Буди, буди Лихо

До этого Тесак все твердил, что у творившегося хаоса есть мистические причины. Александр Христофорович и не думал, что помощник говорит правду.А поверил он, только когда оказался... уже в очень пикантной ситуации. Давайте вернемся на четверть часа назад, когда Тесак с тихим вздохом прижался носом к бедру начальника. Они заканчивали осмотр места преступления: кто-то задушил на сеновале жинку, пропажу которой заметили лишь спустя сутки, когда голодные дети настойчиво стали действовать на нервы. Обнаружили на сеновале за домом, на верхнем полке, где сушили свежее сено. Лицо женщины показалось знакомым. Бинх вспомнил, что трудилась убитая в шинке, куда они с Тесаком заглядывали неделю назад. В тот деньТесак был непривычно серьезен и говорил странно. Спрашивал, не тоскуется ли Александру Христофорычу, не болит ли у него сердце. Бинх отмахивался: – Как заболело в столице, так и не отпускает. А чего стряслось? В тот момент мимо проходила ещё живая крестьянка. Она остановилась и заохала: – Так Лихо у нас по деревне сызнова лютует… Да ваш благородие небось не знаете об нем! Гадина эта как из лесу выйдет, к человеку привязывается. Все хорошее из него вытягивает, болью питается, страданиями... А коли силен духом окажется раб божий, то чудища его попросту сжирает. – Бредни, – разозлился полицейский. – Лучше слухайте! – крестьянка встревоженно вцепилась в передник. – Оно усе хорошее прячет в какой-нибудь амулет с тела человечьего. Если этот амулетик разломать, то Лихо ослабнет... – Договорила? – неожиданно резко спросил Тесак. Взгляд его стал непривычно резким и тяжелым, брови опустились совсем низко, а нижняя губа приоткрылась, точно от злобы.Бинх против воли засмотрелся на пару мгновений: трансформация его удивила. Женщина обиженно отвернулась, но, уходя, громко сказала: – Глаз ему ещё выбить можно, если близко подобраться. Оно ж одноглазое. Вот в тот раз Бинх в последний раз видел пострадавшую. Это же и в отчет пойдет. Убийца – скорее всего, любовник. Деревня маленькая; если местный, то найдут его быстро. Хотя в успехе своем полицейский грешным делом начал сомневаться – полоса черная в жизни началась. У Бинха в последнее время всё шло из рук вон плохо: неделю назад с коня упал и сильно ушиб спину, три дня назад в бане поскользнулся и боком на раскалённую печку налетел, не сосчитать, сколько раз о притолоки бился головой, да постоянно мимо ступеней шагал. И преступность в деревеньке внезапно подняла испитое лицо, что сильно на нервы действовало. И, должно быть, поэтому в этот раз, спускаясь с лестницы, Бинх не стал противиться услужливой помощи Тесака. Видимо, зря. Если честно, в первый миг в нем вскипела ярость, но тут же погасла, как брошенная в реку свеча. Осталось только тупое, как бык, возмущение и недоумение.Да где это видано?! Чтобы мужик вот так прижимался, точно право на это имеет - и не просто имеет, а проворачивал такое уже не раз!Точно и не взаправду все. Ведь не бывает так!Бинх был не просто удивлен, нет. Он был ошарашен, он впал в ступор.Только стоял и пялился туда, где прямо перед глазами в сене лежала мертвая крестьянка с позеленевшим раздутым лицом и вывалившимся языком. Для объяснения в изящных чувствах не место, и не время.Да и в таких наклонностях Бинх Тесака никогда не подозревал. – Ты что делаешь? – спросил Бинх, все же отмерев и неловко балансируя на лестнице. Тесак нежно потерся щекой о бедро начальника и прошептал: – В-вы мне так нравитесь, – а потом обхватил сильнее. Силы в его руках было много, а вот умишки в голове, кажется, как у птички. Хоть бы со ступеней дал слезть. Что ж нашло на него? Как решился вообще?И не побоялся, что начальство по морде съездит! – Оставь похвалы на потом, мы ещё не разобрались с делом, – попытался переменить тему полицмейстер и пошарил ногой в пустоте, отыскивая ступеньки. Из ситуации хотелось сбежать как буквально – с лестницы, так и в переносном смысле – от последствий, неизбежных после подобных прикосновений. За последнюю неделю Тесак несколько раз вытворял что-то подобное. Аж злость на себя брала, что он прежде не догадался, но вялая, точно придушенная птичка. И ведь правда: когда упал с коня, Тесак был тут как тут, будто караулил, взвалил на спину и отнес к доктору. Правда, потом Бомгарт сказал, что не надо было Бинха двигать, а из-за тряски состояние лишь ухудшилось... Но ведь помощник не знал. А после того, как Бинх обжегся в бане, это Тесак ему помогал потом менять повязки. Но опять где-то сглупил с мазями, от чего свежие пузыри нехорошо и болезненно вздулись, спать на боку стало в принципе невозможно. Так что же получается? То не простая человеческая забота была и не выслуга перед начальством?.. Куда бы Бинх ни шел, он всегда чувствовал поблизости темный силуэт, чуть качающийся на ветру, как громадная сосна. Надо было раньше догадаться, что он не безразличен помощнику. И, будто подтверждая догадку, Тесак прошептал: – Вы мне очень нужны. Он нерешительно потянул начальника к себе. Робкой просьбе было сложно отказать. Бинх решительно развернулся, готовый все прояснить, и тут же был притиснут к ступеням. Синяк заныл весь сразу, острой болью прошило ожог на боку, в глазах потемнело. А у ног заискивающе улыбался Тесак, протягивал ладонь, точно нищий. Из тьмы проглянули его преданные глаза под низко опущенными бровями. От его настойчивостиБинх почувствовал, как шок перерастает в бессилие–и как к бессилию примешивается отвращение: к себе, потому что растерялся, к помощнику – за то, что ему в голову взбрело учудить подобное, мало что на сеновале – рядом с трупом! Но Тесак ласкался, точно побитая собака,и отказать ему, несмотря на узел в животе, оказалось выше сил. – П-позвольте вашу шляпу, – попросил Тесак, и Бинх как заворожённый протянул ему треуголку. Ткань шляпы была будто теплой, а когда Тесак бросил ее под ноги, у Бинха глухо заныло сердце. Словно вся его радость сейчас оторвалась от тела и упала в сено. А оголившийся затылок стало прижигать холодным взглядом мертвячки, оставленной за спиной. Он замер, как изваяние, окончательно потеряв связь с реальностью. – Мой, весь мой, – скороговоркой, во внезапном исступлении зашептал Тесак, его руки начали шарить по телу Бинха, будто пытаясь запомнить его наощупь. Подкупающая преданность и жажда помутили все в голове. Как со стороны Бинх наблюдал за длинными узловатыми пальцами на своем жилете и думал, что давно его так в открытую никто не желал. Долго Бинх был в темной яме сомнений, не напоказ, а внутри себя переживая дни позора и предательства, не разжавшие челюстей даже на огромном расстоянии от столицы. Бинх на пробу провел рукой по волосам Тесака, а потом решительно потянул его голову в сторону, чтобы рассмотреть лицоот одного вида которого глохла даже острая боль в теле. Волосы у помощника были жесткие, как нечесаная кудель, а лицо расплывалось, как отражение в воде. Помощник дернул из-за пояса белую рубаху, быстро расстегнул крючки на жилете. Бинх держался за его плечи, что-то бормотал, ещё не уверенный до конца, но горячее вожделение смывало любые преграды. Когда Тесак спустил брюки с исподним, Бинх на миг поджал губы. Последней разумной мыслью было: лучше не здесь, рядом с трупом, потными и впопыхах. Хорошо бы по уму и не спеша. Не так. Тесак голодно и влажно целовал низ живота, вдоль порочной дорожки – к начавшему подыматься члену. Бинх ждал его смущенного румянца или зажатости, но помощник был, как дорвавшийся до кости голодный пёс. Горячо и влажно лизал от основания к головке, пока плоть не напряглась, а на кончике не показалась капля смазки. Потом Тесак отстранился, преданно глядя на начальника. У его лица слегка покачивался член. Каким-то проблеском захотелось толкнуться вперед, нетерпеливо попросить о продолжении, но Тесак не стал долго мучать и обхватил-таки головку губами. Сноровки у него было мало, но старался он со всем пылом: забирал за щеку, помогал себе одной рукой, второй удерживая начальника от падения. И больно задевал зубами нежную плоть. Бинх шипел, жмурился, но жаловаться было не что. Не нравится – делай сам. А хотелось по-другому: чтобы понятно, хорошо, сладко. Чтобы не здесь и не сейчас. Но Бинх точно себе перестал принадлежать, так бывает, когдадолго терпишь боль - и сил для сопротивления не остается. Тогда и плохонькая радость в удовольствие. Вцепившись в перила, он смотрел, как член, перехваченный у основания узловатыми пальцами, исчезает во влажном и жадном рту. Внезапно удовольствие прервалось и сменилось легким давлением – на бедре сошлись зубы, сперва легко прикусывая, а потом Бинх едва не упал с лестницы от боли. Тесак поднял лицо, расплываясь в окровавленной улыбке. Усы и подбородок были в красных разводах. Глаза жуткие, блестящие,будто сам бес овладел им.Только теперь, согнав с себя морок, Бинх наконец смог сильно толкнуть его коленом. Опасно качнулась лестница. И до полицмейстера дошло, что он оказался в воздушной ловушке со спущенными штанами и текущей по ноге кровью. Мир на пару мгновений снова стал ярким и четким. Помощник же настойчиво и болезненно прижимал Бинха к перекладинам лестницы. Лицо его снова выражало преданность, он прильнул к месту укуса, от чего струйки крови потекли по носу и прикрытому веку. – Сейчас же прекрати, – Бинх снова толкнул Тесака прочь, в этот раз внезапно добившись своей цели. Шаткая лестница не выдержала больше издевательств, накренилась и они вместе полетели на сено. От удара спину точно окатило кипятком, в глазах потемнело, а голову заполнил тонкий писк. – Поди прочь! – не слыша себя, Бинх по-простому ударил прижавшее его тело кулаком под дых. Не до офицерских красивых поз. Да и положение не способствовало благородным поступкам: валяется весь в крови в сене и со спущенными штанами. Придушенная гордость слабо затрепыхалась. Страха не было. Только злость и недоумение – угораздило же. Как бы никто не зашел, потом стыда не оберешься. Надо было выбираться. Где сабля? – Мне нравится. А вы не в-верили, – горячо шептал Тесак, его лицо было на уровне груди, слова шли точно сразу в сердце. И сам тяжелый, сволочь, как колода. – Чем хуже, тем лучше. Сгруппироваться не получалось, весь торс горел пламенем от удара, сверху давила тяжесть. Нет, не тыкать же пальцем в глаз! Честное слово, он же не барышня в беде. – Что ты несешь? – зашипел Бинх, изловчившись поймать за горло поехавшего с глузду писарчука. Тесак улыбнулся, не обратив внимания на стиснутые на его горле пальцы. – Вы такой хороший, мне даже п-плохо, – сипел он. Бинху удалось отодвинуть его от себя, с окровавленного лица на него смотрели нежные влюбленные глаза. Тесак улыбнулся, не обратив внимания на стиснутые на его горле пальцы. – Вкусно. Ой, как в-вкусно. Да что с ним не так? Казалось, от одного взгляда на Тесака Бинх терял рассудок. Он отвернулся, краем глаза поймал отражение в сабле – ипочувствовал, как сквозь боль прорезается ужас. Лицо Тесака в отражении сильно отличалось: посерело и высохло, как истлевшее яблоко, на месте левого глаза чернела дыра, шея стала длиннее, заострились позвонки и зубы. Бинх повернул голову и в страхе уставился на юное и простодушное лицо помощника. Пальцы заскользили по скользкой от крови коже, не получалось сильно сжать гортань. Внутри туго затянула узел холодная тошнота. – Что? Почему это? – недоуменно прошептал Бинх. Тесак с голодным желанием в остекленевших глазах медленно облизнулся. На его лице непонятным образом сохранялось выражение нежности, не омраченной состраданием и осознанностью. – Из всех моих начальников вы с-самый дорогой. Самый желанный. Чужие пальцы с отросшими когтями мертвой хваткой сжали бока. Острая боль от глубоких порезов, казалось, прошибла до легких. Бинх против воли вскрикнул, почувствовал как под рубашкой потекла сукровица из лопнувших ожоговых пузырей. Задергался из последних сил. Бежать. Бога ради, да помогите же хоть кто-нибудь! Он не понимал, что произошло и как ему выбираться. Чувство беспомощности для сильного человека – страшнее боли. Тесак бормотал: – Такой крепкий, уверенный... Столько мне сопротивлялись… – О чем ты вообще?.. – Бинх точно связался с безумцем. Перед глазами всплыли случайно увиденные строки отчетов о предыдущих полицейских в Диканьке: один повесился, другого разодрали волки, третий угорел в бане. Не менялся на должности лишь один человек – писарь Тесак. Да и человек ли? Кто бы сумел голыми руками одолеть боевого офицера? Бинх вспомнил байку из шинка и, распахнув глаза, просипел: – Лихо!.. Дух несчастья, – нет, бред! Такого не бывает! Все неправда! Тесак застонал от удовольствия, лицо его исказила судорога, пальцы вцепились ещё крепче, до крови, крепкие, как вилы. Мерзко, почти щекотно зашевелились внутри. От этого движения желудок дернулся, горло перехватило тошнотным спазмом. Крови вытекло так много, что ноги уже онемели, губы едва слушались. – Вы с-самый умный, – почти влюбленно простонал Тесак. – Не бывает… – Бинх еще раз дернулся, но это было трепыхание того, кто уже видит свой конец. Мир похолодел и стремительно становился серым. Когтистые пальцы с легкостью мясницкого ножа прошли в разрез на животе и погрузились глубоко в нутро. Бинх смотрел в потолок, будто сквозь крышу мог увидеть пресловутый свет. Ведь если опустить взгляд, станет понятно, что это конец: жадный черный рот рвал на куски и всасывал в себя красно-желтую брюшину, блестящие петли кишечника и пил еще горячую кровь. Силы утекали, в глазах безнадежно темнело, Бинх бесцельно шарил руками по сену, пока не вцепился в лежавшую неподалеку шляпу. По его руке будто растеклось тепло. И стало кристально понятно – все хорошо. Все было, как он и хотел. Чистая до скрипа кожа, выстиранные простыни, легкий запах мыла. В животе будто прошлась волна: Лихо перебирало петли кишечника, как сливы в корзине, припадало кривой пастью к сочной кожице. Вытягивало последнее, нетерпеливо выдирало и раскусывало. Страстные касания, его пальцы на мягких жадных губах. Кончики обводят родинку на подбородке. Рот мягкий, манящий. Иглы в черной дыре пасти прокусили второе бедро, сухой серый язык стал слизывать кровь, как мясной сок с горячего стейка. Когти заскребли по оголившимся костям. Красивое, желанное тело, эмоции переполняют, вот-вот достигнут пика. И долгий вздох. Вместе. Крови на сене стало больше, чем внутри тела. В груди крепкого, отважного человека раздался последний вздох. Тесак устало и удовлетворенно скорчился на скользком и ещё теплом ложе, прижимая разодранные останки к себе, точно подушку. Верхняя часть еще сохранила свой облик, но ниже пояса от полицмейстера остались только красные лохмотья. В полосках света, пробивавшегося через худую крышу, рябил облик Лихо: то растерянный и чуть печальный юноша, прикрывший прозрачные нежные веки, то иссохшее серое чудовище с красными сосудами в единственном глазу. Неизменной на свету и в тени оставалась лишь кровь на коже, губах, руках. – Самый лучший, – тихо произнес Тесак. – И теперь вы всегда будете моим. *** Наутро сеновал представлял жуткую картину. Кровь на сене, лестнице, даже полке для сушки сена, где лежала задушенная крестьянка. В деревне единогласно сошлись, что на такое зверство способна только нечисть. Дело закрыли, а нелепый писарь-заика сел сочинять письмо в областной центр с просьбой назначить в Диканьку нового полицмейстера.