Forbidden Desire | Ashes

День первый

Элли сидит прямо на мокром асфальте за зданием многоквартирного дома, из которого ушла прошлой ночью, ранив Сару сильнее, чем когда-либо. Длинные грязные пальцы зажимают последнюю тлеющую сигарету. Глаза нервно бегают из стороны в сторону, испуганно глядя на нереалистичные коробки домов, на пластиковых человечков, быстро перемещающихся по узким переходам. Её словно здесь нет. Мира нет, как и его обитателей. Это просто сюрреалистическая выдумка, чья-то поломанная игрушка, забытая на пыльном чердаке, и Элли — самая неприметная часть этой конструкции. Её давит и глушит паника. Вдруг откуда-то берётся неподдельный страх и самая настоящая уверенность в том, что каждый прохожий видит в ней ничто иное, как грязную бездомную наркоманку, потерявшую всё в обычных попытках заглушить боль. А к моменту, когда она вертит в руках тлеющий окурок закончившейся сигареты, она готова поклясться, что видит на другом конце улицы полицейскую машину, копы внутри которой пристально наблюдают за ней в ожидании какого-либо действия, послужившего сигналом для ареста. Элли срывается с места, расталкивая прохожих. Их тела ощущаются почему то жутко твёрдыми, словно они и правда сделаны из пластика, и ни один из них не двигается — все наоборот замирают на своих местах, поэтому она вынуждена обходить их, убегая в неизвестном направлении. Она путается в собственных ногах, несколько раз спотыкается и почти летит носом в асфальт, но в последнюю секунду выгибается дугой и всё же удерживает равновесие. Шаг за шагом, одно пластиковое тело за другим, у людей нет лиц, и Элли в ужасе закрывает глаза руками, когда замечает это. Она уверена, что слышит вой сирен. Это за ней. Копы дождались своего часа, и сейчас ей скрутят руки и посадят за грязную решетку, где нет ничего, кроме бетона, холода и грязной дырки в полу, в которую ей придётся мочиться. И она снова бежит, задыхаясь от нехватки сил, хватаясь за голову, чтобы заглушить этот звук полицейской сирены, и в итоге падает на какую-то изогнутую поверхность, сильно зажмурившись. Ей не сбежать, её все равно поймают. И словно в подтверждение этому она слышит где-то над собой собственное имя, сказанное запыхавшимся голосом. — Просто заберите меня. Заберите, — не открывая глаз, хлюпает Уильямс и протягивает руки запястьями вверх, ожидая почувствовать на них холодный металл. Но чувствует тёплое мягкое прикосновение. — Элли, что же с тобой происходит? Этот голос словно на секунду возвращает реальность на своё законное место, позволяя Элли открыть глаза. Мир вокруг встревоженного лица Сары будто бы рассыпается как песчаная фигурка на ветру, высокие дома постепенно исчезают и на их месте одно за другим вырастает дерево. Ей даётся около 30 секунд на то, чтобы несколько раз поморгать и осознать, что она каким-то образом оказалась в парке, и все те пластиковые люди без лиц, которых она пыталась растолкать — это были стволы деревьев, а полиции здесь и подавно нет. — Кажется, я схожу с ума, — тихо заключает Уильямс. — Это всё та дрянь. Да, это точно она. Что ещё могли мне подсунуть сраные героинщики? Это точно не Окси, — качает она головой с видом эксперта. — Какая-то дрянь, да, дрянь, — бесконтрольно шепчет Элли. Сара шумно вздыхает, выпрямляется и, по ощущениям, целую вечность изучает небо или кроны деревьев, глядя вверх. Элли, сознание которой постепенно начинает отличать галлюцинации от реальности, когда его к этому принуждают, оглядывает девушку перед собой. Сара в черной спортивной форме, её волосы собраны в низкий растрепанный хвост. — Ты же настоящая? — жалобно спрашивает Элли, присматриваясь к Миллер. Ответа она не получает. Или же не успевает его услышать, потому что окружающий мир вдруг постепенно затягивается, словно в какую-то воронку, становится тёмным и снова неразборчивым. Очертания лица Сары всё ещё стоят перед глазами, только вот теперь они выглядят так, словно её изобразил на холсте неумелый художник — грубые пятна краски формируют её лицо расплывчато, криво, с неправильно переданными тенями; её губы расплываются, когда она открывает рот, чтобы что-то сказать, и стекают к груди, словно растопленное масло; а глаза и вовсе темнеют, превращаясь в два пугающих тёмных шарика, как если бы глазницы были совсем пустыми. Элли снова закрывает глаза, отворачиваясь, и начинает тихо шептать самой себе: — Это всё нереально. Это нереально, нет. Просто галлюцинации, просто выдумка. И это только начало.

День второй

Она подскакивает в кровати, когда чувствует, как тысячи насекомых ползают по её коже, пытаясь прогрызть себе путь к внутренним органам. Хаотично хлещет себя руками по всему телу, отгоняя от себя этих живых существ, кричит, изворачивается на месте, когда её движения вдруг сковывают чужие объятия. — Элли! Элли, всё хорошо! Всё хорошо, ты дома, я рядом. Ей требуется около минуты, чтобы перестать биться и кричать, осознать наконец-то, что никаких насекомых на её теле нет, что всё это очередная галлюцинация, и она действительно в безопасности. Элли замирает, позволяя Саре разомкнуть руки, и оседает на пол. — Прости, — хрипит она сквозь шумное рваное дыхание. — Это всё как там… В лесу. Где пластиковые лица. — В каком лесу, Элли? — сонным уставшим голосом спрашивает Миллер, опускаясь рядом с ней на пол. — Ты была картиной, — бормочет Уильямс, — и твои глаза были такими пустыми, черными, рот плавился. И эти чёртовы деревья. Повсюду, понимаешь? Наверное, пауки пришли оттуда, из леса, — она хаотично осматривает пространство вокруг и, когда понимает, что находится в своей комнате в квартире Сары, задаёт, как ей кажется, совершенно логичный вопрос: — А как давно ты начала бегать в парке? Элли выжидающе, совершенно серьезно смотрит на Миллер, которая почему-то поглаживает её по волосам и плачет. Плачет бесконтрольно, почти рыдает в голос, и звуки её всхлипов эхом отдаются в голове Уильямс.

День третий

— Боже мой, как же вкусно пахнет! Элли чувствует, как сзади её обнимают тонкие теплые руки, и блаженно прикрывает глаза. — Ставь тарелки, у меня всё готово. Сара тянется за посудой, подаёт ей по очереди тарелки одну за одной, и Уильямс с улыбкой наполняет их. Первую, вторую, третью… Шестую, седьмую. Тарелки не заканчиваются. — Сара, а зачем так много тарелок? У нас будут гости? — Элли хмурится, пытаясь повернуться к Миллер, но чувствует, что её движения скованы, она не может шелохнуться, ведь чужие руки всё ещё обнимают её сзади. Только вот это не руки Сары, да и объятиями это становится сложно назвать, ведь они начинают всё сильнее давить на рёбра, будто пытаются снова их сломать. — Ты уже забыла меня, Элли? Уильямс замирает, вцепившись обеими руками в кухонную столешницу, стоит так несколько секунд, а затем в панике пытается отнять от себя руки, которые уже постепенно лишают её возможности дышать и давят на кости так, что те трещат внутри. — Отпусти меня! Отпусти, Дина! Больно! — Это не я держу тебя, Элли, — шепчет она ей в ухо, и, опустив взгляд, Уильямс замечает собственные руки поверх тонких смуглых, на которых её пальцы уже оставили десятки синяков, насильно прижимая к себе. Она моментально отпускает руки, делает жадный вдох и пытается обернуться через спину, чтобы заглянуть в глаза Дины, но пол вдруг уходит из-под ног, и она падает плашмя на спину, выбивая из лёгких весь воздух, жалобно размахивая руками, чтобы привлечь хоть чьё-то внимание. — Тебе нужна помощь, Элли? Она хаотично кивает, указывая на свою шею, не прекращая попыток вдохнуть кислород, но ей словно перекрыли горло. — Тяжело, когда душат, да? — спрашивает чей-то тонкий голос, и Уильямс узнает в обрамлении черных волос карие глаза Паппи. — Именно так ощущается твоё присутствие в чьей-либо жизни, — улыбается она, отнимая ладонь от шеи Элли, и та немедленно делает жадный вдох, кашляя и хрипя. Кислород врывается в лёгкие болезненно, словно сгусток углекислого газа, поражающий все внутренние органы. Элли хочется в голос закричать, но ничего не получается. Картинка перед глазами снова пляшет, будто её мир переворачивают с ног на голову и крутят как в стиральной машине. Всего сотня тошнотворных оборотов, и вот она сидит за длинным обеденным столом, где на неё направлены десятки разочарованных взглядов. Элли пробегается по глазам людей, которых когда-то любила и оберегала, и они любили её в ответ, а теперь смотрят с ненавистью. Перед каждым из них стоит наполненная тарелка, только вот вместо аппетитного блюда, там какое-то чёрное варево, похоже на мазут. С самого дальнего угла стола встаёт миниатюрная брюнетка, держа в руках свою тарелку, и подходит прямо к Элли. — Я научила тебя любить, а ты плюнула мне в душу, — с ядовитой улыбкой говорит Кэт, зачерпнув ложкой содержимое тарелки, где посреди жижи Уильямс видит десятки живых червей. Кэт тянет ложку к её рту, и Элли начинает дёргаться на месте, пытаясь отмахнуться, только вот тело совсем не слушается — оно не шевелится, а губы сами открываются, заглатывая то, что Кэт пихает ей прямо в глотку. — Ты обещала, что мы всегда будем подругами. Когда ты звонила в последний раз? — спрашивает Райли, следом за Кэт засовывая свою ложку в рот Уильямс. — Я сделал для тебя всё, что мог, а ты уехала и бросила меня. Прямо как моя дочь, — Джоэл. — Я хотела сделать тебя своей музой, а ты стала моим глубочайшим разочарованием, и упала на самое дно, обвинив во всём меня, — Дина. — Я показала тебе, как можно избавиться от боли, а ты унизила меня и моих друзей, — Саша. — Я открыла тебе сердце, а ты оттолкнула меня, — Челси. — Я хотел быть твоим другом и пытался помочь, а ты использовала меня как щенка на побегушках, — Адам. — Я научила тебя быть настоящей, а ты видела во мне только безмозглую куклу, — Паппи. — Я всего лишь выживала, как могла, а ты воспользовалась мной самым грязным способом, — Валери. — Я просто устала пытаться спасать тебя, — горько шепчет Сара. Когда Элли уже не способна видеть и слышать, когда вся её кожа покрыта черной жидкостью, а черви путаются в одежде и волосах, она видит последний силуэт перед собой — саму себя. Ту Элли, которую она так давно не видела в отражении. Её короткие волосы собраны в аккуратный низкий пучок, они отливают рыжиной так, будто за ней прячется солнце. И, глядя на неё сейчас, Уильямс вдруг с удивлением подмечает то, какая у неё добрая улыбка, как забавно морщится небольшой аккуратный нос, и на нём собираются темные веснушки, как её зелёные яркие глаза поблёскивают, будто в них купаются звёзды. А потом она вдруг кривится от отвращения, оглядывая то, что видит перед собой — вымазанную в черном мазуте исхудавшую девушку, и с болью в голосе спрашивает: — Зачем ты убила меня? Элли в ответ лишь истошно кричит.

День четвертый

Время исчезает. Растворяется в нескончаемом безумии, боли, панике и страхе. Всё, что было прежде, кажется лёгкой прогулкой по нагретым солнцем камням, которые немного обжигают ступни, но не причиняют особо сильной боли, это можно сравнить с небольшим дискомфортом. Настоящая боль приходит именно в этот день. Все четверо суток Элли не спит, только периодически отключается от реальности, теряя рассудок в своих ужасающих галлюцинациях. Она исцарапывает собственные руки в бреду, несколько раз тянется к колким предметам, пытаясь причинить себе физическую боль, чтобы проверить, способно ли хоть что-то привести её в трезвое сознание, или убить себя, чтобы прекратить это хождение по своему персональному аду. Она не разговаривает. Выдаёт лишь бессвязные слова, едва разборчивые, и много кричит, то ли от боли, то ли от страха, то ли от ненависти. Сара остаётся рядом и всеми силами пытается помочь, хотя, кажется, сама не верит в то, что это возможно, судя по состоянию Уильямс. Она несколько раз пытается предложить ей поехать в больницу, рассказывает, что нашла клинику, где ей смогут помочь, обещает, что всё будет хорошо, но очень быстро понимает, что сознание Элли где-то далеко, и она не воспринимает ничего из услышанного. Везти её куда-либо в таком состоянии просто напросто опасно для них обеих, ведь каждая следующая минута для Сары превращается в страх ожидания — успокоится Элли, замерев без действия, или же снова истерично забьётся в конвульсиях. Поэтому она принимает решение переждать бурю, пережить худшее, чтобы быть способной помочь. Она ошибается, ведь худшее, оказывается, ещё и близко не наступило. Примерно с четырёх утра Элли полностью теряет контроль над своим телом и рассудком. Она хаотично подёргивается от боли, заламывает свои пальцы так, будто стремится вырвать их с корнем, и буквально бьётся головой об стену, умоляя выпустить её и немедленно дать что-нибудь принять. Сара прилагает все свои усилия, чтобы усмирить Уильямс, даже пытается связать ей руки, чтобы она прекратила вредить самой себе, и в этой неравносильной борьбе она получает случайную болезненную пощечину большой ладони по лицу. Элли даже не замечает этого, только вскакивает на ноги, почувствовав, что хватка чужих рук ослабла, и вылетает из комнаты. — Элли! Нет! Прошу, приди в себя! — Сара хватается за её руки, пытаясь остановить, тянет на себя, кричит ей прямо в ухо до срыва голоса. — Останови это! Я горю! Элли не слышит своего голоса, не видит лица Сары, весь окружающий мир перестаёт существовать, остаётся только эта боль. И сейчас она действительно готова пойти на всё, лишь бы остановить это. — Отпусти меня или убей, — ревя, просит Уильямс. — Умоляю, пожалуйста! Истерика сменяется бессилием, следом приходит агрессия, потом сожаление и слезы. И так по кругу. Какие-то пара часов превращаются в настоящий ад, когда ты заперт в одном пространстве с непредсказуемым обезумевшим человеком, забывшим самого себя. — Я хочу умереть, — хрипит Элли, плача, и вцепляется кулаками в собственные волосы, пытаясь вырвать их с корнем. Её выворачивает наизнанку, прямо на одежду и на Сару, и она без сил падает на колени, ползая в собственной рвоте, продолжая просить убить её. А уже через несколько минут она смирно сидит в ванной, позволяя Саре отмыть свою горящую кожу от неприятного запаха и выделений своего желудка. — Всё закончится, всё снова станет хорошо, я тебе обещаю, — приговаривает Миллер, едва сдерживая слезы. Она заворачивает Элли в полотенце, одевает как ребёнка, пока та еле стоит на ногах, укладывает в кровать и прижимает к себе, нашёптывая что-то вроде молитвы. Уильямс вроде бы отключается на жалкие 15 минут, провалившись в сон или в очередную пугающую бездну из кошмаров, и Саре удаётся немного выдохнуть в надежде, что самое сложное позади, ей становится легче… Только вот просыпается Элли уже совершенно другим человеком. Сара слышит сквозь дремоту шорох в квартире и тут же распахивает глаза. Элли, игнорируя её присутствие, вырывает из розеток и стен все провода, что видит, хватает ноутбук Миллер и складывает всё в большую сумку. — Эй, что ты делаешь? — Сара подлетает к ней, хватая за руки и пытается заглянуть в глаза, в которых от человека не остаётся ровным счётом ничего. — Мне надо, — отмахивается Элли, лениво отталкивая девушку от себя. — Это мои вещи, Элли, что ты творишь? — Миллер хватается за сумку, набитую техникой и драгоценностями, и тянет её на себя, за что тут же получает по рукам с криком: — Отдай! — Элли, ты что собралась продать мои вещи ради дозы? — в ужасе округляет глаза Сара, оглядывая кого-то столь чужого перед собой. — Мне надо, — снова хрипя, повторяет Уильямс чужим голосом и уже более угрожающе повторяет: — Отдай. — Нет, — машет головой Сара. Элли молча, без эмоций, словно робот, разворачивается и возвращается в свою комнату, где достаёт из-под кровати плотный изогнутый чехол с гитарой. — Ты… Это же гитара, которую тебе подарил папа! Что ты делаешь?! — Сара бросается к ней, пытаясь вырвать из рук дорогой инструмент, но её лишь грубо отталкивают в сторону. — Это моё! — по-детски кричит Уильямс, уходя прочь. — Элли, одумайся, что ты делаешь! — кричит ей вслед Миллер. — Ты же не простишь себе этого! Пожалуйста, не нужно, — умоляет она. — Это же папа. Джоэл, помнишь? Уильямс замирает на месте, глядя на инструмент в своих руках, и её лицо искажается так, словно она сейчас расплачется, правда слезы так и не стекают по её щекам. — Пожалуйста, остановись. У тебя всё получится, посмотри, какая ты молодец, — вкрадчиво говорит Сара, аккуратно забирая из цепких рук чехол с гитарой, который она оставляет в сторону. — Держись, Элли, прошу. — Ты… — хрипит Элли, глядя на неё. Сара улыбается, всеми силами выжимая из себя эту стойкость, чтобы Уильямс поверила ей, что всё хорошо, и нет ничего такого в том, что она разворотила пол квартиры, нет ничего плохого в том, что Миллер отказалась от собственной жизни в пользу этой разрушенной девочки, всё это пустяки. Главное, что, пока она в этой квартире, с ней, всё хорошо. Однако… Элли в это не верит. — Ты достала меня! — вопит она, толкая Сару с такой силой, что та от неожиданности теряет равновесие и пятится назад, врезаясь спиной в кухонную столешницу. — Ненавижу тебя! Ты все портишь! Отвали! Отвали!!! Отпусти меня! Сара не успевает ничего понять, она в страхе вжимается в кухонную столешницу и прикрывает лицо руками, когда видит в воздухе замахивающуюся на неё ладонь. Миллер осторожно поднимает взгляд на Элли и замечает, как у той в ужасе расширяются глаза, словно она впервые за эти показавшиеся вечностью минуты пришла в себя и осознала, что делает. — Сара… — тихо шепчет она, отступая на шаг назад. — Нет, нет, нет, нет, — мотая головой, повторяет Элли. — Я… я монстр, я… — Элли! — Сара не успевает выпрямиться и остановить её, не успевает даже осознать происходящее, когда дверь за Уильямс с грохотом закрывается, оставляя её одну в раскуроченной квартире. Сара встаёт на колени прямо посреди кухни и обреченно кричит из последних сил, пока её слезы падают на белоснежный кафель.

***

Такого презрения к себе Элли ещё никогда не испытывала прежде. Испуганное лицо Сары застывает перед глазами, её крик, эхом разносившийся по коридору, стучит в ушах. Она клянётся себе, что больше никогда не позволит никому и ничему так её напугать. Ни за что в жизни она больше не станет для неё такой помехой, таким кошмаром. Она больше ни для кого не должна быть этим ужасом, монстром, которого своими руками вырастила внутри и позволила захватить своё тело и свой разум. Её глаза цепляются за высокие дома, она невольно прикидывает, какого было бы шагнуть в пропасть с одного из этих зданий, чтобы закончить всё раз и навсегда. Её существование потеряло какой-либо смысл. Она стала такой никчёмной, пустой. Предала каждого, кто ей доверял, даже саму себя. Элли Уильямс давно мертва внутри, и это тело уже явно принадлежит кому-то чужому. И, если это правда конец, то скрасить последние минуты перед непроглядной тьмой поможет заветная таблетка, которая подарит хотя бы несколько мгновений счастья и позволит навсегда закрыть глаза и сделать тот самый шаг. Она стоит у двери в квартиру, где, казалось бы, не так давно пробовала вещества всего во второй раз. Тогда они дарили незабываемое чувство лёгкости, счастья и эйфории. Сейчас же они стали источником жизни, без которых невозможно прожить и дня. Как быстро приблизится тот самый кусок бетона, если шагнуть в пропасть с высоты? Она опирается о стену рукой, потому что иначе не может стоять на ногах ровно. Стены кружатся, пол будто бы вибрирует, и каждую косточку в теле ломит и выкручивает. Ещё немного. Осталось потерпеть всего ничего. Стук в дверь. Долгие секунды ожидания, и вот она открывается. — Элли! — Джеймс стоит на пороге и радостно улыбается, сразу же узнав незванную гостью. — А мы тут как раз все в сборе, заходи, — кивает он. — Адам здесь? — тихо спрашивает она, шмыгая носом, и стыдливо отводит глаза, когда замечает, как взгляд парня с счастливого сменяется на хмурый. — Мне... нужен Адам. — Адам! — кричит Джеймс через плечо. — Тут это… Эл пришла. — Элли здесь? — слышится мягкий голос Челси, и Уильямс до боли закусывает губу в надежде, что она не выйдет из квартиры и не увидит её такой. Адам подходит к двери и в исступлении замирает. — Мы… наедине поговорим, ладно? — просит он Джеймса, передавая ему свою банку пива, и выходит в коридор, закрывая дверь в квартиру, где слышатся радостные разговоры. — Адам, — почти со стоном умоляет Элли, — я знаю, что я сейчас… в общем… мне очень нужны таблетки, правда. Хотя бы чуть-чуть. Прошу. Это в последний раз. — Элли, что с тобой стало… Адам не спрашивает, скорее констатирует факт. Если прежде Элли считала его взгляд в свой адрес осуждающим, то явно ошибалась. Сейчас, именно в данную секунду он смотрит на неё так, как никогда ещё не смотрел. — Прошу, я схожу с ума, это невыносимо, — Уильямс тянет к нему свои тонкие руки, но Адам отшатывается так, словно она испачкана в том самом черном мазуте, которым давилась в одном из своих кошмаров. — Помнишь, что я сказал тебе в тот вечер, когда ты приехала ночью? — спрашивает он, уничтожая последнюю надежду Элли. — Ты, глядя мне в глаза, сотни раз клялась, что не подсядешь, что у тебя всё под контролем. Что случилось? Где та, кто обещал мне всё это? — Давно мертва, видимо, — хмыкает Уильямс. — Я не врал, Элли, — качает головой Адам. — Когда сказал, что это будет конец, я не врал. Посмотри на себя, ты уже перешла черту. — Я тебе омерзительна, я понимаю, — кивает она. — Поверь, самой себе я омерзительна не менее. Мне нужно лишь в последний раз… — Твой последний раз должен был быть первым, — прерывает её Адам. — Сейчас ты просто ищешь отговорки, которые позволят тебе принять снова и снова. Ты не остановишься, уже поздно. Думаешь, я сам не проходил через это? — Я пытаюсь, — шепчет Элли, вытирая слезы. — Нет, не пытаешься. Ты просто делаешь то, что делала всегда — отравляешь себя и отталкиваешь всех, кто пытался тебе помочь. Теперь уже некому бросать тебе спасательные круги, Элли. Мне жаль, я думал, ты лучше этого, — он хватается за ручку двери, и Уильямс в страхе хватается за его руку, отрывисто вскрикивая: — Прошу! Ты всё равно уже поставил на мне крест. Так дай мне хотя бы уйти без боли. — Я не стану твоим пособником к самоуничтожению. Больше нет, — рычит он, вырывая свою руку из её хватки. — Уходи, Эл. Не позорься. Не пугай Челси. Она итак слишком много пустых слез из-за тебя пролила. Он хлопает дверью перед её носом, обрывая последнюю нить человечности, которая теплилась внутри Элли. Вот и всё. Теперь это точно конец, за которым нет ни-че-го. Она бредёт по ночной холодной улице, поскуливая от боли; садится на первую попавшуюся скамейку, обхватывая руками собственное худое тело, ставшее таким неузнаваемым. Засовывает руки в карманы джинсовки, пытаясь согреться, хоть и понимает, что этот озноб убрать сможет лишь волшебная таблетка. Пальцы натыкаются на маленькую карточку, на которой она невидящими глазами разглядывает записанный адрес. Осознание происходящего отключается вместе с рассудком, снова уступая место ломке и одному единственному желанию — принять. У неё всё ещё есть шанс лишиться боли. В указанном месте оказывается небольшое двухэтажное здание, похожее на старый недействующий мотель. Несколько людей стоят снаружи, потягивая, судя по запаху, травку. Элли обходит их стороной и тянет на себя одну из самых приметных дверей, похожих на главный вход. Не ошибается. За стойкой, похожей на ресепшн, сидит молодая девушка в узком коротком платье и без тени улыбки и какого-либо дружелюбия спрашивает: — Чего тебе? — А… мне… — Элли переминается с ноги на ногу, сильнее кутаясь в джинсовку, будто бы пытается спрятаться в ней. — Мне нужен Шейд. Девчушка пробегается по ней оценивающим взглядом, выгнув бровь, и командует: — Ну, пошли. На ней высоченные каблуки на платформе, на которых она непонятно как ходит, платье столь короткое, что Элли видит линию её задницы и, конечно же, сетчатые чулки. Будь в более вменяемом состоянии, обязательно бы фыркнула про себя, насколько это вульгарно и некрасиво, сейчас же ей наплевать. Она еле держит себя на ногах и в более менее трезвом сознании, пока девушка заходит в одну из комнат и сообщает: — К папочке пришли. Девушка. Видимо, получив в ответ одобрение, она кивает Элли, приглашая войти внутрь, а сама удаляется, возвращаясь на своё рабочее место. Уильямс робко заглядывает внутрь, оглядывая обстановку внутри, и сразу же замечает Шейда, вальяжно устроившегося на широком кожаном диване. — Честно говоря, я ждал тебя намного раньше. Но я рад, что ты пришла, куколка, — улыбается он, жестом подзывая Элли подойти поближе. — Я… Здрасьте, — хрипит она, с опаской оглядываясь на других мужчин и девушек присутствующих в комнате, которые на неё толком не обращают внимания. — Ух, как я погляжу, тебе сейчас очень херово, — хмурится Шейд, глядя на Элли. — Хочешь присесть? — хлопает он по поверхности дивана рядом с собой. Уильямс, будто тряпичная кукла, медленно кивает и практически падает на диван рядом с ним, выпуская шумный выдох. — Ломка это настоящий ад, правда? — приговаривает мужчина, придвигаясь ближе к ней. Элли молча кивает. — Зачем же ты пришла? — Мне… нужно что-нибудь, — еле шевеля языком, бормочет она. — Только… у меня совсем нет… денег. — Как же тогда ты будешь платить за товар? — смеётся Шейд. — Пойми, у меня тут не благотворительная лавочка. — Да, я знаю, — кивает Элли. — Я принесу завтра… обещаю, принесу. — Допустим, — лилейным тоном говорит Шейд, заправляя за ухо Уильямс потускневшую каштановую прядь волос. — А чего ты хочешь? — Окси или Кетамин. — Брось, я не балуюсь такой ерундой, — улыбается он. — Пробовала когда-нибудь фентанил? — Нет. — Тебе понравится, — шепчет он ей на ухо, и его рука ложится поверх ткани джинсовки, оттягивая её. — Давай-ка снимем это. — Зачем? — спрашивает Элли, хотя её сил на сопротивление так или иначе не хватает, и она покорно позволяет оголить собственные плечи. — Фентанил нужно колоть, куколка, — объясняет Шейд, рассматривая правую руку с татуировкой. — У тебя хорошие вены, — подмечает он. — Я не… Не колю, — Элли пытается убрать свою руку, но та оказывается в крепкой хватке. — Либо это, либо мне нечем тебе помочь. Элли ёжится и вздрагивает от того, что по её спине проходит неприятный спазм — словно холодная змея ползет по коже, царапая её. Боль усиливается, хотя, кажется, сильнее уже просто некуда. Даже боль от перелома рёбер была более выносимой в сравнении с этим чувством. Терпеть это становится невозможно, да и навряд ли у неё есть пути отступления, ей все равно больше некуда податься. — Хорошо, ладно, — поспешно соглашается Уильямс. — Я согласна на всё. — Какая умница. Элли уже не осознает происходящего вокруг, не чувствует, в какой момент диван прогибается под весом ещё одного тела, и она оказывается зажата между двух мужчин. Кто-то передаёт Шейду шприц с готовым раствором для инъекции, и он завязывает на тонкой руке жгут. Уильямс трясёт, она не может спокойно сидеть, её тело непроизвольно выкручивается наизнанку, и от этого по щеке прилетает звонкий шлепок с приказным: «Не двигайся». Секунда, в которую игла протыкает её вену, и в неё поступает фентанил, становится самым блаженным и ожидаемым мгновением. Она замирает, наконец перестав чувствовать дрожь и боль, и, закатывая глаза от удовольствия, покачивается на месте с улыбкой на лице. — Хорошо? — спрашивает над ухом мужской голос. — Да, — шепчет Элли, оседая в чужих руках, — спасибо, спасибо… Последнее, что она чувствует до того, как полностью отключается под сильнейшим кайфом, что когда-либо испытывала, это то, как её глядят по волосам, укладывая голову на чужие колени.