причине. А просто так. Интересы были разные, круг друзей тоже. Хенджин в средней школе вошел в «элиту» самых популярных учеников и зависал с ними повсюду. А Хан в эти дни лечил депрессивно-тревожное расстройство, подружился со странным одноклассником по имени Минги и захотел стать репером. В школе Джисона сильно не любили. Может быть он просто не успел попасть в нужное место в нужный момент, а может дело было в тревоги вызываемой у него в любые секунды активного социального взаимодействия. Ингалятор, исклееный наклейками с персонажами из аниме, всегда лежал в его рюкзаке мертвым грузом. Минги называл его «действительно крутым». Тогда как Хенджин особенностей друга скорее стеснялся, избегая пересечения в школьных коридорах. Изредка они выбирались погулять до соседнего магазина за мороженым или виделись на праздниках, устраиваемых их родителями. В такие секунды Хану виделось что Хван все еще его друг. До того момента, когда дыхание начинало подводить, заставляя искать знакомый предмет. Старший с непередаваемыми эмоциями загнанно смотрел в чужое лицо. — Чел, это реально пугает. Твои таблетки перестали помогать? — Эти таблетки от апатии, а не от панических атак, придурок. — Отвечал ему Джисон. — Как скажешь. Я не знаю, что такое эта твоя апатия. Просто хочу, чтобы тебе было получше. — Пожимая плечами продолжал говорить Хенджин. — Что тебе обычно помогает? — Мой ингалятор. — Задыхаясь. — И… перепады температуры, наверное. Джисону действительно становилось лучше от найденной вещи, вкупе с уже более неловкими чем в детстве, объятиями старшего. — Странный способ устроить перепад температуры. — Помогает же. На день рождения Хенджина, Джисон будучи совсем трезвым, но все-таки по-своему не осознающим действительность, поцеловал старшего в щеку. Просто секунда, в которую ему показалось, что они являются теми же детьми и близкими друзьями, для которых тактильности в порядке вещей. — Что ты делаешь? — Почти что кричал Хван. — Это блядь очень странно. Я не пидор. В ту ночь Джисон понял, что ошибался во многом. Но даже убежав из дома с трепещущимся сердцем и смехом одноклассников в голове, заплакать он не смог. Ирония заключалась в том, что самое яркое воспоминание о лучшем друге, не считая неловкого поцелуя, произошедшего на пятнадцатилетие Хенджина на кухне, так и остался солнечный день, когда им обоим было по семь и они зашли в комнату умершей бабушки младшего. Оставалось. До того самого дня. Хенджин умер в возрасте шестнадцати лет.

Обида.

Волей судьбы Джисон запомнил тот день навсегда, и стал вынужден прокручивать его из года в год своих воспоминаниях. Будто пытаясь изменить какую-то деталь, способную спасти парня. Но это было изначально невозможно. Может быть Хенджин и не хотел жить никогда. Вот он берет свой старый, запыленный от ленивого лежания зимой, велосипед, и по-быстрому счищает грязь сухой тряпкой. Садится, вдыхая все еще холодный весенний воздух. Нога с легкостью отталкивается от земли. По пути он по привычке смотрит в окно Хенджина и мороз бьет по коже. Что-то не так. Что именно он себе тогда сказать не смог. Просто скрипучее чувство под сердцем, не дающее успокоиться. Как тогда, когда они проникли в спальню бабушки в детстве. Ему стоило остановится, постучать в дверь и спросить друга. Но он этого не сделал. Поехал дальше. У них с Минги был запланирован мини рэп батл. И это казалось самым важным. Ко всему прочему Хван последний год вовсе предпочитал младшего избегать. А Хан в свою очередь поведение друга отражал. Отстань от меня. Конечно же, они с Минги успели повздорить и наговорить друг другу много гадостей, помириться и снова поругаться, прежде чем Джисон засобирался домой. Именно тогда, когда он уже подъезжал к воротам собственного участка, и вновь посмотрел на верх он вдруг понял. Ночник не горит. Фиолетовый источник света в форме гриба служил Хенджину уже лет семь, или около того. Им обоим такие подарила мама старшего. Если Хан свой уже давно убрал в дальний ящик, Хван не выключал собственный никогда. Днем или ночью — без разницы. А сейчас тот не горел. «Мог сломаться» — хотелось думать. Но под кожей неприятно скреблось. Так бывает. Будто мозг способный все понять не доводит информацию до разума, давая лишнее время жить в неведение. Когда он открыл дверь и услышал просьбу мамы подойти, парень будто бы уже знал, что та скажет. Так и случилось. — Хенджин умер. Как именно это случилось, женщина не сказала, лишь крепко обняла прошептав в ухо слова о силе духа и моральной стойкости. Плакать почему-то не хотелось. Не в те минуты объятий с обычно грубой матерью, не тогда, когда он узнал, как именно умер старший — наглотался таблеток, стащенных у родителей из аптечки, в то самое утро, когда Хан выезжал на дорогу между их домами. Даже капелька слезинки не упала из глаз, когда пришлось надеть неудобный и жмущих черный парадный костюм и пойти на церемонию прощания. Вместо скорби все его мысли занимал ночник в форме гриба. Почему Хенджин решил выключить его? Это был знак? Тайный символ? Или простая экономия энергия? Хотели ли парень, что бы кто-то вроде Хана заметил эту деталь и пришел спасти его? Все эти вопросы остались без ответов. На похороны пришло, наверное, половины школы, если не больше. Людей было так много что становилось не по себе. Джисон догадывался что некоторая часть из пришедших даже не разу не говорили с Хенджином, не знали кто он и чем увлекается. Просто пришли потому что надо, или потому что родители вместе с руководством школы заставили. От этого на душе делалось мерзко. Ты сам то его достаточно знаешь, чтобы находиться тут? Джисон сел в самый дальний ряд. Рядом с ним находилось лишь пару людей. Чьи-то родители и их сын — по схожести лиц, догадался младший. Самый молодой из компании парень, сидевший прямо на соседнем стуле, выглядел безэмоциональной статуей, искусно вырезанной из дорогих материалов. Будто сошел с ебанной картины в музее. Хан никого похожего на этого типа не видел не разу. Что довольно тяжело осуществить в их маленьком погнанном городе. На вид его ровесник. Максимум разница в пару лет. Черные, явно крашенные, уложенные аккуратными прядками, волосы, тупой ничего не обозначающий взгляд с кошачьим прищуром, нижняя губа выпяченная вперед чуть-чуть больше верхней, на теле надет идеально подобранный под фигуру костюм, а руки изящно сложены у груди. С родителями, или кем ему приходилось люди рядом, парень не говорил. В целом, никак не показывал свою причастность к этим персонам, лишь смотрел на точку перед собой. Куда конкретно, правда, тоже непонятно. Из-за огромного ряда людей, видно было примерно ничего и разглядеть чудной парень мог, разве что, спину впереди сидевшего одноклассника Хана. Хонджун, кажется, так того звали. — Джисон тебе нравятся парни? — Спросил Хонджун на той самой вечеринке в честь дня рождения Хенджина. Хан до сих пор гадал, что именно парень имел в виду, и с каких пор поцеловать друга в щеку вообще считается гейством. Хонджун вот этот на человека нетрадиционной сексуальной ориентации походил в разы больше. Может подружиться хотел? В любом случае это не так важно. Джисон не гей. И они сейчас находятся совсем не в той обстановке что бы думать об ориентации вокруг находящихся людей. «Похороны» — Напоминает парень самому себе. Звучит даже мысленно слишком странно что бы быть правдой. Нет. Хенджин, тот парень, что смеялся над самой тупой шуткой, без конца ел все знаемые человечеством виды булок, рисовал красивые картины и так крепко обнимал, не мог умереть. Это просто странный сон. Каша в голове никак не хотела рассасываться и превращаться в адекватные мысли. Парень, сидевший рядом, судя по всему, пребывал в похожем состоянии — это Хан понял по инфантильно-непонимающему взгляду, не сползающему с черной спины, и рукам, нервно сжимающим рукава белой рубашки. Чем дольше живешь со страхом к социуму, тем больше ты учишься понимать эти, на первый взгляд не заметные знаки и движения тел других людей. Джисона вид парня почему-то начал успокаивать, будто у них с ним на двоих одна общая тайна. Хан не заметил, как не переставая пялился. Так стало намного легче притворятся что они все собрались вовсе не на похоронах его лучшего друга, а на любом другом мероприятии. Свадьбе может. Вот она идеально подойдет. Он так увлекался разглядывание загадочного парня и своими попытками понять кем он приходился умершему — а кем-то, по его мнению, точно приходился. Попросту не производил впечатление левого здесь человека — что не заметил, как все началось. Муза не иначе. Настолько парень казался красивым и неземным. Успокаивающим и загадочным одновременно. — Слышал говорят, что он сделал это потому что был несчастно влюблен. — Вдруг произнес парень, на удивление достаточно высоким для подростка голосом. — Что? — Непонимающе прошептал Хан. Парень вдруг повернулся в сторону Джисона и не обращая внимание на начинающуюся церемонию прощания с Хенджином и грустные звуки пианино на фоне, прошептал: — Ты ведь ждал, когда что-нибудь скажу. Вот я и сказал. Ну и чудной он. — так решил Джисон. Заставил себя отвернуться, пробормотав, скорее для себя, чем кого-либо другого: — Но, не это же. Хан попытался больше о странном парне не думать. Вспоминать, как и велит им атмосфера, Хенджина, и все хорошее с ним связанное. Вызвать у себя слезы жалости или грусти. Проникнуться, наконец-то позволив себе поверить — это реальность. Прошло, наверное, полчаса и пару речей каких-то людей, когда он понял, что это бесполезно. Из зала, то и дело, доносились всхлипы незнакомцев, а у Джисона который дружил с парнем кажется, что всю жизнь, не слезинки. Лишь пустота и неприятный страх под ребрами. Это не правда, не правда. Люди так не умирают. После смерти должно оставаться непонимание и тоска, после смерти должно хотеться выть и плакать. После смерти на покойников не обижаются. Руки вдруг начинают трястись и Хану хочется оказаться где угодно, но не здесь. С родителями и братом, которые прийти не смогли или не захотели, с Ппамой в своей комнате, на крайний случай можно даже в школе на уроках. Везде где не будет так связывать и душить этот неосязаемый страх. Это должен быть ты. Что было бы будь я на его месте? Разве пришло бы так много народа? Они бы плакали по тебе? Внезапно рука, до этого успевшая отбить чечетку, вдруг перестает ходить ходуном на колене и ее накрывает незнакомое тепло. Джисон мельком бросает взгляд в ее сторону и видит маленькую, чуть меньше его собственной, ладонь на своей. Парень, чьего имени он так не знает, сидит с уже привычно невозмутимым лицом, шепчет одними лишь губами, складывавшими при разговоре удочкой: «Все будет нормально». «Но нормально не было никогда.» — Так хочется ответить. Но Хан мысленно закрывает себе рот, стараясь сосредоточиться на этом самом тепле и чужом едва слушаемом голосе. На удивление становится и правда спокойнее. Когда все заканчивается и тело Хвана увозят на кладбище, куда Джисон решает не идти, он находит своего соседа у выхода из церкви, тот роется в черном рюкзаке, в попытках остановить хватает за руку. — Спасибо — мямлит Джисон. Глаза цвета черного дерева смотрят, теперь уже прямо на него и удивленно, но как-то по-доброму, в лицо, напротив. Рука освобождается от поисков, вытаскивая влажные салфетки склеены с телефоном. И пока пальцы пытаются отодрать одно от другого, Хан не знает куда себя деть. Обычно он убегает быстрее чем разговор с кем-либо успевает начаться. Но сегодняшний день убил слишком многое, прихватив с собой заодно и тревожность Хана. Либо дело именно в этом парне. Какой-то он не такой. Будто вся эта тяжесть однотипных бетонных стен и вечно плохой погоды в городе на нем никак не сказались. Будто мыслей о возможности собственной смерти в этой голове никогда не было. — Не за что. Мне тоже было непросто. Это всегда не просто. — Наконец, загадочно отвечает парень. И тут же, без стеснения, хватает ладонь Хана, уводя его куда-то на улицу, подальше от этой духоты и смотревших на них лиц. Джисону почему то спорить тоже не хочется. Они идут и идут, все на чем он может позволить себе смотреть, это туго обтянутую спину в черном пиджаке. В конце концов они оказываются на соседней улице, смутно знакомой Джисону по хождению до школы, в сквере, где садятся на старую, почерневшую от дождя, скамейку. Руку Минхо не убирает и чужую убрать не просит. Достает из рюкзака банку пива, по-быстрому открывает, делает первой глоток, гармонично предлагая следующий Хану. Тот пить не любит, пробовал за всю жизнь, от силы пару раз, и каждый раз ему не нравилось разливающееся тепло внизу живота, но почему-то решает взять банку и сделать глоток, думая о чужих губах. На вкус оказывается не так уж и плохо. Непрямой поцелуй — возникает абсолютно не к месту мысль. — Меня зовут — Джисон. — Наконец-то представляется он. — Минхо. — Слегка поднимая уголки губ и кивая отвечает ему парень. — Приятно. — Одновременно говорят они. И улыбаются, тоже оба. Снова абсолютно не в тему. Все что сегодня происходит, все что связанно с этим Минхо, ощущается инородным предметом. Хана это и пугает, и притягивает одновременно. Проходит еще какое-то время пока они оба пьют пиво из одной банки, а Минхо достает помятого вида коричневые сигареты и умело затягивается. От них уже Хан отказывается. Вдруг парень спрашивает: — Хенджин был тебе очень близок, я прав? Дым при разговоре летит в сторону Джисона, окрашивая тусклую реальность в серо шумный коктейль. Минхо в таких условиях перестает напоминать реального человека. Хану же хочется начать спорить, говорит — что нет и их связь с Хенджином уже давно потеряла свою реальную значимость и ценность. Они даже не всегда здоровались в школьных коридорах и почти никогда не переписывались. Последний год своей жизни старший всеми силами избегал «чудака Хана», а Джисон в ответ делал тоже с самое по отношению к другу. Так случается время от времени. Даже близкие друзья могут оборвать все связи. Они уже не дети что бы всегда быть рядом и понимать друг друга с полуслова. Но лицо семилетнего маленького Хенджина обнимающего его после ссоры с матерью и шепчущего «я всегда буду на твоей стороне» не исчезает из головы. Хван Хенджин и правда значил слишком много. Даже если это было очень давно. Хван Хенджин умер субботним утром, наглотавшись таблеток из аптечки отца. Хван Хенджин не хотел жить. Джисон кивает, пытаясь растрясти мысли в один комок и спрашивает: — Как ты это понял? — Запинаясь и неуверенно впиваясь ногтями в чужую кожу. — Я даже не… плакал. — Последнее слово выходит с наибольшим трудом. Минхо кажется только слегка удивляется, и вдруг, будто понимая что-то, заботливо смотрит в ответ, позволяя царапать свою кожу и дальше. — А обязательно плакать чтобы грустить по уходу кого то? — Спрашивает наконец парень. — Я вот тоже не плакал. — А он был важен тебе? Кто ты такой — Минхо? — В своем роде — да. — Раздается ответ, так ничего и не объясняющий. Рука державшая чужую вдруг запотевает. Пот смешивается с маленькими капельками крови, и тело Джисона хочет отодвинуться как можно дальше. Но сделать это не представляется возможным. Будто образ Минхо способен рассыпаться в тот же миг. А он этого почему-то с каждой секундой начинает бояться все больше. Ему неловко и интересно, оставаться тут с этим странным парнем и дальше. — Мы ходили в один детский садик. — Все же уточняет Минхо. — Перед тем как мы переехали в Сеул. — Продолжает и тут же обрывает рассказ, старший. «Мы», видимо про родителей - понимает парень. — Аааа. Понятно. — Все что может промямлить Хан. Хотя если честно нихуя ему не понятно. Джисон даже не помнит большую часть лиц своих одногруппников из детского сада, и уж точно, не знает кто из них жив, а кто нет. Ему это по-простому не представляется важным. — А ты? Джисон? — Минхо говорит это ставя явно слушаемый акцент на чужом имени. Хан ясно понимает, что так его не называл никто. Так будто его мнение и мысли правда нужны. Так будто «Джисон», это не просто одно из корейских имен, или набор звуков. Так будто «Джисон», это что-то важное. Снова — совсем не к месту. Но этот замеченный факт дает ему право ощущать невероятное тепло на душе. — Мы дружили в начальной школе. И потом, вроде как дружили… — Вроде как? — Хихикая продолжает допытываться Минхо, прежде чем допить последний глоток, сминая банку в руке. Хан к этому моменту чувствует себя слегка пьяным и каким-то не таким пустым и несчастным как утром, или даже пару часов назад. Не смотря на тот факт, что обычно он вовсе не из того типа людей что раскрывают душу перед незнакомцами он вдруг хочет сделать для парня и это: — А потом он решил, что я недостаточно интересен для его крутой жизни. И может быть, слегка странный, для нее же. Но я его не виню. По крайней мере сейчас. «Я уже не могу этого сделать. Потому что Хенджин умер и прямо сейчас скорее всего уже лежит во влажной земле.» — Повисает невысказанным грузом. — Я думаю, что ты можешь так говорить? И точно можешь винить его. Он тебя обидел. Это не просто глупость, какая-нибудь. Отлично, он познакомился с социопатом и прямо сейчас сидит с ним в тускло освещенном сквере, выпивая непонятно что и держась за руки, как молодожены. Пять балов Джисон. Будто заметив чужое недоумение и волну паники Минхо открывает и закрывает рот, комично неуверенно произносит: — Я не считаю, что поливать грязью мертвых — это норма. Если ты думаешь над этим. — Супер. Я уже начал боятся и искать пути к бегству. — С улыбкой. Грустно такой. Позаимствованной у Хвана. Хвана, с которым в последние месяцы явно все было не в порядке. Хан как человек, который знал того слишком долго — заметил. Но он даже не спросил, не попытался помочь. Бьют липучие мысли под кожей, расползаясь по телу как ядовитые змеи. Руку отпускает первый Минхо. Внезапно так. И Хан не может не думать — «Почему?». Сделал ли он парню неприятно своими словами? Может быть, Минхо Джисон тоже показался слишком странным? Те мимолетные мгновения, пока он предается всеми этими внезапно одолевшими его страхами, Минхо встает, отряхивая с ягодиц и бедер прилипшую от скамейки грязь и бодро говорит: — Пойдем купим добавку. Здесь слишком холодно. Ранняя осень в том году была действительно весьма холодной и влажной. Хан кутается в пиджак, ища опору и пропавшее тепло, кивает, боясь отпустить парня. По пути в магазин Джисон лишний раз задается вопросами — как именно, и где, парень собрался купить им пиво? Ведь они оба несовершеннолетние. Скорее всего. Свой возраст Минхо пока не называл. Неуверенно сжимая в руках телефон, Хан топал за парнем следом. Родители не пишут, брат тоже. И впервые за весь день становится все равно на то, что те решили оставить сына одного в такой тяжелой день. Джисон ты должен быть сильным. Джисон все будет хорошо. Через пару минут, прошедших с начала их интересной прогулки, Минхо разрезает тишину своим необычно красиво звучащим в пустоте угрюмого города, голосом: — Просто что бы ты знал, и не считал меня психом. Я имел в ввиду — что все то что ты чувствуешь к Хенджину, его вину или обиду твою. Все имеет смысл. Ведь это твоя память о друге. Какая бы, она не была. А это в разы лучше, чем не помнить ничего. Память? Она Джисона подводила не раз. Он желал помнить в разы больше, чем режущие слова и неприятное ощущение в груди. — А ты? — Спрашивает он парня. — Что помню я? Хм… Минхо не так и не отвечает. Вдруг заходит в первый попавшиеся магазин, оставляя Хана в недоумении стоять возле деревянных дверей. Именно сюда они с Хенджином частенько заходили в детстве, чтобы отовариться ненужными сладостями и безделушками. Прелесть маленьких городов — В них никогда ничего не меняется настолько чтобы это оказалось критичным. Так и с этим заведением, чья владелица — женщина внешность которой не менялась последние десять лет, от слова совсем, смотрела на Джисона сквозь стеклянные грязные окна. Она парня, с вероятностью в сто процентов, узнала. И тот факт, что ему нет восемнадцати ей тоже известен. Джисон даже подумывает уйти домой от этой неловкости. Но все же что-то заставляет его остаться. Как будто бы он может оставить вместе с Минхо и пивом на этом перекрестке нечто важное. Минхо важен. Твои чувства важны. Ты важен. Парень выходит из помещения уже через каких-то пять минут , быстро передвигая ногами, и вдруг говорит: — Теперь нам нужно скорее сматываться. Потому что кажется она только сейчас начинает осознавать, что мне вовсе не двадцать один. Они бегут в первую попавшуюся сторону, ловя странные взгляды редких прохожих. И вновь сжимают руки друг друга. Так просто удобнее — убеждает себя в мыслях Хан. Парень свой город ненавидел. Ненавидел и знал наизусть. А потому, почти сразу легко ориентируется в плывущем от нехватки дыхания горизонте и понимает, что они оказались совсем рядом с его домом. Хоть, он обычно не из тех людей кто приглашает незнакомцев к себе в гости, когда родителей нет, Джисон вновь делает исключение. Потому как Минхо кажется комфортным и каким-то не по-земному важным. Потому что их будто связывает что-то. Или должно связывать. «Что-то» чему он так и не придумал название. А скорее всего и вовсе выдумал своим, не вполне здоровым, мозгом. Но как бы там не было они оказываются тут. В темной прихожей дома семейства Хан. Он просит старшего — возраст парня он выяснил по пути, когда спросил прямо на бегу: «а сколько же тебе тогда?», а тот ответил «почти восемнадцать», вести себя как у себя дома. Слышал, когда так говорят его родители своим гостям. А ему по каким-то причинам вдруг захотелось вести себя более зрело в присутствии парня. Пусть из его уст такие фразы выглядят, да и звучат, очень глупо и неорганично как-то. Минхо мнется с одной ноги на другу, и снимает обувь, когда уже по привычке запоздало, отвечает на вопрос: — Я помню, как группа Хенджина играли вместе с нами в настольные игры и тот всегда смеялся громче всех стоило ему проиграть. Помню его вечно грязную игрушку кролика и то как он сжимал ее в руках предлагал мне стать друзьями: «хен он похож на тебя, давай дружить», а также помню, как он украл мои наклейки с Пикачу в день выпуска. Я был очень зол. Наверное, впервые в жизни настолько сильно. Хан, ведущий Минхо в свою комнату, сначала слушал с интересом и доброй улыбкой на лице, пока на последней фразе не рассмеялся, прикрывая рот рукой. Рассказ старшего звучал так глупо и по-доброму одновременно, что смех стал выходить, само собой. — Серьезно? Это все что ты запомнил о нем? Малолетнего похитителя чужих наклеек? — Да. Это мои о нем воспоминания. Не смейся над ними. — В противовес своим же словам, хихикает парень, снимает пиджак и кидая его прямо в грудь младшего, сквозь смех, строя обидчивую моську. — Я просто… — Хан ловит и успевает заметить, что от одежды парня приятно пахнет терпким ароматом сигарет и цветочных духов. Совсем не тот запах, что он мог позволить себе представить, но такой же магический и притягательный как и сам парень. — Мы познакомились с ним на теме этих наклеек. Минхо серьезно округляет глаза, когда с лицом, олицетворяющим полный шок спрашивает: — Серьезно? — Что-то вроде того. Он подарил мне пару, чтобы подружится со мной. Еще и сказал — «их так тяжело было найти!». — Вот так вот малолетки и меняют друзей после детского сада. Я в шоке. — Растягивая рубашку отвечает старший. — Да. Он отдал самое дорогое — свой трофей клептомана, мне чтобы заполучить такого прекрасного друга как я. — С какой-то внутренней гордостью вспоминает Джисон. — Охотно верю, что ты стоишь этого. К щекам невольно притягивается тепло, окрашивая их, как уверен парень, в ядрено красный цвет. Ему нравилось быть другом Хенджина. Ему хочется стать другом Минхо. Последнее пока что логике не подается, но Джисон обещает себе, что поймет суть. Пока Минхо устраивается на полу возле кровати открывая обе бутылки пива, Хан на каких-то взбудораженных эмоциях достает из комода стопку зажелтевших наклеек. Среди которых как он помнит точно должны лежать предмет разговора. Старший похож на ребенка больше чем кто-угодно, когда с восторгом рассматривает мини коллекцию Джисона. — Почему ты ничего из этого не наклеил? Разве не в этом их предназначение? — Не знаю. — Пожимая плечами и садясь рядом. Ближе чем он обычно позволяет себе с другими людьми. — Жалко было. Будто они —воспоминания. И если я их использую, то сотру собственную память. А потом и вовсе уже не к чему было. Но ты можешь взять те что Хенджина. Твои, то есть. — Угу. Спасибо. — Кивает Минхо, все еще заинтересована рассматривая листочки. — Только мне больше нравятся эти. — Парень тычет в лицо пару мемных кошек и наклейки из мерча twice. Джисон краснеет пуще прежнего. — Ооо нет, только не смейся над мной. — Голова невольно падает в сгиб локтя старшего, в попытках спрятаться. Ему еще никогда не было с кем-то настолько же комфортно в тактильном плане. — Почему ты так обо мне думаешь? Я не буду смеяться над тобой. Все любят twice. Этого не стоит стыдится. Минхо вопросительно, ожидая разрешения, смотрит на Хана прежде чем отклеить фото Саны и криво налепить на свой синий чехол телефона. — А Сану, уж точно, любят все. В этих мгновениях появляется что-то большее чем тепло и уставшее чувство внезапной привязанности. У младшего сердце стучит, кажется, что во всем теле, отражаясь неведомыми ему просьбами — быть ближе. Когда старший включает «fancy» Хану все больше становится страшно, что Минхо окажется иллюзияи фантазией его больного мозга. Но нет. Парень ощущается вполне реальным, пока они разговаривают обо всем на свете. Начиная с Хенджина, жизнью в Сеуле, тремя котами старшего, и заканчивая родителями Минхо — которым, по его мнению, плевать что и где он делает. Джисон некогда впредь не использовал слово «очаровываться», но очень хочет начать прямо сейчас. Он очарован Минхо. Его высоким и светлозвучащим в предзакатных лучах голосе, приоткрытыми губами, запахом сигарет и лицом греческого бога. Его добрыми и теплыми словами, его руками, вечно оказывающимися где-то рядом. Его телом, что кажется с каждой новой каплей алкоголя, все более притягательным и необходимым. Парень уверен, или по крайней мере пытается быть уверенным, что все эти чувства вызваны стрессом и опьянением. Потому что очаровываться кем-то настолько сильно, больше похоже на ощущение влюбленности, чем все что он испытывал к людям до этого дня. А Джисон не гей. Но все же, он думает, улыбается, отвечает и вновь думает. В основном своей, о том очарован ли Минхо им в ответ. Ему ощущается, что одновременно и, да и нет. Гравитация реальности падает под ногами, хотя и он твердо осознает, что так будет не всегда. Завтра его родители уже вернутся домой, а Минхо уедет обратно в Сеул. Завтра они станут такими же незнакомцами друг для друга что и вчера. И это порождает еще одну пустую волну грусти и боли, как и смерть Хенджина. Он снова не силах помочь кому-то остаться. Даже не пытается или просто не знает, как. Минхо улыбается и жмется ближе, желая показать, что все, и правда, имеет смысл. Ближе к вечеру они на трясущихся от выпитого ногах спускаются вниз и готовят друг другу «фирменные» сэндвичи. У Хана такого нет, но он не хочет пасть в глазах парня. Поэтому выдумывает рецепт из мягкого хлеба, кимчи и остатков ветчины. Старший ест с аппетитом, негромко чавкая, и присвистывая от «восторга»: — Мне нравится это. — А потом смотрит как ест напротив него Джисон и дополняет. — Мне нравишься ты. Сердце младшего делает предательский пирует внутри него, а потом раздается звонок, мешающий этому чувство начать разрастаться. Родители в очередной раз напоминают Хану о его силе и как он им дорог и кажется вовсе не замечают чужого пьяного голоса, или, как и всегда, делают вид что не замечают. Туман накатывает с новой волной. Джисон пьян как никогда до этого. Они пьют еще, и в какой-то момент младший понимает почему взрослые люди иногда напиваются. Он чувствует себя таким свободным. Достаточно что бы завалиться на кровать прямо сверху Минхо, приложить ухо к чужому стучащему сердцу, заострить свое внимание на этом самом моменте и слишком громко прошептать: — Мне так жаль, что завтра тебе нужно уехать. — Мне тоже. — Слишком, как Хану кажется, честно говорит Минхо И поднимая пальцем лицо младшего, дышит в подозрительной близости к его рту. С такого расстояние лицо старшего Джисону кажется еще прекраснее. Как обычный человек может быть настолько красивым? Он уже достаточно нетрезв и поломан чтобы долго не размышлять о неправильности этих суждений. Но это не самое важное. Куда важнее то что Минхо как человек Джисону уж очень нравится. По этим причинам он не совсем отдает себе отчет, когда изо рта вырывается мятая, как рубашка старшего под ним, просьба: — Поцелуй меня. Минхо закрывает глаза и шумно вдыхает воздух. Кажется, что проходит по минимуму пару часов, и за окном темнеет прежде чем в ушах противно щелкает, и Хан, осознавая весь ужас, отчаянно мямлит: — Прости, прости. Пожалуйста забудь. Я не гей… Слова обрываются так как чужие губы накрывают его собственные мягким чувством спокойствия и безопасности. Идеально подходящие под его. Джисон способен думать только об этом. Невообразимую мягкость кожи, теплое дыхание и тот факт, как же сильно это не похоже на все поцелуи в его жизни, «до». За шестнадцать лет, он успел поцеловать двух девушек. И каждый из этих поцелуев казался ему какой-то ошибкой. Мокро, неловко и недостаточно хорошо, чтобы хотеть повторений. Этот же — совсем другой. Хан хочет, чтобы он длился самую долгую вечность из возможных. Даже тогда, когда старший раскрывает рот своим языком и проникает глубже, хватая его волосы и прислоняя еще ближе, Хан задыхается, но не на секунду, не хочется отстраняться. Он хочет дышать только ими. Джисон уже и сам исследует чужой рот и томно вдыхает имя: — Минхо. — Ты такой милый. — В ответ шепчет старший. Это неправильно. У него не должен подниматься член от слова другого парня о том, что он милый. Но это происходит и ломает построенную годами логику. — Мне кажется, что по-настоящему милый тут — ты. — Говорит Хан. Кожа на щеках старшего слегка покраснела, еще более гармонируя с такой же кожей младшего, и тот уверенно кивнул. — Я бы хотел узнать тебя ближе. — Грустно прошептали губы. — Я понимаю. — Отрезает Хан. Не сейчас. Он и правда понимает. Но не хочет думать об этом сейчас, не хочет вспоминать жизнь до, строя жизнь после. Ему кажется самым верным просто дать случится всему что происходит. Подумай обо всем на утро. Так они и поступают. Допивая последние остатки алкоголя и отлипая от губ друг друга только лишь к утру. Когда Джисон с уже полностью немеющим ртом оставляет следы смазанных поцелуев и полу укусов на чужих щеках. Реальность смазалась до такой степени, что сузилась до пронзительных глаз напротив и легкого покалывания в боку, от пребывания в неудобной позе. Хан никогда не испытывал такой сильной тяги к другому человеку, желания слиться в один комок, не отпуская впредь никуда. — Мне кажется, что теперь я действительно окончено сошел с ума. — Шепчет он напоследок в тонкую кожу шеи. Старший либо не слышит, либо делает вид что не услышал. От этого легче. Минхо уходит через заднюю дверь в половину восьмого утра, «на память» перед этим, оставляя почти что невесомый последний поцелуй и говоря: — Никогда не вини себя в своих чувствах. — Быстро скрываясь за забором. Весь день Джисон проводит в постели и вине. Сильной такой, совмещенной с неспрятанной обидой. Причина номер один — они не обменялись абсолютно никакими контактами. Причина номер два — у него первое в жизни похмелье и губы в ссадинах. Причина номер три — он, будучи натуралом поцеловался с незнакомцем после похорон одного из своих лучших друзей. Запах сигарет и цветочных духов унесся из комнаты полностью только к наступлению зимы. Последующие месяцы проходят в немом остатке боли вечно струившимся под веками. Джисон винит себя и пытается забыть каждую секунду. Джисон в ночи ищет всех возможных Минхо в сети, но так и не находит того самого. Джисон скучает по Хенджину. В конце концов все проходит, и это пройдет тоже. Остается лишь горечь на языке, нехватка пары наклеек и новый — старый Хенджинов — ночник рядом с кроватью.

Вина.

Феликс умирает в возрасте двадцати трех лет от автомобильной аварии. И это оказывается очередным «началом конца». Когда Джисон заканчивает школу он поступает в Сеул и стремительно уезжает из родного города, то ли стремясь забыть это место, со всей присущей ему смертью и болью, то ли ожидая новой лучшей жизни, где-то там. В целом новая, какая бы она не была, жизнь наступает. От нее скрыться не удается. На первом курсе Хан знакомится с Чаном и Чанбином, которые в свою очередь знакомят его с Феликсом, тем самым формируя вокруг Джисона небольшой, но крепкий круг близких, действительно близкий, друзей. В двадцать один парень находит работу, снимает свою первую квартиру, выпускается из университета. В двадцать три его отношения, длинной в долгие три года заканчиваются. Череда лет проносится тусклым юношеским разочарованием в страницах собственной жизни. В детстве, когда они с Хенджином обсуждали будущую «взрослую крутую жизнь», все представлялось в ярком свете новых свершений и ярких красках успеха. В реальности все оказалось куда серее. В реальности Хенджину навсегда шестнадцать, а Джисон поникший от собственного бессилия обычный двадцати трехлетний парень. В минуты особенной усталости, Хан, невольно, даже задумывался над тем что Хенджину отчасти повезло. Навечно застрять в подростковом возрасте, когда все кажется таким ярким и прекрасным. «Должно казаться» — напоминал себе парень. Хенджин выбрал смерть. Хану выбирать ничего не приходилось, он просто плыл по течению. А потом случается это — умирает Феликс. И все вновь переворачивается с ног на голову. Внезапно и скрипуче новость об этом обрушивается на парня прямо с утра. Как и все плохие новости. Прямо с дерьмово начавшегося утра, того самого в котором он по стабильной привычке, не выспался вставая на третью смену нелюбимой работы, в очередной раз опаздывая и стремясь со всех ног, проливая на синий свитер горячий американо и забывая наушники. Он забегает в вагон метро, когда видит просто и слишком лаконично написанное сообщение от Чана: «Феликс умер.» Первые пять минут Джисон до последнего надеяться, что это шутка. Но понимает, даже не в глубине, а на самой что ни на есть поверхности души, что нет, старший так шутить никогда не станет. А дальше все идет по максимально банальному сценарию. Рабочий день, звонок Чанбину, в перерыве между выполнением заказов, слезы парня болью оседающие на ушных раковинах, невозможность придумать хоть какие-то нужные слова для Черен, статья на сайте сеульских новостей о происшествии — крупной аварии на одной из магистралей, Чан обнимающий слишком крепко, так будто сломать хочет, и хлопоты с беготней в дни перед похоронами. Джисон пытается оставаться хорошим и участливым другом, пытается помочь всем вокруг, но безжизненно пустое, накаченное горой транквилизаторов лицо Хенджина из воспоминай, преследует его каждую секунду. Лицо, навсегда оставшееся шестнадцатилетним. Он не думал о Хенджине также много, с момента как уехал из родного города. А сейчас, оно будто запечаталось под веками вместе с одной единственной мыслью, проносящейся в голове по кругу: «почему это Феликс, а не я?». С парнем их, если честно, связывало не так уж и много. Да, они были в общей компании — но никогда достаточно близко. Джисон всегда дружил куда ближе с Чанбином, а Чан с Феликсом, и хоть они иногда проводили время все вместе, Хану постоянно казалось, что между ним и парнем пролегла дорожка из непонимания и различий, не дающая им стать «настоящими» друзьями. Если напрячь свою память, то конечно можно было вспомнить, что Феликс всегда встречал Джисона после работы по четвергам, первый спрашивал, как идут дела с девушкой, и стремился напоминать об обязанности выпить лекарства вовремя. Енбок был можно сказать самым заботливым и милым человеком, что Хан когда-либо знал вообще. Про него можно было вспомнить кучу хорошего и доброго, что и делают Чан с Чанбином наперевес все следующие дни в перерывах между тихими всхлипами и начинающимися истериками. Но не делает Хан. Картина с запечатленным образом Феликса расплывается перед глазами, будто исчезая. Вместо боли он чувствует тупую пустоту, которая всегда была, просто сейчас ощущалась в разы сильнее. Слова незнакомца на похоронах Хенджина, тоже вдруг всплывают ненужным балластом мешая спокойно уснуть хотя бы на пару минут: «в человеке должно быть и плохое». А плохого нет, либо Джисон его просто не знает. От этого осознания, сама мысль о возможности умереть вместо младшего, ощущается все более правильной и логичной. Его жизнь пуста и не интересна. Он никому не помогает и ничего не достигает. Общения с людьми заканчивается зоной комфорта, состоящей из трех человек и родителями. Его первые серьезные отношения обрушились крахом, а карьера не успев начаться полетела в пизду. Единственное на чем держится слабая психика — это таблетки от тревожности, просмотр тупых шоу и воспоминаниях о детстве, в котором по уверенности его разума — точно есть какой-то смысл. Который он бы с радостью предпочел не помнить, но не может. И все это кажется таким неважным и незначительным. Потому, как Феликс умер. Но вот уже через два дня Джисон проходит в малюсенькую комнату для прощания. Чан занимающейся в большей степени организацией, пригласил очень мало людей «самых близких». «Не хочу, чтобы люди приходили сюда из любопытства, Феликс заслуживает лучшего.» Атмосфера в корне отличалась от того что происходило на похоронах Хенджина. Размах, с которым хоронили юного парня, и аккуратная чопорность сегодняшнего дня, своей разницей били под дых. Джисон неловко мялся возле внезапно похудевшей и изменившийся фигуры Чана, не в силах найти нужных слов. В очередной раз. Хотя сам старший похоже ничего и не ждал, по инерции кивая приходящим «гостям». Хан повторял те же действия, словно бездушная болванка. Пустота распространялась все дальше. Ему хотелось сделать хоть что-то, закричать: «Вы не понимаете, я тоже не знаю, как это переживать», заплакать в голос, показав свою причастность или и вовсе убежать в отчаянии. Говорят, что так бывает, когда в жизни происходят страшные вещи. Кто-то рвет на себе волосы и не может поверить, а кто-то, как Хан просто затихает, уменьшаясь в своем состоянии до размера атома, и пытаясь исчезнуть. «Джисон ты такой хороший друг.» — Голос Енбока звучит все так же ярко и светло, как и всего неделю назад. До того, как фура с товарами на полной скорости влетела в бок автомобиля, до того, как его тело спрятали в закрытый гроб. — Я купил билеты на самолет. Вечером полечу к родителям Феликса в Австралию. Заодно и со своими побуду. — В один момент прерывает тишину старший. Если в мире можно составить образ скорбящего человека, то его прототипом вполне мог стать Чан, даже манера речи и движения парня будто показывали всю боль сердца. Джисону смотреть на то, как друг угасает было чуть ли не тяжелее чем находиться на похоронах своего другого друга. — Зачем? — Дурацкий вопрос слетает с губ быстрее чем Хан успевает подумать над ним. Чана же глупость вопроса не смущает. Он тускло, на грани срыва, поясняет: — Мне нужно отвезти им прах. — Оу… Это совсем… не круто. Хан бьет себя по голове мысленно раз пятьдесят и решает до конца вечера больше не говорить ровным счетом — ничего. Уже достаточно показался своим друзьям тупым и бесчувственным козлом. Но это ведь не так? Ему вовсе не все равно на смерть Феликса. Наоборот. Ему кажется, что ему слишком не все равно. Но как-то так в его жизни сложилось. Люди умирают вокруг, а он как каменная глыба не может показать хоть каплю эмоции кроме страха и пустоты. «Ты не виноват.» Неприятные воспоминая рассеиваются вместе с дымом, выдыхаемым Чанбином и Черен. — Я никогда представить не могла… — Вытирая мокрые щеки ладонью, еле слышно шепчет девушка. — Какой же дерьмовый день. — Вторит Чанбин, приобнимая возлюбленную за талию. По нежному так. Джисон может лишь кивать паре, и делать вид что не сбежал от старшего и своего неловкого чувства вины сюда, в пустоту задней парковки. Чанбин с Черен были вместе, с момента знакомства Джисона с парнями, и составляли, наверное, самую стабильную и родную ячейку в их компании. Эти двое настолько сильно и близко были связанны с друг-другом, что представить тот факт, что они могут расстаться, было попросту невозможно. Совсем недавно Джисон точно так же думал и про них с Син. Но сейчас он стоит тут один. А Син… Син наконец-то живет более лучшую жизнь, без него. От этих мыслей на удивление больно не становится. Будто все было предначертано так с самого начала. — Я повезу Чана и … Феликса. — Вновь прерывает тишину Чанбин. На этих словах рука Чанбина предательски трясется и Черен прижимает парня ближе. Хан делает вид что не заметил. Знает, что жалость — это не то что требуется старшему. — Ты сможешь чуть-чуть прибраться в его квартире после? Джисон неуверенно кивает, просьба ему кажется какой-то странной в контексте произошедшего. С другой стороны, он помнит, насколько сильно Чан всегда ценит чистоту, от того и не удивительно что Со просит подобное. Чану должно быть комфортно по возращению домой, где его больше не ждет Феликс. — Минхо тоже поедет с нами. Так что он поможет, если что. — Конечно. — Младший продолжает кивать. — Подожди. Кто? Чанбин удивленно раскрывает глаза и повторяет по буквам: — Минхо. Ну… Минхо же. — Я услышал. Но кто это блядь? — Грубо. Намного более грубее чем стоило говорить. Джисон чувствует вину и почти хочет извиниться, но самого Чанбина кажется грубость тоже не волнует, он лишь пуще расширяет глаза, интересуясь: — Ты же знаешь Минхо? Да, Хан знает. Он знал только одного Минхо за всю жизнь. И почти уверен, что сейчас они говорят о совершенно разных людях. Но по неведомым причинам не может успокоиться, когда, не распространяясь о причинах своей реакции, просто качает головой. — Двоюродный брат Феликса. Не понимаю почему ты так удивлен. Я был уверен, что вы виделись на дне рождение Енбока в том году. — Нет, меня там не было. — Хорошо, допустим. Но что не так с именем Минхо? Минхо распространенное имя — вспоминает упрямый мозг. Это практически наверняка любой другой парень по имени Минхо. Но все же Джисона слегка удивляет и расстраивает одновременно тот факт, что, будучи каким никаким другом Феликса он впервые слышит о его двоюродном брате из Сеула. Не такими уж и друзьями они были — вспоминается. — Прости. Я просто…немного не в себе. — Отвечает он старшему. По возвращению в зал парень находит себе мини развлечение по разглядываю пришедших людей в попытках угадать кто из них Минхо. Он почти что уверен, что смог понять кто из них наиболее похож на роль брата Феликса, когда в зал немного спешно вбегает парень в черном костюме, копной блестящих волос и кошачьим прищуром темных глаз. Джисон ощущает себя глупым подростком, напившимся дерьмового пива и совершающим ошибку за ошибкой, прежде чем видит, без сомнения, главный кошмар из своего прошлого, во плоти. Минхо — двоюродный брат Феликса — практически не изменился во внешности. Разве что стал несколько более накаченным и мужественным. Лицо потеряло свои юношеские черты, осунувшись и еще сильнее акцентируя внимание на глазах с длинными ресницами. Во всем остальном этот Минхо — точная копия Минхо с похорон Хенджина. Ли как-то мельком, по знакомому, кивает Чану с Чанбином и садится на место. На Джисона тот даже не смотрит. Младшего просто не может не удивлять факт того, что второй раз, когда один из его друзей умирает на похороны внезапно заявляется Минхо. Просто совпадение и абсолютно не важное. Не в день, когда хоронят Феликса. По причинам, ему до конца не ясным, присутствие парня в мгновение успокаивает и расслабляет. Земля перестает вертеться перед глазами, а почва под ногами кажется крепче и стабильнее. Джисон не плачет, даже когда Чан говорит свою речь, даже когда он сам пытается выдавить из себя все грустное и светлое о Феликсе. Джисон не плачет и в крематории. Лишь иногда бросая взгляды в сторону половины где рядом с Черен стабильно стоит Минхо. Парень выглядит так будто опустошен ровно настолько же. Но все же по-другому. Все то время, что они молча остаются в зале ожидания, когда ждут урну с прахом друга, Хан читает про себя один единственный известный ему стих из молитвы. Он повторяет заученные строчки про себя даже в ту секунду, когда их с Минхо взгляды впервые за день пересекаются. Ли смотрит, разрушаясь и разрушая за собой Джисона. Младший прекрасно осознает, что Минхо узнал его и от этого безумный страх бежит по коже. Хан религиозным никогда не был, но мать с отцом приучили его в такие моменты обращаться к богу, и Джисон по инерции повторял их действия, отводя взгляд от старшего на собственные колени и сжатые на них руки. Смерть ближнего это пустота, которую заполнить невозможно, и он не пытался. Прошу защити нас всех от этой тьмы. Через час четверо парней оказываются в машине Чанбина. Черен уезжает домой, прося парня заехать за ней позже, на прощание крепко так обнимая Хана и тихо прося: — Проследи за ними. И вот они тут. В салоне новенького седана. Чан сжимающий урну с прахом, сам Чанбин ведущий машину и Минхо с Джисоном на заднем сидении. Ли, быстро усевшейся рядом с ним, бормочет тихое и выбивающееся из атмосферы: — Привет Джисон. — Поспешно отворачиваясь к окну. Хан от этого неоднозначного и пугающего взгляда съеживается, весь пытаясь исчезнуть и раствориться. Хотя, чего собственно он мог ожидать? Того что Минхо крикнет как рад его видеть или поцелует прямо на похоронах своего брата? Как же все это тупо. Хан сам себя уже разучился понимать. Что уж тут говорить о парне, знакомство с которым было целых семь лет назад. Феликс бы смог найти нужные слова. Енбок их всегда находил. Но Енбока больше нет. Эта та тяжесть, с которой не один из них еще не научился примиряться. Каждый из находящийся пытался пережить случившееся по-своему. Выходит, с трудом. Весь путь прошел в тишине, нарушаемой разве что редким отзвуком коробки передач. Лица Феликса и Хенджина смешались в одно темное пятно. Уже в квартире Чана, когда они все уселись за слишком маленьким для их компании, столом тускло перебрасываясь обрывистыми фразами и выпивая соджу, Ли находившийся слишком близко вдруг спрашивает: — Давно переехал в Сеул? На секунду теряясь, Хан что-тот неопределенно утвердительное мычит в ответ. Как же блядь тут не хватает Феликса. Тот наверняка бы очень взбудоражился этим совпадением чужих судеб и начал расспрашивать то одного то второго, приводя в конце концов этот разговор к чему-то логическому. — Вы знакомы? — Чан спрашивает будто бы из вежливости, из явно последних моральных сил. — Что-то вроде. — Качает головой Минхо. — Похоже на то. — Повторяя чужую интонацию, Джисон. — Ладно. Потом будет время для удивления. — Уводя за руку Чана, поспать перед поездкой, говорит старший. Джисон остался с Минхо один на один. Старший развязывает галстук бросая предмет куда-то на стол и залазит в телефон. Жесть парня отдает ностальгической пылью. На чехле конечно же нет наклейки с Саной, но Хан все равно останавливает свой взгляд на синем цвете предмета в чужих руках. О чем ты вообще думаешь Джисон? Ему хочется снова поверить в старую сказку о судьбе и связи, только это будто бы способно на секунду остановить дребезжание комнаты и картинки перед глазами. — Как так вышло, что за три года дружбы с Феликсом я не разу не видел тебя? — Находит в себе силы спросить младший. Минхо приоткрывает рот будто хочет что-то сказать, но вновь закрывает, пожимая плечами. Сейчас старший выглядит как абсолютно взрослый и уставший человек, в нем будто бы более нет того юношеского огня и легкости, но даже так… Джисон все еще ощущает все вокруг них особенным. Может дело в моменте, а может в его искаженно воспринимающим реальность мозге. Но он готов поклясться, что эта кухне и люди на ней еще никогда не излучали такое спокойствие и уют. — Мы не так уж и близки с ним. Видимся по праздникам. — Все же говорит Минхо. Хан в этот момент подмечает что голос, это та деталь что в старшем не изменилась даже на йоту. Такой же необычайно высокий и красивый. — Виделись. Феликс умер. — разве это не единственное что должно тебя волновать в этот момент. — Да, но похоже Чан и Чанбин достаточно хорошо тебя знают? — Стоит на своем младший. — Не особо. Просто виделись пару раз. — Отрезающее заканчивает Ли. Хан чувствует медленно вскипающую злость. Вы не можете просто так появится в жизни кого-то, пропасть, а после вновь объявиться и ничего не объясняя. — Ладно. Если не хочешь со мной говорить. Так сразу и скажи. — С чего ты это взял Джисон? — Повернувшись в его сторону спрашивает Минхо. — Я очень хотел с тобой поговорить. Хочу. Его глаза блестят, походя собой на звезды, в их родном городе. Джисон не хочет их видеть, но почему-то замечает. И это сводит с толку. Хан уже давно не чувствовал подобного. Чанбин же возвращаясь в комнату повисшего напряжения похоже не замечает. Возвращается к чаю и курит одну за одной тонкую сигарету, периодически с сильно слушаемой грустью выдыхая воздух. Минхо курит тоже, протягивает одну из пачки Джисону, поднимая бровь в немом вопросе «В этот раз — да?». Тот, даже не подумав над вопросом здоровья своих легких, берет ее из чужих слишком мягких — как он успевает заметить — рук. Точно таких же, как и в воспоминаниях. Вертит, перекладывает между пальцами, закуривает. Глупость, но он почему решил, что почувствует вкус чужих губ, но ощутил лишь горечь и жжение. Глупость вдвойне, ведь парни его не привлекают, и та ночь была пьяной ошибкой молодости. Правда ведь? — Как дела с Син? — В один из моментов их интимной совместной тишины спрашивает Чанбин. Точно. Син. Девушка, которую всего пару месяцев назад, как ему казалось, Хан любил, девушка с который он мечтал построить семью и быть до конца лет вместе. Девушка, с которой он расстался за пару дней до смерти Феликса. Тогда ему это казалось серьезной проблемой. Но после всего произошедшего тот разрыв ощущается слишком слабой болезненной точкой. Можно давить, но настоящую агонию все равно не почувствуешь. — Мы расстались. — Отвечает младший Чанбину. — Не было времени рассказать. Да, это и не важно. — Оу. Прости, мы можем поговорить об этом… Старший даже сейчас не может перестать быть собой. Он всегда заботился о них с Феликсом как о младших детях. — Не нужно. — Слишком быстро и резко говорит Джисон. — По крайней мере не сейчас. Минхо кидает в его сторону странный нечитаемый взгляд. А Хан хочет спрятаться. Или оправдаться. Они расстались не из-за того случая, и не из-за Минхо. Он не гей. Даже если его таковым считает старший. Или не считает. Он на самом деле тупо запутался. Ли ведет себе странно и предугадать, о чем парень реально думает не представляется возможным. — Мы просто поняли, что не можем больше быть вместе. Это тянет на дно. — Зачем-то все же поясняет младший. Она поняла — если быть до конца честным. Потому что ты не уделял ей своего внимание и вел себя как мудак. Независимо от того, что Чанбин думает, он больше не спрашивает. Вместо этого решая похлопать друга по спине утешительно произнося: — Вы все равно друг другу не подходили. Джисона от этой фразы слегка кроет. Он знает, что это правда. Увы. Но в чем дело, так сам понять и не смог. Не подходить друг другу загадочно витало в окружающем их воздухе. Хану казалось, что Син он любил, не до бабочек в животе как в фильмах или книгах. А спокойно так, с тупой уверенностью что чувство родства между ними сохранится навсегда. Но он вовсе не хотел быть с ней по-настоящему. Никто не спрашивал, а сам парень не задумывался. Вот она и ушла. Син всегда оставалась гордой девушкой. — Такое случается. — Говорит внезапно вклинившийся в диалог Минхо. — Но это может значить лишь одно — что теперь наступит новая полоса в твоей жизни. Да уж. Легче не стало. Джисону нужно выпить это он понимает четко и ясно. Так и поступает, медленно опустошая очередную бутылку ядреного напитка, пока Чанбин будит Чана, собирает Чана и увозит Чана. Когда они с Минхо начинают лениво убираться Хан уже достаточно не в состоянии контролировать свои мысли, что бы развязать свой язык насколько возможно: — Я искал тебя. Сам не знаю почему, к слову. Просто факт из жизни Джисона. — Вот как? — С интересом мычит Ли. Минхо из воспоминаний ответил бы совсем по-другому. Это сбивает с толку и делает без причины больно. Будто образ чего-то воссозданный не со всей присущей ему честностью. А по подводившей памяти. — Я тоже. Странно да? Это тебе факт о Минхо. — Есть такое. Все оставшееся время они проводят в безмолвие, разрушаемое разве что звуками посуды и вдыханием табака то одними то вторыми губами. — Собираешься остаться здесь на ночь? — Интересуется старший. У Хана руки по локоть в воде и прилипших остатков еды к посуде. Два дня назад умер Феликс и нет он вовсе не хочет оставаться тут. Трогать чужую посуду, дышать чужим воздухом и будто отнимать чужую жизнь. Тут должен быть Феликс. Обязан смеяться во весь голос с Чаном и причитать про уборку. Но Феликса тут нет. А Минхо стоит предательски близко, нарушая все известные границы. От совокупности этих факторов голова едет похлеще чем на американских горках. — Да. Я обещал Чану — Дополняет он. — А ты? На самом деле оставаться тут с ночевкой он никому не обещал. Да и его никто и не просил. Чан лишь бросил без эмоциональное: — Если хочешь — оставайся на ночь, не надо ехать куда-то выпившим. Это может быть опасно. «Опасно.» — Именно это слово, далось парню с особым трудом. Хан безмолвно кивнул. Сделал вид, что простое движение головой способно принести извинения за все случившееся, будто оно способно вернуть кого-то к жизни. — Чану я в отличии от тебя ничего не обещал. Но думаю ты не оценишь если я просто так сбегу. — Не оценю. — уверено отвечает Хан. А дальше снова тишина. Пока они оба, закончив с делами, как есть, в грязных и криво сидевших костюмах, не залазят на чужую кровать. В руках два парня держат наспех открытые бутылки вина, найденного на кухне. Комната давит вокруг своим отчаянием. Непроветренный минимум неделю воздух, раскиданная одежда старшего и мучительно смотревшие ото всюду фотографии Феликса. Кажется, что парень следит за ними. Вина проносится по венам с удвоенной скоростью. Хан не может не сравнивать Хенджина и Феликса, испытывая нескончаемую тоску по обоим друзьями. Хенджин не хотел жить и умер, Феликс хотел жить, но точно так же умер. В чем тогда смысл? Джисон делает глоток. Он так много хочет сказать. Или спросить. Не важно. Младший хочет сделать максимум, который позволен им двоим в эту ночь. Но по привычке выходит лишь минимум: — Получается Феликс твой брат? — Двоюродный. Да. Тебя это так удивляет? Я конечно знаю, что, не настолько красив… — Чел, конечно меня это удивляет! — Восклицает Хан. Минхо, внимательно слушает, ложится подгибая одну руку под себя и смотрит. — Просто… В те времена я как-то не думал предупреждать нового знакомого что у меня есть двоюродный брат, с которым я едва ли общаюсь. Я не мог и подумать, что по каким-то причинам он станет его другом в будущем. — Как же это все, блядь, странно. Тихо шепчет Джисон. — Я на секунду, когда тебя увидел подумал, что ты ангел смерти или что-то вроде. Минхо вдруг улыбается. С грустью, но открыто так, что невольно начинает в разы больше походить на свою версию из прошлого. Версию, которая в свое время Джисона почти что спасла. Но он об этом никому не скажет. Тем более Ли. — Но все же я не ангел смерти. А ты слишком много смотрел сверхъестественное. Ты прав, что-то в этом и правда, есть странного. Мы снова после похорон. Вдвоем. — Да. То, что я скажу будет еще более странным. Прошу пойми. Я рад тебя видеть. — Повторяя позу старшего говорит Джисон. — То есть… не при таких обстоятельствах и… — Я понимаю. Я тоже. «Расскажи мне про себя.» — Хан очень хочет попросить это. Узнать про Минхо все: имена домашних питомцев из детства, вкус любимого мороженого, работу мечты и историю последних отношения. Но язык будто проглатывается вместе со скользко вязкой, виноградной слюной. И из рта выходит лишь по-детски обиженное: — Почему ты не оставил мне номер тогда? — Если честно, я сам не знаю. Был слишком пьян и, наверное, туп. — С лица Ли все еще хочется писать картины, его хочется обожать и восхищать. Но подожди ты мне свой тоже не оставил. — Строя моську канючит старший. Джисон находит последние силы в своих руках что бы позволить коснуться мягкой кожи у запястья, не испугаться и не струсить. Проверить — вызовет это те же эмоции, что и семь лет назад. Вызывает. Даже с большей интенсивностью. — Те же причины. — Минхо позволяет водить по коже линии. — Я видел твою страницу в фейсбуке. — Аккуратно неброское. Ничего не значащее для других. Слишком много означающее для Хана. Чувство будут кровать превратилась в лаву. Хан горит изнутри, сжигая каждую клеточку и собственный мозг. Он никогда не гордился тем человеком, которым он являлся в период после смерти Хенджина. Во времена смуты и отчаяния Джисон вовсю проводил дни с Минги… И было это… Скажем так, по его собственному мнению — они с другом совершили много неправильных и по-своему жестоких поступков. Примером может послужить десяток быстро записанных в комнате микстейпов с дерьмовыми битами и их не поставленным рэпом. Вишенкой на торте — они оба так сильно хотели быть крутыми что подрожали этим ганста реперам с их оскорбительными текстами и присущей грязью, струящейся через строчку. Хан уверен, что если где-то существует ад, то его обязательно посадят туда, за каждую фразу про шлюх, пидоров или еще похуже, что он позволял себе в восемнадцать лет. — Бля. — Вместо тысячи слов. — Только не говори, что ты слушал ту недомузыку что мы сочиняли. — Я видел… — Минхо загадочно приподнимает уголки губ вверх, и младший понимал, что пропал. — Так скажем — Достаточно. — Если ты хочешь избить меня или облить кислотой за весь тот пиздец, я пойму. — Что ты такое говоришь? — Со смехом — Я не хочу обливать тебя кислотой. Разве я похож на такого человека? Тем более сколько тебе было? Лет восемнадцать? Поверь если бы каждый кринж восемнадцатилетнего меня выходил в интернет… Какая-то часть старшего со временем осталась прежней, пуще остальных. Минхо, как и в прошлую их встречу, не винил Джисона абсолютно не в чем. Он снова его понимает. Или пытался понять. Хоть и не должен. Это то что чувствует Черен к Чанбину? Это то что чувствовал Чан к Феликсу? — Значит ты слышал даже тот трек про… — Слово просто не желает выходить из рта. Давай Джисон, застыди себя еще больше. Скажи, что написал песню в которой оскорблял людей за их ориентацию после того как сам целовался с Минхо. Из-за того, что сам целовался с Минхо. Скажи, что желал обидеть такого доброго и прекрасного человека. Скажи, что хотел обидеть себя. Хотя, посмотрев на ситуацию с другой стороны, с чего Хан так уверен, что старший гей? Только из-за простых поцелуев под градусом дешевого пива? Но Джисон тоже был там, и не является геем. Подростки совершают странные вещи. Несчастные подростки — еще чаще, и еще страннее. — Слышал все. Даже ту… На секунду в глазах старшего проскальзывает едва уловимая грусть. Но тот быстро смаргивает непрошенную эмоцию, пальцем дотрагиваясь до чужого подбородка в приободряющем жесте безболезненного щелчка. — Я знаю, как сложно бывает, переживать подобное, Джисон. Ты справлялся как мог. — Что? Я не… Подожди. Именно поэтому ты мне не написал? — Нет. — А почему тогда? — Хан старается делать так что бы собственный голос не предавал его, не звучал так отчаянно грустно и слезливо. У него не выходит. Мерзкий пидор. Джисон ты просто отвратителен. Разве так тяжело быть нормальным другом. — Потому что у тебя, балда, стоял запрет на предложение дружбы. И закрытый аккаунт до кучи. — Минхо проводит своей рукой по венам на шее, вразрез с действиями, шутя. — Тяжела она жизнь, популярного репера. Черт. Джисон и правда тупее чем мог про себя думать. — Пиздец. Я даже не подумал об этом. Похоже глупость — она врожденная. Кожа тлеет от этих легких надавливаний. Хану хочется попросить прекратить или умолять не останавливаться никогда. И пока он пребывает в личном кризисе, Ли продолжает: — Тем более, я не был до конца уверен, что ты вообще хочешь меня знать. Не буду врать. Особенно после той песни. Но, Джисон, я не виню тебя. Я не виню тебя. А стоило бы. Поцелуй меня. — По какой причине он попросил Минхо так просто? Почему он так сильно желает повторить эту же уверенность. — На самые деле, я… — Да Джисон? Я не гей. — Я не гомофоб. Старший не спеша продвигается еще ближе, расстояние между двух тел испаряется так же стремительно, как стучит чужое сердце. Невозможно поверить, что кто-то способен вызывать такой трепет одним лишь своим присутствием. — Поверь, я догадался. Ты буквально дружил с самым гейским геем из всех существующих в Корее. Феликс. Точно. После последнего предложения в комнате вновь повисает неловкая тишина. Хан вдруг хочет открыться, рассказать Минхо правду. Но ему так страшно. Потерять всю эту хрупкую равновесии лишиться еще даже не обретенного доверия. — Феликс он … он не общался с плохими людьми. Это еще один повод задуматься над собой Хан. — Произносят красивые губы. — Почему ты так уверен, что я неплохой человек? Ли смотрит куда угодно, только не на него. Не в его глаза. Смотрит на вязанный свитер на теле, на неоновый потолок в комнате Чана, на фотографию Феликса на столе. А младшему кажется, что Ли уже разглядел того насквозь. Со всей гнилью и пустотой внутри живого тела. Ты не плохой человек. — Я не знаю. — После долгого молчания. — А кто вообще знает? Мне просто так кажется. И я хочу верить в то, что мне кажется верным. Понимаешь, Джисон? Нет. Не понимает, но все же кивает парень. — Могу я сказать кое-что? — Конечно, Джисонни. Джисонни. — По звуку походит на первое лето в новом городе, горячую ванну и сильную любовь. Так свое имя Хану приходится слышать и ощущать впервые. Он вплотную пододвигается к чужой груди, смотрит в удивление напротив и кутается грязным от тяжелого дня лицом в рубашку старшего. — Ты же не против если я буду делать это так? Он наконец то чувствует преследующий его долгие годы запах. Он наконец то чувствует, что Минхо настоящий. Не плод его воображения или глупая шутка. — Конечно. Так только лучше. — Обнимая крепкими руками тихо, почти невесомо, а от того и более интимно, шепчет Минхо. Джисон впредь не думал, что ему так требуется этот шепот. Но реальность такова. Он не понимает, как мог жить без отзвуков чужого голоса и вибрации вызываемой усилиями грудной клетки под своим лицом. — Помнишь ты говорил мне что образ человека должен быть полным? И мы не можем помнить только хорошее? Вместо кивка Минхо слегка хлопает по спине, ощущается в разы приятнее. — Я запомнил это. И мне правда стало лучше. Со смертью Хенджина и моими чувствами ко всему случившемуся. Поэтому, когда умер Феликс и я вновь не мог почувствовать какую-либо грусть … — Паника всегда накрывает так же неожиданно, как и пропадает. Хан, не контролируя движения своего тела, подсознательно тянется к рубашке под собой, мнет ее и сжимает до хруста под ногтями. — Дыши Джисона дыши. Тсс. Джисон все хорошо. Я рядом. — Голос с которым Ли говорит это, иначе как заботливым назвать невозможно. Я рядом. Он хочет, чтобы Минхо был рядом примерно вечность. — Я пытался применить это к нему. Вспомнить все что меня связывает с ним. И вспоминалось много хорошего. Просто гора. Но…. Рука накрывает его с какой-то супер мягкой нежностью. Оставляя неуместный мыльные пятна под ногтями. Минхо не торопит младшего, лишь поглаживает по спине слегка раскачиваясь взад-вперед и сжимает пытающиеся причинить боль самому себе, пальцы. Ждет пока тот будет готов сказать, что хотел. Это представляется немыслимой ценностью. И Хан ценит, как может. — Я так и не смог вспомнить ничего плохого или даже двух значимого из его поступков по отношению ко мне. И в начале пытался думать «Ооо, это, наверное, из-за того, что мы не были особо близки». Но я врал себе. Эта дыра что становится с каждым днем все больше. Потому как… Поцелуй в висок. Едва ли чувствуемый, но Хан чувствует. И его прорывает. Он не считает, что заслуживает такой нежности. — С моей стороны такие действия были. И не одно. — Какие действия, милый? Милый… — Плохие. Хану кажется, что планета, по меньшей мере, должна сойти с ума. Феликс —брат Минхо и даже если их не связывают какие-либо близкие узы, ему не понравится, то что младший собирается сказать. Он уже достаточно знает про Джисона, что бы ему не нравилось. Ну же отпусти меня. Не будь таким хорошим. — Ты хочешь рассказать мне об этом? — Нет. То есть да. Я должен. — Брось. Не говори ерунду. Ты никому ничего не должен, Джисон. Перестань. — Должен. Я должен. Несколько раз я позволял называть его мерзким из-за того, что ему нравятся парни и в реальности всегда избегал любых упоминаний об его ориентации. Перерывая каждый рассказ про нового партнера. Не потому ли, что ты себя считал мерзким. Эти слова ты желал сказать себе. — Но при всем этом, Енбок всегда слушал про мои отношения. Я не приходил даже два раза на его дни рождения. Из-за того, что не хотел видеть его с партнерами. А когда Феликс плакал из-за последнего разрыва, я разозлился на него. Потому что у меня был плохой день, и я не хотел слушать про это. Я просто хотел поиграть в плэйстейшн со своими друзьями. — Сплошной скороговоркой выдавил Джисон из себя, с трудом осознавая, что с стопроцентной вероятностью большая часть слов просто поселилась в впадинах чужой груди, прерывистом дыхании и запутавшемся языке. Минхо молчал, продолжая гладить сквозь ткань Хана. Джисон гадал, когда до старшего дойдет смысл слов и он встанет и уйдет. В это раз навсегда. Но Ли не уходил, не разрывал объятия и даже не убирал руку. Может Хан был недостаточно понятен: — Я извинился за большинство этих случаев. — Будто пытаясь оправдаться, еще тише шептал парень. — Когда мне было семь. — Привычно не в тему, вдруг начал Минхо. — Я накричал на свою кошку. Потому что она наблевала на пол. В частности, у меня был очень тяжелый день в школе, и я еще не привык к тому что вся ответственность за маленькое существо лежит на моих плечах. Я вообще-то и не был готов к этой ответственности… Теперь пришла очередь Джисона слушать и пытаться успокоить дрожавший голос парня своими прикосновениями. — Но после мне так стало стыдно. Я ходил и извинялся перед ней сутками напролет. Даже всерьез думал над тем что недостоин назваться ее хозяином. И знаешь, что сказал Феликс после того, как я рассказал ему? — Что? — Голос Джисона тоже дрожит. — Ему было пять. И он сказал, что все мы иногда бываем неправы. Но это не делает нас плохими людьми. Это собственно ничего не говорит о нас, кроме того, что показывает окружающему миру наши страхи. И со временем я убедился в этом куда лучше. Образ человека — это что-то полное. Мое отношение к той кошке не заключалось лишь в срыве. Но оно состоит из него. Из моей любви и страха что я не справлюсь с заботой о ней. Но это лишь одна часть, есть куда больше других. Тех, в которых я поступал с ней достойно. Вот и все. Я уверен, что Феликс прекрасно понимал, что ты говоришь то что говоришь, не из-за того, что ты плохой человек. Иначе он бы не продолжил общаться с тобой. — Я… не знаю, что и сказать. — Честное. — Ничего и не нужно. — Успокаивающее. — Я только сказал, о чем правда думаю. Хан неловко поднимет голову вверх понимая, что должен сказать что-то еще. Что-то важное. — Я правда я не думаю, что я гей. У меня была девушка, и я чувствовал, что люблю ее. Мне хотелось так думать. Но… — Но…? — Почему-то я не переставал вспоминать ту нашу ночь. Заткнись и просто забудь все что произошло. Минхо выглядит так будто и не проходил о всех этих лет. И это обескураживает. То насколько много может поменяться за семь лет, но не меняется. Джисон абсолютно не понимает, что делает, когда пододвигается настолько, что дышит одним со старшим воздухом. — Поцелуй меня. — Снова шепотом тихим до способности оглушить, просит старший. И Джисон целует. Неудобно устраиваясь в пространстве между чужой грудью и одеялами. Губы Минхо горькие, имеют вкус сигарет и соджу, но целовать их все же кажется до оцепенения приятным. Ли быстро перехватывает инициативу, обхватывая нижнюю губу, нежно прикусывая и слизывая собственную слюну. Джисон плавится под этими ощущениями. Ему нравится не быть главным. Нравится отдать бразды правления кому-то другому. Кому- то, кто — Минхо. Джисон не может не задаваться вопросом — «а было ли целоваться с Син так же приятно?» Пожалуй, нет. И это самое страшное. По-своему в разы страшнее чем тот факт, что язык старшего лизнул его верхнюю губу, слегка всасывая кожу. Он сходит с ума точно. Тепло. Тепло распускается в груди, Джисон чувствует себя живым и виновным. Сразу во всем. В том, что Феликс умер, в том, что Син ушла. В том, что уйдет Минхо. Но продолжает целовать, цепляясь пальцами за чужую одежду, безмолвно умоляя о большем. Пока не царапает каждый свободный уголок. Вцепляясь так чтобы не отпускать никогда. Пока воспоминания не сливаются в единый калейдоскоп, доступным лишь им одним. Ли подхватывает его за талию усаживая на свои бедра сверху. Минхо шепчет что Джисон выглядит потрясающим, говорит о том, что хочет, чтобы эти секунды не заканчивались никогда. И Хан повторяет тоже самое. Снимая с себя намокшую от пота футболку вместе со рубашкой, его тело дрожит от переизбытка этих эмоций. Тело Ли дрожит, к слову, тоже. Грудь с татуировкой и набухшими сосками, которые Хан целует кусает и мнет, обещая в следующий раз изучить каждую малюсенькую деталь. Неумело проникает под ладонью белье. Минхо кажется отражает его движения, проникая еще дальше. Почти под кожу. Все что остается Джисону от этой ночи — это невесомые поцелуи, оставленные шрамами на всем теле, тихий, кажущимся в ночной темноте собственным, шепот, слова обожания и крепкий кокон конечностей и одеял в котором они засыпают. Что бы встретить чуть лучшее утро. Джисон встретил Син, на второй год своего обучения в университете. В те времена, когда его жизнь полностью состояла из сомнений и собственной неуверенности. По иронии судьбы именно Феликс положил начало, сказав ему: — Есть одна девушка что хочет познакомится с тобой. Син же, оказалась не просто девушкой. Она являлась скорее мечтой, ярким светом что отсвечивает от зеркал в особенно летний день. В мыслях Хан чаще всего сравнивал ту с идеально подобранными нотами, что услышишь из проезжающего авто, а после ищешь всю жизнь. Настолько же ее интерес и любовь к Джисону казалась неправдоподобным сном. Син хотела знать о парне все, желала будто влиться тому под кожу и остаться там навсегда. С придыханием в голосе и несдержанным любопытством та слушала об чужой музыку, уроках и друзьях. Обо всем чем Джисон хотел являться, обо всем чего достигнуть так и не попытался. Спрашивала и интересовалась, напоминала о важном и в конце концов просто стремилась быть рядом. Хан во времена начала их отношений впервые понял, что именно люди называют любовью, почему та толкает их на безумные поступки и желания стать лучше. Син не раз говорила, что Джисон кажется ей безумно красивым. По словам девушки — ей невозможно что он обратил на нее свое внимание. Хан в свою очередь подобные высказывания считал глупостью. Син заслужила в его глазах намного большего. В это и была проблема. Потому как Хан никогда не мог дать ей этого. Он приближался, доверял и верил. Но ровно настолько чтобы почувствовать себя нормальным, чтобы не сомневаться в тонкой реальности хрупких стен вокруг него. Джисон никогда не являлся по настоящему хорошим парнем, ведь ответной любви не чувствовал. Разве это настолько важно? Может я просто не способен испытать чувства той же величины? Что-то переворачивалось внутри стоило взглянуть на Чанбин и Черен. После такого младший вновь возвращался к попыткам. Копируя чужой трепетный взгляд и заботливую улыбку, пытаясь одним лишь движением говорить — «ты дорога мне». В конце концов такие вещи никогда не работают, если делать их недостаточно искренне. Они расстались в день, наполненный декабрьским солнцем и шумом мимо проезжающих машин по ярко осветленному шоссе. Джисон уже знал, что девушка хочет сказать, но все равно остановился с полным боли и удивления взглядом. Люди рядом с ними шли в неопознанном потоке, сливая свои лица в один комок. Хан старался акцентировать внимание своего мозга именно на этом. Будто в этом самом потоке на секунду может показать и лицо Хенджина. Ты всегда можешь обратиться ко мне, когда тебе плохо. — Прости я, наверное, так и не смогла тебя понять. — Это я должен извинятся. Это был день их годовщины. Маленький торт, украшенный сладкими сердцами Хан отнес домой, где съел в полном одиночестве, под шумы стрима первого выпавшего в ленте человека. С уходом Син у Джисона в сердце выросла дыра, которая сейчас кровоточила, напоминая неприятным жгучим чувством. «Я соболезную тебе Джисон. Знаю насколько дороги тебе твои друзья. Феликс в том числе. Надеюсь ты справишься с этим испытанием.» Независимо от того как много Син делала и значила в его жизни, поцелуй с ней никогда не являлся хотя бы на процент так же прекрасен как поцелуи с парнем, которого Хан видит второй раз в жизни. Он слегка надавливает на чужую грудь, в попытках сделать хоть что-то, чтобы не упасть. Но он продолжает падать. До тех пор, пока губы не окрашиваются в красный цвет, до тех пор, пока чужая рука не ложится на заметную выпуклость в брюках. — Ты мне нравишься. — Я хочу и дальше нравится тебе. На утро, позволяя умелым рукам довести себя до оргазма он кончает, стараясь думать об Син, кусает собственную ладонь, скрывая стон и пытается вспоминать всех симпатичных девушек. Но по итогу, как бы он не старался, остается только сладкое как торт в честь годовщины — «Минхо» - на обкусанных губах. — Давай попробуем не пропасть друг для друга, на это раз? Джисон кивает еще даже не зная, что это может значит для него — для них — перспективе. Он будто чувствует, что медленно погружается в зыбучий песок. Так началась пятница, четвертый день со смерти Енбока.

Сомнения.

Самое жестокое в смерти, и по совместительству то, что равняет ее с расставанием — это тот факт, что мир не меняется. Так или иначе, все в мире имеет свойство возвращаться на круги своя, просто круг этот поломан. С видимым невооруженным глазом, изъяном где-то в самой середине. Но со временем дыра превращается в малюсенькую, а та в свою очередь в едва видимую щель которая в один момент станет легким препятствием на пути. Но они, продолжают идти по нему, лишь изредка оступаясь где-то на середине. Чан прекращает плакать через пару недель после своего возвращения. Он все еще поломан, это видно по всегда опущенному взгляду и медленным движениям тела, но уже не разбит. Он пытается жить и вспомнить ради чего делал это ранее. До Феликса. Чан старается потому что помнит Феликса и хочет помнить всегда. Парень улыбается впервые за десятки дней, после неудачно тупой шутки Джисона об дикобразах, и тогда оба его друга понимают — он справится, они справятся, так или иначе. Чанбин делает предложение Черен еще через три месяца. — Жизнь коротка. Надо жить настоящим. — Говорит он Джисону. И по ощущениям, именно эта новость возвращает к жизни Чана. Действительно возвращает. Жизнь продолжается. Какая бы, она не была. Рано или поздно, наступает весна — любимое время года Енбока и Хенджина. А Джисон … Джисон застревает в той самой ночи, когда руки Минхо заботливо проскальзывали под футболку, будто не намереваясь раздеть, а скорее согреть изнутри. Хан остается лежать на мятных простынях в окружении чужого заботливого голоса: — Ты мне нравишься Джисон.​ Тяга к старшему Хана скорее пугает и напрягает, нежели лечит. Минхо — мужчина. А младший геем себя не считал. И этот простой факт сбивает с ног похлеще любой пагубной зависимости, что только придумало общество. — Джисон, у тебя все хорошо? — Спрашивает по телефону отец. Мужчина что никогда не отличался каким-либо заботливым отношением к своему младшему сыну, звучит так будто пытается отогнать надоевшую муху. И Хан жмет гаджет ближе к уху, стараясь не звучать так неуверенно и испуганно. Он не хочет приобрести еще одну галочку в списке своих плохих поступков. Отвратительно. Тебе не должны нравятся парни. Твоя бабушка была бы недовольна тобой. Почему родители не переоборудуют комнату бабушки или по-простому не съедут в дом, наполненный теплом и солнцем, а не чужой смертью? — Размышляет парень, перед тем как ответить: — Не переживай па, я живу достойно. Бабушка бы мной гордилась. Он и сам не знает почему упоминает в разговоре ее. Но кажется на отца слова действуют успокаивающе. — Я рад это слышать. Хотел бы я, чтобы она дожила до момента, когда ты по-настоящему устроишься в жизни. — Я бы тоже. Разговор заканчивается тут же, но призрак мертвой женщины все еще летает в комнате какое-то время. До того самого момента пока Джисон не находит в интернете какие-то курсы, обещающие избавить его от пагубной страсти к мужчинам. Он приходит на них пару раз, все время сидя на задней парте в кабинете подозрительно походящим на класс биологии, параллельно общаясь с Минхо в своем телефоне. «Я уже скучаю по тебе.» Ощущение близости со старшим становится сильнее день ото дня, до такой степени, что она обжигает и заставляет просыпаться в ночи от липучих кошмаров. Минхо своим интересом и заботой обжигает с того самого дня. — Давай сходим в кино? — Спрашивает Ли на утро после похорон Феликса. Оба парня в тот момент походят скорее на опухших гоблинов, чем людей. Из пересохшего рта воняет гнилью, а кожа впечатал следы неудобной одежды. Но Минхо все равно кажется ему поистине прекрасным, а старший похоже думает так же и о Джисоне: — Я рад, что ты не пропал на утро. — Куда бы я мог пропасть? Ли пожимает плечами, слегка опускаясь вниз по кровати, чтобы скатиться с нее, потащив вслед за собой младшего за ноги. Приняв быстрый душ и позавтракав мак завтраком по пути, они садятся в полупустой во время утреннего сеанса кинотеатр на первый попавшийся фильм и автоматически поворачивают головы к друг другу. Пока человек паук на фоне спасает мир и целует Эм Джей, Хан с придыханием в легких слушает про жизнь старшего. Про его увлечения, работу, личную жизнь и про Феликса чуть-чуть тоже. Ранее Минхо сказал, что они с Енбоком были не сильно близки, но сейчас младшему кажется, что Ли лукавил. По многочисленным рассказам возникает впечатление, что парни если и не были дорогими друг другу людьми, то как минимум оказались максимально рядом с этим значением. Минхо не плакал, упоминая брата, употребляя странные для Джисона значения ценностей: — Я не думаю, что он хотел бы узнать, что моя жизнь закончилась вместе с его смертью. Я этого… тоже не хочу. Ты ведь понимаешь? — Да… — Неуверенно отвечает Хан. Его жизнь не закончилась с чьей-то смерти, она с нее началась. До тех пор, пока финальные титры не стирают ощущение реальности Джисон сам эту реальность стирает. Позволяя себе падать все ниже и ниже. Прямо туда где заботливые руки Минхо обнимают, а губы шепчут: — Я рад что встретил тебя во второй раз. Хан чувствует себя особенным и это чувство сильно давит изнутри. Ведь Хан не особенный. Он не Хенджин, он не Феликс. Он лишь тот, кто сбегает, как трус, быстро оставляя собственный номер в телефоне старшего, неловко шутя о будущих встречах и еще раз вспоминая Феликса. Джисон выжигает чужое имя из памяти ровно до этой самой следующей встречи. Минхо хотел спасти его, Джисон спасаться не желал. Держа в руках вспотевшую от стресса ладонь, он пересчитывал каждую вену пытаясь найти в ней смысл. Смысл того факта, что они со старшим остаются живы и находятся так близко к друг другу. Практически смертельно близко. Ли мелко шептал на ухо, обнимая поперек спины и просил рассказать о себе. Джисон сбегал вновь. Так проходит неделя. Она долгая и мучительная, будто скрежет длинных заостренных ногтей по доске. Минхо видится с Ханом на выходных. Они планируют сходить куда-нибудь. Но старший вдруг выглядит слишком уставшим и каким-то опечаленным, поэтому Хан предлагает пойти к нему. Как бы ему не было стыдно показывать свое скромное и унылое жилище, совсем не напоминающее яркую комнату в родном доме. Ему хочется показать Ли всего себя. Минхо же даже в грустной обстановке съемной квартиры находит за что зацепится. Стопку давно прочитанных книг: — Расскажи мне об этой. Связку чужих ключей: — Вау. Это же брелок с мерчом the neighborhood. Немытую посуду, сложенную аккурат в комок возле раковины: — Мне стоит подарить тебе посудомойку на следующий день рождения. Хан чувствует, как кошки скребутся под венами. Потому как магия оседает белый пыльцой под веками и никуда не хочет уходить. А вместе и с ней тяжелые мысли. Разве я должен быть таким? Разве мужчина может стать заменой лучшей девушки в моем мире? Разве Минхо не заслуживает кого-то не запыленного бременем этой жизни? Джисон старается бежать быстрее. Поэтому ложится на диван рядом. Обнимая со спины и бесконечно расспрашивал Ли об каждом аспекте его жизни. Ему на секунду, кажется, что весь смысл именно в этом. Минхо охотно отвечает, громко смеется и по родному переплетает свои пальцы с чужими. Они не обсуждают кто они теперь друг для друга и это единственное что успокаивает. Старший учился в музыкальной школе изучая фортепьяно. Губы проникает к губам. У Минхо было трое серьезных отношений за жизнь, которые все заканчивались из-за неуместности действий его партнеров. Пот стекает по вискам путаясь с волосами. Минхо гей. Джисон целует чужие соски всасывая чувствительною кожу в свой рот, вызывает стон сверху. Минхо живет один в собственной квартире, со своим котом. Хан трогает видимую выпуклость сквозь ткань. Это непривычно и вызывает легкий страх, это возбуждает. Минхо имеет много друзей и очень хочет познакомить их с Джисоном. Ли кончает, позволяя младшему отсосать себя неудобно стоя на коленях. Хан делает кому-то минет впервые и уверен, что абсолютно неправильно, потому как слишком много задыхался и периодически цеплялся своими зубами об тонкую плоть. Но Минхо не сказал об боли и не просил остановится. Он лишь смотрел сверху своим безумно похотливым влюбленным взглядом, вплетал пальцы в волосы и просил: — Еще. — Джисон, мне так хорошо. — Именно там. Джисон был возбужден до боли. Ему никогда не было настолько же хорошо, когда девушки отсасывали ему. Сейчас же, наплевав на тупую боль во рту и глотке — он находился в раю. Но когда Ли притянул его к себе спрашивая: — Я тоже хочу сделать тебе. Запаниковал и неумело, слишком быстро и грубо, оттолкнул. Видя замешательство на лице старшего, тут же извиняясь: — Прости, я просто сегодня… Руки, лежавшие все еще на чужих бедрах мелко, потрясывает, он цепляется в Минхо до крови. Джисон боится, что парень уйдет, но еще сильнее опасается возможности что тот останется. — Ничего Джисон. Не переживай. Ты не должен извинятся за то, что не хочешь, чтобы кто-либо прикасался к твоему телу. Старший проникает настолько глубоко внутрь, принося уже не только физическую боль. Ли относит парня на руках в кровать и с заботой спрашивает: — Ты хочешь, чтобы я остался? Джисон уже в мыслях, почти отменил завтрашний поход на курсы. Это все бред. Не может быть неправильным все это тепло. Минхо остается. А младший позволяет себе остаться тоже. Ли напоминает ему красивую открытку из книжного магазина, которую отец запретил купить потому что она слишком девчачья. Вовсе не в том плане, что Минхо похож на девушку. Нет. Просто Минхо он тоже хочет, до одури и темных кругов под глазами. Неделя сменяет собой следующую. Парень не прячет это новое открытие своего сексуального интереса, когда натягивает на грудь, полную засосов, футболку старшего. Ткань приятно касается следов, причиняя едва ощутимую боль при надавливании. Ему нравится эта непринужденность. Нечто в старшем заставляет Джисона окунуться в свое подростковое время. Пять минут назад они были близки к тому что бы кончить друг другу на тела, но стоило Хану неожиданно для самого себя выдать: — Я, ебать, как сильно хочу шоколадный торт. Как старший тут же привстал от Джисона с ярким оживлением в глазах, восклицая: — Мы обязаны пойти и купить его. Ты тоже так считаешь? В руке Ли буквально расположен чужой вставший и истекающий смазкой член тогда, как Джисон напоминает собой полный беспорядок, но они просто делают это. Хватая первые попавшиеся вещи с пола, не разбирая где чье, и идут по пустынным ночным улицам до ближайшей круглосутки. И хоть перспектива не кончить за секунду до, ощущается разочарованием, что-то внутри младшего успокаивается. И тревога уступает место тупому теплу, поселившемуся под футболкой. Хану нравится касаться Минхо, он обожает стоны высокого голоса и следы острых ногтей на спине. Но он совсем не любит быть принимающей стороной. Нет не так. Он просто не может отпустить эти связывающие его изнутри невидимые путы. А хотел бы? Вид старшего склонившегося над холодильником со сладостями приятно отзывается счастьем в теле: — Джисони, я правильно понимаю, ты хочешь очень шоколадный торт? — Максимально. — Улыбается Хан. — В таком случае. У меня для тебя плохие новости. Я его нашел и нам теперь точно придется это съесть. — Еще сильнее хохоча, в ответ взбудоражено кричит Минхо, сжимая в руках пластиковую коробку. — Этого я и желал. Джисон, хочет остаться с ним навсегда. Это то что он по-настоящему желает. Но только после того как отсосет этому парню прямо в коридоре собственной квартиры. — Выеби меня в рот. Демоны в глазах Минхо пляшут. И Джисон рядом с ними отражается тоже. Тяжесть члена, рука в его волосах притягивающаявсе ближе и ближе, так что дышать просто невозможно. Хан лишь рад задохнуться. Мурлычущее в ушах: — Джисонни. Младший смотрит снизу-вверх, из-под пелены собственных слез и именно в это момент Минхо кончает. Сперма на вкус вовсе не так сладка, как торт, но Хан глотает полностью. Старший кажется ему самой сладкой сладостью в мире. — Ты, блядь, только что проглотил мою сперму за шоколадный торт? — Я бы сделал это и без того факта что ты купил мне его. Но я просто очень сильно хочу есть. — Джисон ты… — Минхо проводит пальцем по губе, втирая остатки белесых следов. — Ты ебанное сокровище. Джисон и сам не понимает, как его засасывает в водоворот с названием «Минхо». Но засасывает с неведомой ему силой. То чему так сложно дать название оседает на кончиках пальцев и ресниц похлеще снега, падающего с неба. Старший встречает его после посиделок с Чаном, и будто читая изнутри, не спрашивает о причине, обнимает под козырьком дешевого кафе, не давая даже опомнится. — Джисон ты не виноват. — Шепчет парень. — Я знаю… — Хан звучит неуверенно. В его голове все еще проедающая внутренности пустота квартиры старшего и унылый голос друга: — Если бы Феликс был тут… Если бы Енбок не поехал в тот день домой на машине, а выбрал бы метро. Если бы Хенджин попытался поговорить. Если бы его бабушка посетила врача. Была бы дыра в груди размером чутка меньше? Был бы Минхо рядом? Руки, обнимающие его со спины, вдруг соскальзывают, но вместо пустоты Хан ощущает невообразимую наполненность, когда старший указывает одной из своих ладоней, на звезды. — Феликс, он… где-то там. И он обязательно тебя не винит. Тебя не в чем винить. — Я тоже окажусь там? — Неожиданно для самого себя спрашивает младший. — Когда-нибудь — да … Ну, а пока, ты тут со мной. У тебя есть я. Джисон провел не один день, параллельно работе, размышляя над этими словами. «У тебя есть я.» — Что именно, собственно, это значит? Ответ всегда находился в улыбке старшего встречающего его поздним вечером у остановки. — Я скучал по тебе. Образ старшего закутанного в два слоя шарфов, с кофе в руках, не исчезал даже в особенно темные ночи. Он грел и привязывал к себе тонким оттенком надежды совмещенной со страхом. Феликса не было уже два месяца, а Хенджина слишком долго. Даже если закрыть глаза, до видимости звезд под веками они останутся в этой точке навсегда. Джисон боится привязаться настолько сильно, что продолжает незаметно бежать. — Кто мы друг другу, Джисон? — Спрашивает, в один из таких вечеров старший. Хан пожимает плечами, надеясь скинуть с себя все эти чувства. — А чего бы ты хотел? — Многого. Но вопрос не в этом. — Минхо слегка отходит на расстояния вытягивая руку в желание взять в нее чужую. — Чего хочешь ты? — Невозможного. Недели сменяют друг друга слишком быстро.

Сожаление.

По истечению зимы Минхо предлагают работу в Токио. Он рассказывает об этом за ужином и не выглядит особо восторженным мыслью о переезде и новой жизни. Хотя в его словах сквозит не скрытая гордость. Джисон горд тоже. Даже когда мысли и слова путаются в один большой комок пыли, вызывая единственный вопрос: «а что теперь будет?». Как выясняется чуть позже, не одного у него в голове много вопросов. Минхо спрашивает совет, о том, что делать дальше. А Хан теряется в чужом пытливо требовательном взгляде и прячет руки в рукавах, почти не думая, когда мямлит: — Разве это не ты должен решить? Минхо выглядит озадаченным, когда кладет вилку на стол со слишком громким звуком. — Что ты имеешь в виду? — Что это твоя жизнь. Джисон чувствует необходимость уйти от этого разговора, и от Минхо вкупе тоже. Он реакцию Ли понять до конца не может. Тогда он впервые видит первое разочарование, проскочившее на чужом лице. — Конечно, в первую очередь это моя жизнь. Но тебя этот вопрос тоже касается. Или я неправильно думаю? — На вряд ли. Я так не думаю. —Отвечает Хан. Минхо резко поднимается, бросая тарелку с недоеденным ужином в раковину. — Я хочу спать. Джисон разбивает внутри себя тысяч осколков. Хан видит Феликса и Хенджина будто говорящему ему: «Разве ты достоин его». Парень и сам не знает. Перед уходом в дверях его ловит Минхо что бы крепко обнять, будто боясь потерять и сказать: — Ладно, прости. Я вспылил. Это и правда мое решение. И я уже все решил. — Что именно? — Я не поеду. Он не понимает. — Но это же такое классное предложение… — Действительно классное. Но это не то что принесет мне счастье. Я не хочу оставлять тебя одно. Я не хочу заканчивать все что происходит между нами. Ты мне дорог Джисон. Но… Ты не виноват. Я хочу узнать тебя ближе. Пожалуйста, не исчезай на утро. — Но…? — Прежде чем я пойму правильное ли решение я принял, хочу, чтобы ты тоже решил. — Решил, что? Хан ненавидит себя за этот грубый тон и желание закричать. — Что я значу для тебя. Джисон мы общаемся уже четыре месяца. За которые ты смог показать мне многое. Я по-настоящему узнал каким прекрасным человеком ты являешься. Все так факторы что делают тебя — тобой. Все то во, что я влюбился. Любовь? — Хан этого слова боится, как огня. Любовь — это то что ему недоступно. Чувство, причиняющее людям столько боли, когда человек уходит. Способен ли он на него? — Но увы, я так же понял еще одну вещь. То, что я не понимаю кем ты сам меня считаешь. В один день мы лежим вместе и смотрим фильм, ты обнимаешь меня и шепчешь милые глупости. И мне кажется — все хорошо, он тоже хочет находится тут рядом со мной. А в другой, на встречи с моими друзьями, ты просишь не говорить чего-то личного. Будто знакомство со мной для тебя тайна. Или вдруг ты отталкиваешь меня, когда я хочу доставить удовольствие в ответ. Тишина бывает поистине громкой. — Джисон, я не могу больше чувствовать себя лишним, мешающим тебе элементом. Если тебе тяжело принять себя, я помогу тебе. Но если ты не хочешь принимать себя. Тут я не в силах. — Я… — Ты должен что-то сказать, удержать, не убегать. Ну же, Джисон. — Подумай об этом и сообщи мне о своем решении. Хан пытается он правда пытается. Взвешивает и боится, говорит с Чаном, и почти бежит к Минхо обратно, прося прощение за все и умоляя остаться с ним навсегда. Но в тот день когда он решает не боятся собственных чувств, ему звонит мама. Звонки. Джисон начинает ненавидеть их. Потому что он вновь слышит болезненно знакомую фразу: — Джисон, прошу тебя, будь сильным, когда услышишь то что я хочу сказать тебе. Если до этого момента Джисону в основном своей казалось, что он падает. То теперь это происходит по-настоящему. — Папа он … умер этой ночью. И пустота вновь засасывает его в свои сети. — Тебе нужно приехать. — Хорошо. Как бы далеко не заходят поиски смысла, в пустотеего нет — Хан это точно знает. Комната на втором этаже их дома остается пустой уже не один год и будет такой, даже если когда-то они продадут дом, и в нее поселится новый жилец. Именно в это тусклое пространство парень идет в первую очередь по приезду домой. Пыль, которую родители в определенный момент попросту перестали убирать, въелась в каждую деталь интерьера. Джисон чувствует ее, летающей в воздухе, оседающей на одежде и коже. Он садится на пол, смотря на белую стену напротив и пытается сам стать пустотой. Было бы так здорово, если бы про меня забыли, как про эту комнату. В день, когда со смерти Хенджина прошло уже больше семи лет, а старый ночник перестал работать, Хан понял многое. Узнать что-то идет не так, по маленьким деталях — самое простое. Джисон осознает это по слишком крепким объятиям старшего брата на перроне, слышит в сломленном от слез голосе матери и наконец-то ощущает на кончиках пальцев в стенах родного дома, который неожиданно сжимается до коморки. Огромное количество людей, снующих туда-сюда по дому, заставляет возвращаться в одну и ту же комнату. — Лишиться отца в таком возрасте… — Бедный мальчик, он так страдает… Он слышит голоса вшитые в стены дома, ото всюду. Не слыша лишь самый важный. Джисон я буду рядом. Парень не пытается вспомнить все хорошее или плохое об отце, хан не злится, и даже не чувствует вины. Джисон просто видит себя прижатым огромным грозящимся его раздавить камнем. Крики подвыпившего отца с заднего двора в холодную летний ночь: — А я говорил тебе, что следует остановиться на одном ребенке. Он просто невозможен. Его неуместные шутки об слишком крепкой дружбе младшего сына с Хенджином и нравоучения в духе: — Ты обязан стать кем-то достойным, брось страдать глупостями. Были первой легкой царапиной, что почти не кровоточит, а, но изредка саднила в районе груди. Ощущение теплых рук заботливо, так сильно боясь уронить, несущих в постель, пока Джисон притворялся спящим после особенно долгих поездок на машине. Подаренный на последние деньги велосипед и навечно запомнившаяся фраза: «Ты так похож на свою мать» — уже несколько более серьезный порез. Смерть же… Она являла собой ножевое ранение в жизненно важные органы. Лишала шанса на прошения, забирала упрямые споры и злые сказанные наспех слова, стирала возможность узнать ближе и почувствовать хоть на секунду тот же детский трепет. Хан чувствовал будто в ту ночь умер именно он, а не отец. Ты не виноват. В день похорон дождь шел стеной. Небо, затянутое серыми тучами, без шанса хотя бы на одинединственный просвет. Джисон засматривается насерые силуэты туч, пока нога слегка не проваливается в рыхлую почву возле только что закопанной могилы. Люди, на подобии статуй застыли вокруг, замыкая парня между собой. Глаза невольно пытаются найти знакомое лицо с кошачьими глазами в этой толпе. Само собой его тут нет. Оказывается, без тебя выносить все это невозможно. Незнакомые люди подходят к нему со словами сожаления. Они все грустят о молодом парне, оставшемся без отца, потерянном и замкнутом в себе. Хан кланяется без конца, пытается выдавить хоть одну слезинку. Он тоже дает себе попыткуэтого парня пожалеть. Это оказывается невозможно. — Я останусь тут ненадолго. — Повторят он как заученную шарманку. — Ему нужно побыть одному. — За него отвечает на невысказанные вопросы мать. В отражение дождевой воды Джисон видит ее недоуменный взгляд. А после ноги сами приносят его к могиле Хенджина. Семь лет. Джисон смотрит на небольшой эпиграф, гладит камень и чувствует, что потерял что-то важное еще давно. Телефон без конца извещает об новых сообщениях. Экран покрытый десятками круглых капель, показывают лишь единственный диалог. Пустой, вот уже как две недели. Хану хочется рассмеяться самому себе в лицо. «Никакой я не ангел смерти.» Джисон по какой-то упрямой привычке, в глубине души, ждал встретить Минхо и здесь. Услышать от того такие нужные слова и почувствовать, что это не конец. Может я его и вовсе выдумал. — Хенджин ты не поверишь, но … — Выглядя как умалишенный он тратит несколько часов, чтобы рассказать Хенджину все. Начиная от собственной засевшей внутри обиды и первой встречей с Минхо, заканчивая этим дождливым днем и последними словами отца. В конце концов тишина перестает казаться такой тихой, а пустота… Ее будто не существует. Он остается дома на немыслимое количество одинаковых дней, он остается даже тогда, когда брат уезжает, остается тогда, когда мать звонит риелторам и говорит болезненное — «Мне одной такой большой дом не к чему». Через неделю или около того ему звонят с работы. Джисон находит в себе силы только бросить в ответ: — Я хочу уволиться. — Сбрасывая. Его руки трясутся, а диалог с Минхо остается пустым. День изо дня он ходит на кладбище по проложенному пути. От могилы отца, где по долгу молчит, до Хенджиновой. — Хенджин, мне так жаль… Именно в один из таких дней, подходя ко второй, он встречает Минхо. У старшего, одетым в черный свитер и такого же цвета пальто, на лице залегла безумная печаль. В руках парень держит два стаканчика из-под кофе и дорожную сумку. Смотрит парень в сторону подошедшего, но сквозь того, будто даже не на Джисона. Минхо здоровается как незнакомец, Хан повторяет: — Привет. — Привет. — Ты не уехал. — Чуть больше удивление чем факт. — Я не уехал. — Попивая, явно остывший кофе, как не в чем не бывало тихо говорит Ли. Тихо, будто боится спугнуть или испугаться самому. Воздух вокруг них становится хрупким как чье-то разбитое много лет назад сердце. И в этот момент Джисон боится сам себя. — Я и не собирался, Джисон. От тебя. — Ты пришел к Хенджину? — Чтобы заполнить возникшую неловкость уточняет младший? — Нет. Я пришел навестить родителей. Но к нему тоже зашел. Честно признаюсь в надежде встретить здесь тебя. — Родителей? Моим предкам нет дела до меня. — Вспоминается старое уточнение Минхо. — Они умерли? — Нет. Но… — Старший качает головой, отворачиваясь в сторону. — Но я привык считать именно так. В детстве я приходил сюда и представлял, что их могила одна из немногих. Мне нравилось думать, что их у меня отняла жестокая судьба, а не нежелание иметь детей. — Минхо, я… Мне очень жаль. — Не зачем. — Обрывает парень. — Я их даже не знал. Я всю жизнь прожил у разных родственников, и большая часть из них стала мне в разы дороже, людей что предпочли избавиться от меня, как от ненужного сорняка. Джисон делает шаг навстречу парню и шепчет: — Я много думал… — О чем? — Минхо уходит не собирается, сам двигается ближе. — Я так сожалею. — Тебе не… — Сожалею, о том, что Хенджин умер и я вынужден общаться с ним стоя на могиле, сожалею, что отец умер, прежде чем я успел хотя бы попытаться наладить с ним взаимоотношения. Сожалею, что ранил Феликса. Я вообще то сожалею о том, что все они умерли и запомнили меня не так как я бы этого, хотел. Но знаешь… Знаю. — Я даже не пытался это исправить. И на вряд ли буду пытаться в будущем. И мне по большому счету плевать на это, но есть что-то, о чем я сожалею намного сильнее. — О чем? — Находясь уже совсем близко спрашивает Ли. — Больше всего я сожалею о том, что поступаю точно так же, и с тобой. Я отталкиваю тебя, потому, как … Глаза покрываются пеленой воды, но дождя нет. Джисон плачет так будто делает это впервые в жизни. А может это и правда так. Руки привычно трясутся он пытается дотронуться ими до чего-нибудь живого. Он хочет коснуться Минхо. Удержать того рядом, хотя бы на еще одну секунду. Как оказывается Ли удерживать не нужно. Парень сам оказывается рядом, привычно тепло обнимая и закрывая от холода своей курткой. — Джисон. Мне очень жаль. — все что говорит Минхо. Этого достаточно. Достаточно для того что бы Хан заплакал лишь сильнее. Его глаза болят, и он почти не чувствует ничего. Но ему впервые мир не кажется настолько пустым. Он впервые боится что-то потерять. Минхо. — Я так сильно не хочу, чтобы ты уезжал. — Просит сквозь рыдания. — Я, и не уеду. — Спасибо. — Не благодари. После того, как Джисон наконец-то перестает плакать, и они согреваются в закусочной возле его дома, младший отводит Ли к себе домой. Он не пытается объяснить матери кто это рядом с ним, только бросает: — Это Минхо, и он переночует здесь. Женщина, которая на секунду кажется удивленной, увидев покрасневшие и опухшие глаза сына, кивает: — Приятно познакомиться. Сегодня, или даже может быть завтра Джисон расскажет ей кто такой Минхо. Он скорее всего расскажет всему миру что он значит в его жизни. Но сейчас… Сейчас он просто отводит парня в собственную комнату, где накрывает чужие губы своими, целуя до бесконечности долго, не встречая никого сопротивления. Они засыпают прямо на полу его детской комнаты, развалившись на старом мягком ковре, рассматривая потухшие со временем постеры на стене и обсуждая все что только можно. Джисон все еще боится остаться один на один со своими сожалениями, обидами и виной. Но сейчас… Чуть менее страшно. Объятия Минхо ощущаются теплым коконом, защищающим их обоих от окружающего мира. Дни Джисон больше не считает.

Любовь.

— Я люблю тебя. — Говорит Минхо на их первую годовщину. Джисон теряется и мычит что-то неудовлетворенно утвердительное. За этот год жизни он потерпел множество изменений как личность. Пытаясь пережить все травмы и боли прошлого, пытаясь не бояться будущего. Ссоры и недопонимания, моменты, когда лицо парня казалось показывало лишь разочарование, собственные истерики и желания уйти. Первый настоящий секс и хрупкие прикосновения после него. Борьба с гомофобными утверждениями и честные разговоры с ближними. Воспоминания о людях, которых рядом больше не будет. Все то, в чем он смог начать доверять, все то в чем пока так и не научился. Все это проносится перед глазами, красивой, пускай и не совершенной, но безумно прекрасной картиной. Они со старшим условились, что не будут навязывать ярлыки на все что бы не происходило между ними. И несмотря, на это, Хан сам лично подготовил сюрприз и купил подарок на эту дату. Пытаясь не думать о том, что это желание вызвано все еще сильным страхом потерять парня и совместные воспоминания, прежде чем тот вдруг уйдет. И все же… Он плачет, сам не замечая того, когда все же мямлит еле слышное: — Я тебя тоже. — Тебе не нужно это говорить. — Почему? Минхо смотрит на него как на сокровище путь к которому лежал через кучу испытаний прежде чем ответить: — Я тебя понимаю. Я всегда буду понимать тебя. Даже без слов. Джисон чувствует любовь. И не смотря, а весь страх потерять это трепетное чувство, он не больше не бежит. Позволяя солнечным дням продолжаться до бесконечности. — Но я хочу… — Тогда скажи это еще раз. — Со смехом просит Ли. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Ли Минхо. Счастливое лицо старшего — это то ради чего он будет стараться бороться и дальше. И даже если все когда-либо имеет свойство заканчиваться, он сделает все возможное что бы не жалеть не о чем. — Не исчезай. — Я никогда не исчезну.