Forbidden Desire | Ashes

Элли делает то, что умеет лучше всего — становится невидимкой. Сливается с толпой, превращается в тень, которую невозможно ухватить за руку, наблюдателем, которого никто не замечает. Раньше она была в этом самым настоящим профессионалом. Пришло время вернуться к истокам. Однако, не весь остаток дня ей удается избегать чужого внимания. Она показывает Харви и Лауре демо новой песни, получает их комментарии, делает заметки, чтобы точно ничего не забыть, и уходит через толпу людей, большая часть которых смотрит ей в спину и прожигает глазами. Ей даже перепроверять это не нужно, она чувствует их взгляды затылком. Но, как бы она не пыталась избегать зрительного контакта с кем-либо, всё же замечает то, с каким траурным лицом и стыдом Челси сообщает наставникам, что песни у неё до сих пор нет. Лицо Лауры в ужасе вытягивается и она начинает песочить Купер как второклассницу на глазах всех присутствующих, и даже чёрствое сердце Уильямс от этой картины сдавливает человеческое сожаление. Как бы она не злилась сейчас на Челси, это может стоить ей места в конкурсе, а значит и дальнейшей карьеры. Элли спешит уйти домой как можно быстрее, чтобы не терзать себя попусту, не смотреть на Челси или парней, с которыми больше не сможет провести время как раньше. Отрепетировать песню можно и дома, всё равно она будет выступать с акустической версией. И там на неё хотя бы не будут устремлены сотни глаз тех, кто теперь уверен, что Уильямс — это бешеная неуправляемая собака, с которой не стоит связываться. Она без сил падает на кровать, раскинув руки, и смотрит в потолок. Ещё совсем недавно точно также лежала здесь, а рядом была Челси. Интересно, могла ли она сделать в тот вечер что-то иначе, чтобы не запустить ситуацию до сегодняшнего дня? Хотя… если бы она пошла на поводу у Челси в тот вечер, её бы точно также считали мразью все вокруг: увела девушку у друга прямо из-под носа… Да и сама она не смогла бы вот так резко вывести Челси из категории «подруга» на пару уровней повыше. Точно не в той ситуации и точно не так. С Паппи в этом плане было проще — это не несло никаких последствий, не грозило разрушением хоть какой-то стабильности в её жизни. Плюс вся обстановка располагала: Элли ведь сама сняла себе все запреты на эту поездку. И ни о чем не жалеет. А Челси… Как там Адам назвал её? Ангел. Элли внесла свою корректировку — Падший Ангел; уставшая, запутавшаяся, ищущая признания и любви на холодной земле, которая считает его чужой. Такой она теперь видит Челси Купер.

She fell from skies where dreams ignite

Her wings once pure now lost to night

Она упала с небес, где горят мечты

Ее крылья, некогда чистые, теперь сливаются с ночью

Строчки сами складываются в её голове и Элли быстро подскакивает в кровати, достаёт тетрадь и начинает записывать всё, что приходит в голову.

Her light dimmed but it softly glows

A stranger here she walks alone

Seeking love in the unknown

Ее свет приглушен, но он мягко сияет

Она здесь незнакомка, блуждает одна

В поисках любви в неизвестности

Пока пишет, думает о том, насколько это необычно, что люди отрицают в себе лучшие свои качества. Челси для неё всегда была такой — олицетворением чистой души, источником света, искренности, доброты, некой детской наивности, которая вызывает чувство трепета. Как оказалось, именно это Купер в себе и не хочет видеть. И никто из её окружения не смог в ней своевременно это заметить, может поэтому она перешла к таким решительным действиям? Как бы там ни было, Уильямс не покидает чувство уверенности в том, что Челси с Крисом только из-за того, что не произошло между ними тем чёртовым вечером. Да, возможно Элли и правда задрала нос, возомнила себя супер важной особой, жутко эгоистичной задницей, которая считает, что весь мир крутится вокруг неё, но… В том разговоре Челси явно дала понять, что Крис ей не интересен как парень. Она с ним лишь потому что он готов её любить. Элли не была готова, вот и потеряла её так глупо и безобразно…

Oh fallen angel drifting slow

Through frost and fire and undertow

Your heart aches for a gentle flame

To melt the ice erase the pain

О падший ангел, медленно бредущий,

Сквозь мороз, огонь и подводные течения

Твое сердце жаждет нежного пламени

Чтобы растопить лед и стереть боль

Она напевает строчки себе под нос, подыскивая нужный мотив. Переписывает то, что выпадает из ритма, мычит мелодию под нос снова и снова. Хватает гитару, берет пару аккордов, подбирает тональность, пробует простенький перебор. Иногда бывает такое, что песня рождается в моменте, за пару минут. Тебе не приходится часами напрягать мозг в поиске нужного ритма, правильных слов, рифм. Буквы складно ложатся на бумагу темными чернилами, мелодия сама находит свою форму, оживает под длинными пальцами, эхом отскакивает от металлических струн. И эта песня одна из них. Элли поет вполголоса и чувствует, как в горле нарастает ком. Пережитый день стоит перед глазами, отражается в голубых напуганных глазах Челси, которая смотрела на Уильямс как на машину для убийств, показавшую наконец своё истинное лицо. Ей плевать на то, что её увидели такой десятки людей, но быть неуравновешенной в глазах Купер, это ощущается так противно… Было бы намного проще, если бы Челси не было в её поле зрения каждый день. Это всё равно, что присыпать открытую рану песком, выжидая, когда же заживёт, а она нарывает всё сильнее. Хотя с Диной ей это совсем не помогло — она ушла из жизни Уильямс, но та делает всё возможное, чтобы задержать её ещё хотя бы на чуть-чуть. Ещё немного, а потом она обязательно прекратит вспоминать её. Кажется, она вся состоит из двойных стандартов. Элли замирает, прекращая петь, и потирает виски, снова начинающие гудеть от количества мыслей в её голове. Её физическое состояние в целом оставляет желать лучшего. Но к боли и дискомфорту Уильямс уже успевает привыкнуть за всё это время, поэтому и сейчас не даёт себе расслабиться. Она привстает на кровати и лезет за телефоном, чтобы записать на диктофон получившуюся песню, пока не позабыла её мотив, и вместе с черным прямоугольником из её кармана на пол выпадает маленький пакетик с таблетками. Она смотрит на него несколько секунд, гипнотизируя, словно пытается прислушаться к собственным ощущениям. Одна мысль о том, что она способна за пару секунд улучшить свое состояние, манит употребить снова. Один вдох, и голова больше не болит, лишних мыслей нет, в теле сплошная лёгкость и расслабление, а после продуктивность, которой не добиться никаким ведром кофе или энергетиков. И где-то глубоко внутри Элли понимает, что, если бы не её срыв при всех, если бы не разговор с Адамом, который засел в голове и больно царапает нутро, словно ржавый метал, режущий тонкую кожу на запястьях, она бы сейчас даже не думала, а стоит ли. И самое ужасное, что её это осознание не пугает ни капли. Элли поднимает с пола пакетик и быстро прячет его в ящик прикроватного столика, чтобы эти чёртовы таблетки не сбивали с толку одним своим видом. И, пусть она чувствует, как всё в ней этому противится, она пообещала Адаму. И будет держать своё слово, пусть оно и не обозначило ни для кого конкретных границ. Хотя бы в эту ночь она откажет искушению. Она возвращается к работе над песней, нажимает запись на диктофоне, начинает играть и петь, записывает несколько дублей, переслушивает, делает работу над ошибками. И с каждым разом песня даётся всё сложнее, язык её не слушается, голос садится, начинает хрипеть, глаза и вовсе закрываются, словно она в полудрёме, руки ноют, отказываясь сжимать гитару. Кажется, этот вечер будет пережить сложнее, чем хотелось бы. Элли оставляет попытки вымучить более качественный результат записи, откладывает гитару на кровать и идёт на кухню, где в ожидании, когда закипит чайник, затягивается сигаретой. Ментол приятно охлаждает губы, привычной горечью остаётся на языке и окутывает лёгкие вместе с дымом. Она смотрит на тлеющую сигарету, прислушивается к её глухому треску, когда сухие губы делают затяжку, и вдруг чувствует, как пространство вокруг начинает расплываться, как если бы ментоловый табак, которым её организм уже насквозь пропитан, поступил в лёгкие сразу в тройном размере после долгого перерыва. Элли рефлекторно хватается за подоконник, словно пытается остановить комнату, пришедшую в движение, или же сама боится упасть, поддавшись этой дезориентации. Всё её тело тянет вниз, будто она тяжёлый камень, зависший в воздухе, нарушивший все законы физики, но гравитация всё-таки отвоёвывает своё. Она бросает недокуренную сигарету в пепельницу, разворачивается как в замедленной съёмке, чтобы вернуться в комнату и занять лежачее положение, но тут следующей не менее сильной волной накрывает тошнота. Элли бежит в ванную, сдерживая спазмы желудка изо всех сил, падает на колени перед унитазом, и ей кажется, что всё её тело выкручивает наизнанку. Её трясет, бросает в жар, на лбу появляется испарина, и она ощущает, как тонкая ткань футболки неприятно прилипает к спине. Сидит так по ощущениям целую вечность в ожидании новой волны, поднявшейся вверх по кишечнику. Да и при всём желании сил встать на ноги у неё толком нет — тело будто бы парализовало тремором. И дальше происходит самое ужасное, она слышит за своей спиной встревоженный голос Сары: — Элли? Что с тобой? Конечно, она не позаботилась о такой детали, как закрытая дверь в туалет. — Не входи, — сипит Уильямс, махая рукой куда-то за спину. Но Сара оказывается рядом ещё до того, как слышит эту просьбу. — Тебя тошнит? Отравилась? — Её руки касаются мокрой шеи Элли, и на контрасте это ощущается так, словно ей за шиворот закинули кубик льда. — Господи, Элли, ты вся горишь! — Что-то не то съела, — отмахивается она в ответ, пытаясь отделаться от Миллер. — Ты иди, я… Сейчас… Её внутренности снова напрягаются в спазме, и Элли только успевает опустить голову обратно в унитаз, позволяя желудку избавляться от… Хрен знает чего, учитывая, что Уильямс вообще не помнит, когда толком ела в последний раз. Сара даже в этот момент не спешит удаляться. Напротив, она своими тонкими холодными пальцами собирает каштановые волосы, прилипшие к коже Уильямс и поглаживает её по спине в попытках хоть немного облегчить состояние. — Ты как? — Тихо спрашивает она, когда Элли наконец прекращает выдавливать собственные кишки наружу и вытирает подступившие от натуги слезы. — Пойдёт, — откровенно врёт она. — Сможешь подняться? Уильямс молча кивает, хотя сомневается, что действительно на это способна. И всё же она делает попытку встать, позволяет Саре буквально отскрести себя от пола и усадить на край ванной, где ей протирают лицо холодной водой. Элли кое-как открывает глаза и фокусирует свой взгляд на лице напротив. Сара стоит прямо в своей деловой офисной одежде — высокие каблуки, узкая юбка и белоснежная свободная рубашка, на которой тёмными пятнами остаются брызги воды. — Прости, — хрипло бормочет Элли. — Надо было закрыть дверь. — Не извиняйся за такую глупость, — хмурит брови Сара. — Лучше скажи, что такого ты съела? Вас там чем кормят на этом конкурсе? — Я не помню, — пожимает плечами Уильямс. — Это всё стресс и давление, — качает головой блондинка. — Ты так похудела, с утра до ночи одни репетиции. Конечно, твой организм в шоке. Давай-ка так, — Сара ещё раз проводит мокрыми руками по бледному лицу Элли и заглядывает ей в глаза, — ты иди в кровать, а я сделаю тебе горячий чай и попозже приготовлю куриный суп, ладно? Займусь твоим питанием, пока эти организаторы не свели тебя в могилу. Ты, кажется, совсем не ешь. — Я… Приму душ, можно? — Почти умоляюще просит Элли, сдерживая дрожь в теле, чтобы не пугать Миллер ещё больше. — Только быстро и не горячий. У тебя жар, это противопоказано. Я пока поищу лекарства от температуры. За Сарой закрывается дверь и Элли тихо шипит проклятия в свой адрес. Стоило бы держать такое состояние в тайне от неё. И вообще ото всех. Мало, кто хочет, чтобы его видели с башкой, окунутой в унитаз. Элли медленно стягивает с себя одежду, которая будто бы режет кожу, тут же кидает её в корзину для грязного белья и, выпрямившись, цепляется взглядом за своё отражение в зеркале. Сара права, она и правда стремительно похудела буквально за несколько дней. Мышцы, которые раньше броским рельефом выделялись под кожей, сейчас будто полностью сдулись. Фигура стала более угловатой — тазобедренные кости, ребра и ключицы теперь сильнее выделяются, лицо немного осунулось. Наверное, ей и правда стоит побольше есть. Например, есть хотя бы что-то. Уильямс прислушивается к рекомендациям Сары — принимает теплый быстрый душ, укутывается в полотенце, шлёпает босыми ногами в комнату, ныряет в просторную чистую футболку, из последних сил натягивает белье и забирается под одеяло, укутавшись им по самый нос. Озноб бьёт с такой силой, что будто бы даже кровать под ней сейчас дрожит. Она кое-как привстает на локтях, тянется за своим телефоном, оставленным на кровати, и вбивает в поиске: «Ломка от МДМА». Первая же ссылка в Гугле говорит ей о том, что наиболее частые последствия употребления «экстази» это — повышенная температура тела, неадекватное поведение, потеря ориентации в пространстве, тошнота, головная боль, приступы агрессии и психоза, потеря аппетита и резкий сброс веса. Кажется, Адам был не так уж и не прав, когда пристал к Элли со своими вопросами. Она прожигает глазами темные буквы на экране, читая информацию, которую ей следовало бы узнать до того, как употреблять подобные вещества. Но Элли не из тех людей, кто задумывается о последствиях заранее. Тем более, когда думать толком нечем, ведь все твое тело изнывает от усталости и недосыпа, а мозг не даёт отдыхать, подкидывая галлюцинации и мнимое чувство страха. Элли откладывает телефон на прикроватный столик и сильнее кутается в одеяло. — Элли, я принесла чай, — вполголоса шепчет Сара, заглядывая в комнату. Увидев, что Уильямс не спит, она подходит к кровати и вручает ей наполненную чашку. — Спасибо, — Элли принимает из её рук кружку и делает глоток горячего напитка. — Прости ещё раз за это. — Как же ты любишь извиняться, — цокает в ответ блондинка, закатив глаза. — Каждый человек может заболеть и имеет на это полное право. — Ты не должна возиться около меня. Мне уже лучше. — Ты поменьше болтай и побольше пей, — Сара снова касается ладонью лица Элли в разных местах. — Температура высокая, — качает она головой. — Может скорую вызвать лучше? — Нет! — Уильямс так резко и громко восклицает это, что у Миллер округляются глаза от неожиданности. А сердце Элли за секунду берет разгон до скорости света, как только над головой повисает вероятность больницы и анализов, где в её крови найдут целый список запрещенных веществ. — Я… Не хочу в больницу. Этим врачам только повод дай что-нибудь вколоть, а я не люблю иглы… — Бормочет она, сочиняя ответ на ходу. — Это обычное переутомление и проблемы с желудком. Утром мне будет уже лучше, я уверена. — Ну, хорошо, — кивает Сара. — Но, если завтра лучше на станет, я отвезу тебя в больницу, договорились? — Угу. Ей ничего не остаётся, кроме как согласиться. Остаток вечера Элли буквально горит заживо, лёжа в кровати, бредит, ловит самые настоящие галлюцинации, слышит голос Дины, даже что-то отвечает ей, а потом, когда капля трезвого разума напоминает ей, что Дины тут быть не может, она с неким стыдом надеется, что Сара этого не слышала. Как только светловолосая макушка Миллер показывается перед затуманенным взглядом, она собирает в кучу все силы, чтобы не выглядеть как умирающая от лихорадки. Когда Сара приносит ей в постель тарелку с заботливо приготовленным супом, она через силу давится им, делая вид, что это лучшее, что она ела в своей жизни, улыбается, старается вести себя естественно. На самом же деле вкуса еды она совершенно не чувствует, каждая съеденная ложка неприятно обжигает и саднит горло, с тем же успехом она могла бы пить кипяток и пытаться уловить в нем нотки высокой кухни. И эта пара минут, что она пихает в себя куриный бульон под пристальным надзором серо-зеленых глаз, для неё кажутся просто мучительной вечностью. Где-то на четвертой ложке, когда Элли кажется, что из неё сейчас снова фонтаном польется всё, что она успела выпить и съесть, она сдается и виновато говорит: — Прости, больше не могу. Я очень хочу спать. — Да, конечно, — кивает Сара, забирая из её рук тарелку. — Если что-то понадобится, зови меня. Я буду в зале, хорошо? — Спасибо, Сара. Конечно, ни о каком сне для неё и речи быть не может. Всю ночь она балансирует где-то на грани дрёма и бреда. Кожа горит так, что ей хочется ногтями содрать её с себя, лишь бы унять эту агонию, этот жар. Дина возвращается. Правда, выглядит она совсем иначе — нет той безобразной улыбки на лице, напротив, она смотрит так грустно, у неё красные заплаканные глаза, она поджимает губы и будто бы жалеет съёжившуюся под одеялом Элли, как если бы хоронила её заживо. И это почему-то моментально, по щелчку пальцев вынуждает Уильямс сорваться на рыдания, которые она глушит в подушку. Будь сейчас Дина рядом, она была бы готова пройти через этот ад, сгореть заживо, вытерпеть, чтобы быть в трезвом сознании каждую секунду, в которую будет ощущать на полную все прикосновения Дины, запомнит все их разговоры, каждое слово. Но какой в этом смысл, если она проходит через это одна? Чтобы продолжать страдать и мучаться и после того, как пройдет ломка? Чтобы продолжать оборачиваться назад и вспоминать, как было хорошо без таблеток, но с ощущением, что где-то там есть Дина, и она её ждёт, любит, хочет, думает о ней. Да, пусть тогда тоже было больно из-за того, что они не могли быть вместе, что вынуждены были скрываться, но у них было хоть что-то. А сейчас… Сейчас остаётся только вот это. Элли уже тянет руку к прикроватному столику, чтобы достать чёртову таблетку и проглотить её, прекратив это хотя бы на жалкие пару часов, но дверь в комнату осторожно распахивается, вынуждая её, скуля, рухнуть на подушки. В данный момент обеспокоенность Сары её до ужаса бесит. — Элли? — Шепчет она сквозь сумрак, в который уже погрузилась комната. — Плохо? Ты бормочешь. Вот блядь. Уже даже не замечает, что разговаривает, настолько потеряла связь с собственным телом. И сейчас ей не удаётся что-либо ответить, она мычит в ответ что-то нечленораздельное, потому что язык кажется совершенно чужим и неподвластным. — Тебе совсем не становится лучше, — её снова касаются чужие руки, но Элли ощущает это так, словно находится под наркозом, и все чувства притуплены. Точнее они просто заглушены скрежетом внутри её тела. — Вот, я принесла Тайленол. Нашла в аптечке. Уильямс хочется взвыть в потолок, что сейчас нуждается совсем в других таблетках. Наверное, хорошо, что у неё нет на это сил, и она просто покорно открывает рот в надежде, что Тайленол справится с этими симптомами хоть немного. И, как только Элли кажется, что Сара сейчас встанет и уйдет за дверь, и тогда она сразу же примет одну таблетку МДМА, и всё это закончится, Миллер обходит кровать вокруг и ложится рядом, прижимая к себе стонущую Уильямс, окончательно потерявшуюся в своём бреду. Осознанно она открывает глаза, когда комната уже наполнена дневным светом. Элли тянет руку к телефону, чтобы проверить время, и морщится от того, насколько все мышцы ноют, словно она вчера весь день провела на тренировке с тяжёлым весом. Когда она видит на экране телефона 10:46, подскакивает в кровати, позабыв про боль, так резко, что до одури пугает бедную Сару. — Элли! Тише, тише, это я, Сара, ты меня узнаешь? — Она смотрит Уильямс напуганными сонными глазами и хватает её за плечо, удерживая в кровати. Элли замирает, глядя на растрепанную блондинку как на сумасшедшую. — Конечно, узнаю, — кивает она. — С чего бы мне не узнать тебя, Сара? — Господи, слава Богу, — выдыхает Миллер, касаясь тыльной стороной ладони щеки Элли. — Ты почти всю ночь бредила. Называла меня то Диной, то Челси. Кажется, температура наконец немного спала. Элли хочется врезать себе по голове арматурой. Одному Богу известно, что она могла наплести, будучи в бреднях этой ночью. Она не помнит абсолютно ничего помимо горящей кожи и дикой боли. — Боже, прости, — стонет Уильямс, закрывая лицо руками. — Я столько проблем тебе доставила вчера. — Ночка была непростая, но, главное, что тебе лучше. В следующий раз я не стану вестись на твой развод и сразу вызову скорую, — качает головой Сара, отпуская Элли. — Прости, мне очень стыдно за эту ночь. Я… Отблагодарю тебя чуть позже, обещаю. А сейчас мне надо бежать на репетицию, я… проспала всё на свете, — тараторит она, хаотично бегая глазами по комнате. — Ты в таком состоянии пойдешь на репетицию? — В ужасе уточняет Сара, глядя на то, как Элли шатается, впервые встав на ноги. — Элли, ты же на ногах еле стоишь! Ты толком не спала! — Я не могу не идти, — машет она головой, натягивая носки и разыскивая по шкафам свои джинсы. — Через несколько дней отчётный концерт, я ещё ни разу не прогнала новую, песню, и вообще… Черт, да где эти джинсы! — Шипит она. — В стирке. — Блядь, — стонет Элли. Достаёт другие штаны, более широкие, которые носит крайне редко, натягивает их на свои длинные сильно исхудавшие ноги и замечает, что они едва ли на ней держатся, болтаясь в талии на пару тройку сантиметров. — Да блядь. Похуй. Спортивный топ, просторная футболка, волосы поправляет пальцами, не глядя, собирает их в небрежный пучок снизу. Сара за всем этим наблюдает с особым интересом и всё же спрашивает, махнув рукой на ноги Элли: — Ты же не пойдешь в этом? Ты за порог квартиры не успеешь выйти, как они с тебя свалятся. — У меня больше ничего нет, — коротко отвечает Уильямс, убегая в ванную. Умывается, чистит зубы, старается избегать собственного отражения в зеркале, ибо знает, что выглядит дерьмово. А по возвращении в комнату за рюкзаком замечает на кровати две пары черных узких джинс. — Примерь мои, размер должен подойти, — говорит Сара, протягивая ей стакан с мутной жидкостью. — Это от обезвоживания. И тебе сегодня обязательно надо поесть. — Ладно, — кивает Элли, делая глоток, и моментально кривится. Жижа на вкус ничем не лучше кошачьего дерьма. Почему лекарства от тошноты всегда такого вкуса, что желудок немедленно отзывается спазмом? Производители клин клином вышибают? Полностью выпить это она не может чисто физически и возвращает стакан Саре. Сразу же идёт рассматривать одолженные вещи и с удивлением замечает, что одни джинсы с большими дырками на коленях. — Да, не поверишь, я ношу не только платья и каблуки, — смеётся Сара, глядя на вопросительное лицо Уильямс. — Я бы глянула на это. Джинсы Сары тоже оказываются великоваты ей в обхвате ног, но куда лучше и удобнее, чем тот мешок, что сняла с себя Элли до этого. Она тысячи раз благодарит блондинку, скидывает в рюкзак свой блокнот, телефон, потуже шнурует кеды и выбегает из квартиры. Дневной свет ослепляет и вытягивает из неё жизненные силы, которые итак на исходе. Режим управления её организмом переходит на автопилот, она буквально тащит себя по улице мимо спешащих по своим делам людей. Голова болит, всё тело ноет. И ей многих усилий стоит игнорировать всё это. Дорога занимает около получаса. Уильямс буквально на бегу, расписывает в блокноте аккорды и схему перебора новой песни. Вырывает два листа — с текстом и аранжировкой и на подходе к репетиционной базе набирает один номер. — Алло? — Привет. Можем встретиться? Во втором коридоре у студии звукозаписи. — Хорошо. Когда она подходит к указанному месту, Адам уже ждёт её там, скучающе уткнувшись в телефон. Он поднимает глаза, лишь когда слышит приближающиеся шаги. — Привет, — уставшим голосом сипит Элли, подходя ближе. — Ого, — вскидывает он брови, взглянув на шатенку. — Выглядишь… Хреново. — Знаю, — кивает Уильямс, прислонившись лбом к стене и прикрыв глаза. Дорога отняла у неё буквально последние силы. На что существовать остаток дня пока неясно. — Я к тебе по делу. Только никто не должен узнать. — Я даже догадываюсь по какому, — кивает Адам. — Эл, я понимаю, как тебя сейчас хуёвит, но… — Опять ты про таблетки? — Гневно вспыхивает Элли. Хотя голос её звучит так устало и избито, что злости в нём и не слышно, скорее тихий шорох. — Я вообще по другому вопросу. И я не принимала. — Ну, то, что ты не принимала, я прекрасно вижу, — с некоторым сожалением подмечает парень. — Если тебе плохо также, как ты выглядишь… — Прорвёмся, — машет рукой Элли и лезет в карман джинсов, доставая исписанный лист. — Вот это, — говорит она, протягивая бумагу Адаму, — передай, пожалуйста, Челси. Но только ни за что не упоминай моего имени, ясно? — А что это? — Удивлённо вскидывает он брови. — Любовное письмо? Извинения? Попытка примирения? — Рецепт шарлотки, — язвит Элли. — Особо секретный. Он в нетерпении разворачивает сложенный вчетверо лист и пробегается глазами по криво написанным от руки строчкам. — Падший Ангел? Ты написала для Челси песню? Сама? За ночь? — Нет, отобрала у местного бомжа. — Даже при отходняках шутишь всё также ужасно, — бубнит Адам. — Но почему ты не отдашь ей сама песню? Это могло бы послужить поводом для примирения. Текст очень классный. Ты бы даже могла продать его и за хорошие деньги. — Чувак, чё ты доебался? — Закатывает глаза изрядно вымотанная Уильямс. — Ты можешь просто передать песню? Если нет, то я продам её и куплю дури на всю выручку, — говорит она, протягивая руку, чтобы забрать лист, который Адам резко отдёргивает, не позволяя отнять. — Нет-нет, я передам, — кивает он, убирая бумагу в карман своей джинсовки. — Только, если тебя нельзя упоминать, что мне сказать? Где я мог взять эту песню? — Не знаю, скажи, что сам написал или купил её на eBay. Придумай что-нибудь, ты же башковитый! — Размахивает руками Элли, полностью опираясь о стену, потому что сил не хватает даже на то, чтобы стоять. — Ну, или в крайнем случае, отдай Крису. Пусть скажет, что это он написал, порадует свою девушку. Одна мысль о том, как самодовольно Крис мог бы начать хвастаться Челси, что всю ночь не спал ради неё и писал эту песню, вызывает отвращение. В глубине души она искренне надеется, что Адам не выберет этот вариант. — Ты же понимаешь, что Челси сразу поймет, что это написала ты? — Уточняет Адам, заглядывая в зелёные глаза. — Твой стиль довольно узнаваем, Элли. Авторство не пропьёшь. — Это уже неважно. Главное, чтобы ей было с чем выступить. А, и ещё кое-что, — она достаёт второй сложенный лист бумаги и суёт его другу в руку, — сможешь подыграть ей на акустике? Я там написала аккорды, перебор простенький, разберёшься. Если что, могу скинуть аудиозапись. Парень опускает глаза в лист бумаги и поджимает губы с неким сожалением. — То есть из-за Челси и Криса ты разосралась со всеми друзьями, но всё-таки написала для неё песню, причем очень достойную? И даже готова отдать Крису, которого, на секундочку, вчера хотела размазать по полу ценой собственных рук, право на её авторство? — Он грустно усмехается и отводит взгляд в сторону. — Либо тебя правда так жёстко кроет из-за колёс, либо у тебя раздвоение личности, Эл. — Ну, полагаю, мы никогда не узнаем, какой из твоих диагнозов верен, — пожимает она плечами. — И чего ты ждёшь? Иди, отдай Челси песню. Ей ещё нужно успеть всё отрепетировать к концерту. Адам с шумным вздохом, словно собирается с силами, отталкивается от стены и делает несколько шагов в сторону выхода, но останавливается до того, как успевает отойти достаточно далеко и снова поворачивается лицом к Уильямс. Смотрит на неё так, словно сейчас снимет с себя последнюю рубашку и пожертвует её фонду помощи безнадежно сломленным и сгорающим от ломки. — Знаешь, хоть ты иногда и ведёшь себя как сучка, ты всё-таки хороший друг, — совершенно неожиданно для Элли говорит он. — И реально крутой автор песен, Эл. Если кто и достоин звёздной карьеры после этого сраного конкурса, то это ты. Я серьезно. Элли смотрит на него несколько секунд, будто бы пытается выискать подвох или скрытый сарказм в его словах, но Адам говорит совершенно искренне, даже улыбается ей. Наверное, было бы приятно слышать это, если бы она была способна испытывать позитивные эмоции в данный момент. — Не подлизывайся, — шуточно шипит в ответ Элли. — Неси песню давай. Гонец. Парень делает реверанс и напоследок изображает, как скачет прочь на воображаемом коне, оправдывая кличку от Уильямс. Интересно, будь он прав, Элли с той же частотой теряла бы людей в своем окружении?

***

В репетиционном зале Oceans Ate Alaska полным составом, за исключением одного гитариста, готовится к выходу на сцену с очередным прогоном песни. Адам выискивает Челси среди друзей и других участников конкурса и направляется прямиком к ней. Девушка, схватившись за голову, что-то пишет в тетради, несколько раз зачеркивает и, видимо, пытается подобрать новую рифму. — Челси? Можно тебя на пару слов? — Просит Адам, наклонившись к её уху. Конечно же, это выглядит чертовски подозрительно, потому что вот так, напрямую, эти двое почти никогда не коммуницировали, поэтому удивленные голубые глаза девушки становятся вполне естественной реакцией: — Меня? Крис, сидящий рядом, тоже смотрит вопросительно. Будь это не Адам, которого он знает, а кто-либо другой, парень уже, наверняка, быканул бы. С тех пор, как они с Челси сошлись его характер сильно изменился, он будто стал более собственническим — стоит кому-то подойти к Челси без его присутствия, и у него сразу же глаза начинают гореть от ревности. — Да, да, это важно, — кивает Адам и отходит в сторону, туда, где их точно никто не услышит. Особенно Крис. Она подходит к нему с некой осторожностью, словно боится услышать плохие новости, а Адам старается как можно быстрее, в моменте придумать, что именно ему сейчас сказать. Времени на правдоподобную ложь у него крайне мало. — Ну, в общем… Вот. Это для тебя, — он абсолютно неловко передает ей сложенный лист бумаги и просто молчит. Гениальный способ «ни в коем случае не говорить, от кого песня». Технически он просьбу выполнил — он ведь вообще ничего не сказал, но будь Уильямс рядом, она бы проехалась кулаком по его челюсти, а кулак у неё довольно тяжёлый, как он успел вчера заметить. — Что это? — Челси аккуратно разворачивает бумагу и пробегается глазами по строкам. — Это твоя песня. — Откуда? — Нуу… Купил на одном сайте. Это не дорого вышло. Крис говорил, что у тебя нет песни, и ты переживаешь, вот я и… — Адам, зачем ты врешь? — Перебивает его Челси. — Это Элли написала. Это её почерк. И её стиль. Я читаю это и буквально слышу её голос. — Бляха, — вздыхает обречено Адам. Все девчонки Шерлоки? Или он настолько плох во лжи? Стоило бы переписать текст своей рукой, он даже не подумал об этом. — Я знал, что из этого ничего не выйдет. Слушай, — он наклоняется ближе к Челси, чтобы никто не мог ничего услышать, — Элли с меня три шкуры спустит, если узнает, что я не прикрыл её задницу. Она клятву с меня взяла, чтобы я не говорил тебе, что она написала для тебя эту песню вчера. — Она написала её специально для меня? — Ещё больше округляет глаза Челси. — С нуля? — Да блядь! — Шипит парень. — Всё, Челси, никаких больше вопросов, ладно? Пожалуйста. Уильямс меня прибьёт. Ты просто возьми эту песню, хорошо? И не говори никому, чья она. И насчет аккомпанемента не переживай, я тебе подыграю на гитаре. Элли и об этом позаботилась. — Но… Зачем ей это? — С искренним недопониманием спрашивает девушка. — Я же… Мы же с ней не общаемся… Она виновато опускает глаза в пол, и голос её с каждым словом становится всё тише, всё менее чётким. — Ну, как видишь, даже это не мешает ей заботиться о тебе, — это должно было прозвучать ободряюще, но больше оказалось похоже на упрёк. Адам делает себе мысленную пометочку: «Не пытаться помогать друзьям, будучи на отходняках». — И на самом деле она очень переживает, — предпринимает он вторую попытку. — Как бы ни старалась изображать из себя деловую задницу, которой всё нипочём, эта ваша ссора на неё сильно давит. Иначе она бы не стала тратить целый день на написание песни для тебя, вместо того, чтобы репетировать свою. В конце концов, ей прямо в лоб сказали, что для неё этот отчётник решающий. — Что?! — Почти во весь голос восклицает Челси. — У Элли проблемы с конкурсом? — Сука, да что у меня сегодня за длинный язык такой, — хнычет Адам, потирая переносицу. Поправка. НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ И НЕ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ не помогать друзьям, будучи на отходняках. — У неё проблемы с Софи. С первого же дня, — объясняет Адам. — И, видимо, бабку так взбесило, что успех Уильямс происходит сам собой, базируясь на пропаганде лесбийства, а не на сраном конкурсе, в который вбухана куча денег, что Элли поставили условие: если на отчётном она допустит малейшую ошибку или выступит недостаточно хорошо, Софи от неё избавится. — Но Элли одна из самых талантливых участниц, — хмурится Челси. — И она единственная, о ком то и дело что-то пишут в интернете, Софи могла бы использовать это в свою пользу. — Ты это знаешь. Я это знаю. Но давай будем честными, Эл тут много кому поперек горла встала, особенно после успешного выступления в Нью-Йорке. Каждый из участников жопу собственную был бы готов продать ради такой возможности. — Я и не знала всего этого, — Челси снова опускает глаза в криво исписанный лист и поджимает губы так, словно сдерживает слезы. — Наверное, ей сейчас очень тяжело. — Я бы сказал насколько, но я уже итак достаточно тут наболтал… Прошу, пообещай, что никому ничего не расскажешь? — Умоляюще просит он. — Пообещаю, если ты скажешь мне, что произошло вчера. — Вчера? Адам буквально чувствует, как Челси по крупицам вытягивает из него ту информацию, которую явно стоило бы держать за зубами. Они с Элли выбрали неподходящий момент для выяснения отношений через его посредничество. — Адам, ещё от одной правды хуже никому не станет, — уверяет его Челси. — Я услышала вчера какой-то шум, пришла туда, где столпилась куча людей, и я никак не ожидала, что увижу в эпицентре событий вас. Крис был такой злой, а ты держал Элли, словно… Словно преступницу! — Возмущённо шепчет она. — Что случилось? — Сгорел сарай гори и хата, да? — Хмыкает Адам. — Крис с Элли вчера… Немного повздорили. Он явно ляпнул лишнего, а Эл… ну, она просто психанула и кинулась на него. Мы её остановили. — Элли хотела ударить Криса? — С ужасом переспрашивает Челси. У неё на лице написано, что она не верит в услышанное, что Элли, которую она знает, не способна на физическое насилие. — Я понимаю, что в твоей голове Элли возможно выглядит иначе, — кивает Адам. — Она твоя подруга или была ей, уж не знаю, что у вас там творится. Она всегда была заботлива, спокойна, сдержанна, но… Зная, что происходит с детьми в детских домах, я бы предположил, что такая её реакция вполне естественна. Такие люди как она привыкают с детства защищаться кулаками, потому что это язык улиц. Так что я не могу её винить за этот поступок, — пожимает он плечами. — Крис сам нарвался. Он не фильтранул вовремя базар, а у Эл сейчас такой период, что она немного в эмоциональном раздрае, понимаешь? Они просто сцепились не в том настроении, не в том месте и не в то время. На её месте я бы, наверное, и сам ему вмазал. — Что такого он ей сказал? — Слушай, там было много всего, — отмахивается Адам. — Я вчера был уставший, а ситуация накалилась за считанные секунды, так что я толком не помню деталей. Это уже и неважно. Всё, что ты можешь сделать сейчас — это взять эту песню, репетировать день и ночь и выступить с ней на сцене так, чтобы сама Уильямс разревелась от мурашек, понимаешь? И уж потом ты сможешь использовать это как предлог для примирения, просто сказать ей спасибо, обнять… я не знаю, как вы, девчонки, обычно миритесь. — Думаю, мне стоит с ней поговорить. Челси расправляет плечи и решительно вскидывает подбородок так, словно прямо сейчас побежит выискивать Уильямс, чтобы разрешить конфликт. И одна мысль о том, что Купер может насесть на Элли с выяснением отношений и серьезными разговорами в самый разгар ломки, когда одно неверное слово или звук способны повернуть в голове тумблер, отключающий мышление, до ужаса пугает Адама. Перед глазами тут же возникает воспоминание о том, какой он увидел Элли сегодня — бледная, измученная, с испариной на лбу, с дрожащими руками, еле разговаривает, еле стоит, двигается как в замедленной съёмке. Нет, Челси этого явно не стоит видеть. — Давно пора, но… Лучше всё-таки после отчётного. Сейчас вам обеим нужно подготовиться к выступлению и не забивать голову ничем, кроме этого. Думаю, к концерту она уже должна немного оклематься, — тихо добавляет Адам, надеясь, что Челси не слышит. — Оклематься? Она болеет? Сегодня явно не его день. — Что-то типа того, — коротко кивает Адам. — Дай ей немного времени, ладно? Сейчас ей точно лишние эмоции ни к чему, да и… в таком состоянии она навряд ли способна трезво воспринять ваш разговор. — Адам, ты меня пугаешь. Это что-то серьезное? — Она справится, я уверен. Эл сильная. Вот только правда в том, что даже самый выносливый и сильный человек превращается в беспомощный носитель яда, когда вещества парализуют и берут под контроль его мозг. Адам проклинает тот день, когда посреди ночи принял звонок от Уильямс, когда разрешил ей употребить, буквально научил нюхать. Хороший друг, ничего не скажешь. Он фактически вручил ей пистолет с патронами и дал руководство по медленному самоубийству. Поверил девчонке с безумными глазами, что она способна контролировать себя. А теперь что? Он день за днём наблюдает за тем, как Элли делает шаги навстречу пропасти и каждый из них шире предыдущего, что более стремительно приближает её к моменту, когда сорвётся вниз. А из этой глубокой ямы выбраться может далеко не каждый. Ему хорошо знакомо то, как проявляется зависимость. Даже для наркомана-новичка резкий отказ от веществ на пару дней может обернуться жуткой психологической и физической пыткой. А, если Элли не преувеличивала о том, сколько всего успела попробовать в Нью-Йорке за такой короткий срок, то ближайшие несколько дней для неё бесповоротно будут адом. И навряд ли она в самом деле умудрится пережить его без веществ. Она просто ещё не понимает, с чем ей предстоит столкнуться. Удивительно, что она эту ночь пережила без опиатов, даже нашла в себе силы прийти на репетицию, пусть и выглядит так, словно в любой момент откинется. Эта девчонка либо на всю голову отбитая, либо настолько сильная, что в самом деле способна сдержать слово и пойти наперекор зависимости вот так, по щелчку пальцев. Во второй вариант Адам искренне хочет верить, но нутро подсказывает ему, что эта худая девчушка сломается с громким треском намного быстрее, чем он успеет её остановить.