Forbidden Desire | Ashes

В маленькой квартирке, где крайне мало света из-за небольших окон и хмурого солнца Сиэтла, скрывшегося за тучами, Элли чувствует себя безопасно. Здесь не страшно быть пойманной с поличным или непонятой, здесь не осудят и не посмотрят с укором. Саша такая же как она. Может быть даже и хуже, раз позволяет Элли столько нюхать, а потом смотрит мечтательными глазами, покрытыми пеленой кайфа, и с улыбкой произносит: — Кажется, я в тебя влюбляюсь. Элли лишь усмехается в ответ, потому что не верит в эти слова. Во-первых, они сказаны под амфетамином. Во-вторых, потому что её не за что любить. — Так он был просто клиентом? — Элли, ну ты как маленькая, — закатывает глаза Саша. — Ты не думала, что я так просто пыталась тебя задеть и проверить на ревность? — Проверила? Саша с игривой улыбкой подсаживается ближе, проводит кончиками пальцев по лицу Уильямс, по её сухим губам, оставляет мягкий поцелуй на щеке и шепчет на ухо: — Даже, если ты не показываешь этого, ты ревнуешь. — Может я просто эгоистичная мразь с наклонностями собственника, которая хочет, чтобы ты принадлежала только мне. Не думала? — Элли заглядывает в её серые глаза, хотя сейчас они кажутся чёрными из-за расширенных зрачков. Губы Саши расплываются в полубезумной улыбке, когда медленно произносит: — Может именно это мне и нравится. Девушка проводит ладонью по шее Элли, тянется к её губам, а Уильямс просто замирает, не чувствуя ничего. Она не отталкивает Сашу, когда та льнет к ней всем телом; почти не шевелит губами в ответ, когда она её целует; и ничего не отвечает, когда она шепчет над ухом, как скучает по её рукам. Элли откидывает голову на спинку дивана, смотрит в потолок, где, как ей кажется, блики на танцующих в воздухе пылинках собираются в калейдоскоп, пока дисперсия света окрашивает их в разные оттенки. Это похоже на радужный дождь. Словно само небо растопило цветные полосы, и теперь они плавленными сгустками спускаются к земле, распадаясь в полете на мелкие частицы. Элли прищуривается, будто и правда может ощутить, как эти крошки касаются её лица, постепенно окрашивая кожу яркими пятнами. Наверное, она совсем уже поехала, раз находит это столь завораживающе красивым. Саша не разделяет её состояния. Пока Уильямс так расслабленно изучает одной ей видимые картинки, девушка суетливо бродит по комнате в поисках развлечения. Выбирает она, конечно же, свои любимые пытливые вопросы. — А почему ты никогда не играла для меня? — спрашивает Саша, нелепо опираясь животом о подлокотник дивана и смешно болтая ногами в воздухе. Мозг Элли сравнивает эту картину с черепашкой, перевернувшейся на спину, и это вызывает у неё кривую улыбку. — Ты никогда не просила. — Теперь прошу, — она с ногами забирается на диван и садится рядом с Уильямс, накручивая на палец выбившийся из пучка каштановый локон. — Ты правда написала песню для Паппи? — Снова твои сцены ревности? — Мне просто интересно. Я бы хотела послушать. Элли молча берет в руку свой телефон, лежащий на журнальном столике, и включает демо песни, которую ей, как и обещала, прислала Паппи. Пока её голос раздаётся из динамиков, Саша со всей внимательностью прислушивается к каждой строчке и раскуривает с Уильямс одну сигарету с ментолом на двоих. И, когда музыка стихает, она задаёт один единственный вопрос: — Эта девчонка и правда настолько горячая? — Смотря, что считать «горячим», — пожимает Элли плечами. — А что ты считаешь горячим? — Саша удобнее устраивается на диване, упираясь спиной в мягкие подушки, и кладет ноги прямо на столик. — Расскажи, что тебе так нравится в ней. — Она задаёт мало вопросов, — улыбается Уильямс. — А я задаю много? — Ты даже не представляешь, насколько. Саша поджимает губы, явно скрывая за этим жестом злость, но всё же находит в себе силы сдержаться и не начать ссору, как делает это обычно. — Может я задаю вопросы, потому что хочу узнать тебя. Потому что меня интересует нечто большее, чем просто секс. — И что же тебя интересует? — Ты. Элли с шумным вздохом отворачивается, снова возвращая всё своё внимание к пылинкам в воздухе, которые уже не кажутся столь же притягательными и красивыми, как несколько минут назад. Теперь она видит в них просто бессмысленный ворох пустоты. — Во мне ничего нет. Ни эмоций, ни чувств, ни совести, — бесцветным голосом отвечает Уильямс. — возможно даже человечности не осталось. — Это то, какой ты хочешь казаться. — Нет, — качает головой Элли, — кажется, я и правда такая. Ничего не осталось. Даже музыки, — на последних словах голос подрагивает, словно она сейчас сорвётся на рыдания. Она бы и правда заплакала, если бы слезы остались. Если бы горечь во рту и это давление в груди не стали уже такими привычными. Но сейчас лишь с досадой поджимает губы, вспоминая, как ещё совсем недавно могла сходу написать песню за пару часов, даже для девушки, которую едва ли знала. А сейчас… Запри её в одной комнате с тетрадью и гитарой на целые сутки, и она выйдет оттуда, дай бог, с парой бессвязных строчек. Раньше хотя бы это было её сильной стороной, а теперь там просто большой пробел. И единственное, что хоть немного его заполняет — вещества. Квартира Саши превращается для неё в убежище для употребления; Оксикодон заменяет собой всё вплоть до кислорода — Элли начинает казаться, что даже дышать без него она теперь не способна. Действие таблеток заканчивается всё быстрее, доза становится всё больше, а Уильямс всё меньше. Она исчезает буквально на глазах, кожа заметно бледнеет и обтягивает кости; мышцы, которые прежде заметно выделялись, иссыхают, превращая её вытянутое тело в дистрофично худое, немощное; глаза становятся бесцветными, словно покрытыми матовой пленкой, за которой превращаются в блёклые серые стёклышки. Меньше, чем за месяц Элли Уильямс сгорает от яда, которым становится пропитано её тело. Сара борется. Пытается. Элли слишком быстро становится наплевать на конспирацию и попытки скрыться от неё — уже через неделю после, казалось бы, «выздоровления» Уильямс, Сара находит её на полу в отключке. В панике приводит её в чувство, поливает водой, и уже тянется к телефону, чтобы вызвать скорую, когда Элли начинает бесконтрольно хохотать, задрав голову. — Прекрати спасать того, кому это не нужно, — тычет Уильямс ей пальцем в грудь, пошатываясь на ногах. Она несколько раз предпринимает попытки перевезти все вещи к Саше, чтобы перестать мучить Миллер, перестать видеть это чёртово сожаление и страх в её глазах, но каждая из них заканчивается скандалом и криком Сары: — Я не позволю тебе уйти! Сара отбирает её телефон, закрывает её в комнате, проворачивает в двери ключ и садится на пол, задыхаясь рыданиями, пока обезумевшая Элли пытается выбить дверь с ноги, выкрикивая сплошные маты и проклятия: — Ты не имеешь права запирать меня! Ты никто! Ты просто никто! Отпусти меня, мать твою! Сара, клянусь, я выпрыгну в окно, если ты не откроешь! — Лучше потрать свою злость на музыку, — шмыгает носом Миллер в ответ. На крик её уже просто не хватает, ей остаётся лишь верить в то, что эта дверь выдержит и не сорвётся с петель. К слову о музыке. Элли забывает о ней. Просто сдаётся. Даже не пытается приложить усилий, не вспоминает больше о том, каково стоять на большой сцене, о том, что её главной целью было покинуть Сиэтл любыми способами. Всё это становится таким неважным, забытым, второстепенным. Её перестают волновать эти мысли, проблемы, воспоминания о Дине, конкурс, она, кажется, и собственного имени уже не помнит. Единственное, в чем она нуждается — Оксикодон. Здесь, сейчас и побольше. Ради него она готова выломать себе руки, ради него готова спалить квартиру Миллер дотла, послать всех к чертям, отказаться от самой себя. Именно это и происходит. Эти ссоры с хлопнувшей перед носом дверью повторяются несколько раз, Элли вырывается и кричит, ловя приступы паники и агрессии. Поначалу она плачет и умоляет выпустить её, говорит, что стены давят, что ей страшно, что она совсем одна. В первый раз Сара ей верит, и, как только Элли оказывается на свободе, тут же сбегает к Саше и употребляет столько, что ловит очередную передозировку. Она не возвращается домой три дня, и напуганная Сара меняет тактику, не открывает больше дверь до тех пор, пока Уильямс в комнате не затыкается, выбившись из сил. Следом за Миллер свой подход меняет и Элли: её поведение в заточении становится всё более агрессивным, от слов и пустых угроз она быстро переходит к действиям и действительно начинает устраивать обещанный дестрой в комнате. А последний раз становится поистине жутким и пугающим. После многочасовых криков и сотни «Ненавижу тебя!», когда за окном темнеет, Элли наконец успокаивается и даже перебирает на гитаре струны невпопад. Не из собственного желания, а чтобы усыпить бдительность Сары. Истерики и рёв не помогают, и она меняет тактику. Однако, заветного щелчка открытого замка она так и не слышит. Это приводит её в бешенство. Трясущиеся руки и тянущие ощущения в мышцах напоминают о том, что Оксикодон уже окончательно растворился в организме, и нужно срочно восполнить его нехватку, пока она ещё может функционировать, пока не начала гореть от ломки. Удивительно, как в таком состоянии мозг внушает сам себе, что находится на грани смерти, и инстинкт выживания включается на полную мощность, задействуя все запасы ресурсов. Элли толком и не отдает отчёта своим действиям, когда прерывает всю комнату в поисках каких-либо острых предметов, когда максимально тихо и осторожно взламывает дверной замок, вспоминая, как в детдоме научилась этому у одного из мальчишек, и они вместе по ночам пробирались так в столовую, чтобы утолить голод. Правда эти ебучие новомодные двери, которые стоят, наверняка, целое состояние, не так уж просто оказалось открыть. Но после нескольких попыток и пары порезов на руке, она всё же с жалобным скрипом поддается, и Элли тут же выбегает в темноту квартиры, натягивая на ходу джинсовку и выискивая глазами свой мобильный. Конечно же, Сара слышит этот шум, она в одной ночнушке и с растрёпанными волосами выбегает из комнаты, включая свет. Её рука зажимает телефон наготове, видимо, чтобы вызвать полицию или психушку; испуганные глаза осматривают белую дверь, вымазанную в крови, исцарапанную ручку и поблёскивающий на полу серебряный кусок металла, который помог Уильямс выбраться. Сама же Элли с побелевшими от ярости глазами выворачивает все кухонные ящики, оставляя следы крови, в поисках своего телефона, которого явно здесь нет. — Верни телефон, — рычит сквозь зубы Элли, демонстративно переворачивая подушки дивана и швыряя их на пол, хотя все прекрасно понимают — Миллер не оставила бы в зоне доступа Уильямс телефон с контактами дилеров. — Сара, блядь, где мой телефон?! — Элли, тебе нужно успокоиться, — Сара выставляет вперёд руки, шумно дыша от страха, и инстинктивно отступает на шаг назад. — Не надо меня успокаивать! Отдай мне телефон! — Элли, у тебя идёт кровь. Дай мне обработать рану, хорошо? — Сара делает робкий шаг в сторону Уильямс, её боязнь перед этой обезумевшей читается буквально в каждом движении. — Иди ты к чёрту, Миллер! — ревёт Элли, обступая хозяйку квартиры стороной. — Он в твоей комнате, да? Элли, которая сейчас совсем не похожа на саму себя, наступает на Сару, глядя на неё будто бы сверху-вниз, хотя они примерно одинакового роста. Разъярённые чужие глаза смотрят так, словно она сейчас с криком сорвется с места и разорвет сжавшуюся в оцепенении Миллер на кусочки. Уильямс не дожидается ответа, залетает в чужую просторную спальню и с остервенением начинает открывать все шкафы, что только видит в поле своего зрения. Швыряет в стороны подушки, перерывает содержимое прикроватной тумбы. — Куда ты его дела?! — Ты хочешь позвонить своему дилеру? — Не твоё ебучее дело, кому я собралась звонить! — Элли, посмотри на себя, — всхлипывает Сара, и её лицо искажается от накрывающих слёз. — Тебе нужна помощь! — Нет, мне нужно, чтобы ты вернула мне телефон и оставила меня в покое! — Я звоню в больницу, — Миллер срывается с места и бежит на кухню за своим мобильным, вероятно, в панике упавшем на мягкий ковер, и Элли незамедлительно срывается за ней, пытаясь на бегу ухватиться за тонкие руки. — Не смей! Уильямс не успевает догнать её. Замедленные рефлексы тела, нехватка сил, потраченных на ломку и попытки вырваться из заточения, делают её неповоротливой, потерянной в пространстве. Когда она оказывается на кухне, Сара уже прикладывает мобильный к уху. — Положи трубку, — угрожающе басит Элли каким-то чужим голосом. Сара в слезах молча мотает головой, и её плечи подрагивают от очередного всхлипа. Она смотрит так обреченно. Её глаза — как зеркало, в отражении которого Уильямс видит все свои самые худшие качества: то, насколько низко она пала, и то, насколько безумно всё, что сейчас происходит с её жизнью. А жизнь ли это вообще? Смотреть на Сару невозможно. Словно один этот испуганный вид способен исполосовать её и без того горящую и зудящую кожу. Элли хочется схватиться за голову и во весь голос закричать, чтобы Миллер прекратила это. Прекратила вот так смотреть, прекратила пытаться спасти Элли от того единственного, что позволяет ей жить. Ведь, если Оксикодона и других веществ не станет, то все её жертвы, все оставленные за плечами люди и хоть какие-то достижения, от которых она отказалась, были зря. Всё это было зря. Её жизнь пуста и бессмысленна, она не нужна ей такой — серой, стерильно чистой и никчёмной. И от этих мыслей в голове что-то щёлкает, полностью лишая рассудка. Элли парой шагов преодолевает расстояние до кухонной столешницы и вытаскивает из открытого ящика большой нож, который подставляет к собственному горлу. — Если не положишь трубку, я прикончу себя до того, как эти ебучие санитары войдут в дверь. — Элли! — Сара лишь беспомощно вскрикивает, прикрывая рот рукой, но телефон от уха не убирает. — Брось трубку!!! — Прошу тебя, прекрати, ты меня пугаешь! — Либо это, либо могила, — сквозь устрашающую улыбку повторяет Элли слова, которые сама же сказала в тот вечер, когда Сара впервые узнала про таблетки. Будто вечность прошла с того дня. Вечность, которая стёрла какие-либо остатки надежды и света. — Моя жизнь все равно ничего не стоит. — Элли, тебя можно вылечить, — сипит Сара, снова поднимая руки вверх, дабы показать, что не шелохнется, пока лезвие у горла Уильямс. — Разве я больна, Сара? Я всего лишь ничтожна, — пожимает она плечами. — Ради чего меня спасать? — её взгляд прикован к смартфону, зажатому в чужой ладони, где всё ещё слышны гудки. — Просто сбрось звонок, отдай мне мобильный. Я выйду в эту дверь и больше не буду доставлять тебе проблемы. — Ты не сделаешь этого, — качает Миллер головой. — Хочешь проверить? — Городская Больница Сиэтла Харборьвью. Что у вас случилось? Как только из динамика доносится голос, побелевшие от безумия глаза Уильямс в ужасе расширяются, и рука, держащая нож, сама рефлекторно сильнее давит на горло, оставляя за собой багровую полоску. — Нет! — Сара при виде крови в панике начинает сбрасывать звонок трясущимися пальцами, которые не попадают по экрану, и отшвыривает смартфон в сторону с криками: — Я сбросила! Сбросила! Прошу, хватит! — Мой телефон! — требует Уильямс, ощущая себя наконец в победной позиции. — Он в ящике рабочего стола, — сипит Сара, обессиленно опускаясь на колени. — Тот, который под замком. Ключ в моём халате. Элли опускает нож, швыряя его на столешницу, срывается с места в указанном направлении и действительно находит свой телефон с разбитым экраном именно там, где сказала Сара. Хватает его, словно самое дорогое в своей жизни, видит пару купюр наличных и быстро комкает их, распихивая по своим карманам. Миллер всё это время тихо плачет, схватившись за собственные белокурые волосы, и просто ждёт, когда ад наконец прекратится. — Можно было обойтись без этого, — сипит Уильямс, проходя мимо неё. — Если ты выйдешь за эту дверь, ты окончательно погубишь себя, — шепчет Сара, не глядя на неё. — Это итак давно уже произошло, Сара. Осталась последняя капля. Разница лишь в том, что ты этого не увидишь. Считай, я делаю тебе одолжение. Элли слышит её крики и рыдания за спиной, даже когда закрывает дверь и быстро перебирает ногами в поисках выхода. У неё слишком мало времени, чтобы тратить его на жалость к Саре, она сама сделала выбор в пользу девочки, которая давно не дорожит жизнью, пусть теперь платит за это. Элли тоже платит за чужую боль свою цену. Она отправляет Саше десятки сообщений, ни на одно не получает ответа, поэтому самонадеянно плетётся до её квартиры по каким-то подворотням. Ноги её не слушаются, всё тело сковывает от боли, словно в мышцы залили расплавленное железо, и оно постепенно твердеет, делая её все менее подвижной. Её тошнит, перекручивает, она находится в бреду, не осознавая окружающей обстановки, несколько раз чуть не попадает под колёса автомобилей, перебегая шоссе, и водители с визгом тормозят, выкрикивая ругательства. Она прижимается щекой к холодной грязной стене первого подвернувшегося здания, тяжело дыша и сверяясь с навигатором, сколько ещё ей осталось идти. Знобит, трясёт, чёртова джинсовка совсем не греет, сраное расстояние совсем не сокращается. Это самая настоящая пытка, и она прекрасно понимает, что это только начало. Когда она стоит у двери в квартиру Саши, находится буквально на последнем издыхании и еле стучит ребром кулака по твердой поверхности. Изнутри доносится какой-то шум, который её уставшему организму не разобрать, она ждёт только того, чтобы дверь открылась, ведь она словно целую вечность под ней стоит. И это наконец-то происходит. Только вот на пороге совсем не Саша, а какой-то высокий лысый мужчина с татуировкой на лице. Он окидывает Элли взглядом с головы до ног, и все инстинкты диктуют ей бежать. Здесь явно что-то неладное. Уильямс, пошатываясь отступает и собирается развернуться, чтобы дать дёру в обратном направлении, но грубая мужская рука хватает её за шею и силой затаскивает внутрь. Элли шипит что-то неразборчивое, среди всего потока издаваемых ей звуков отчётливо слышно лишь: «Руки, сука!». Она чувствует своей спиной твердую стену, к которой её прижимают, а после слышит щелчок и, открыв глаза, моментально затыкается, увидев дуло пистолета, направленное ей в лоб. — Это кто? — не глядя на Элли, спрашивает мужчина. Уильямс моментально забывает про свою ломку и даже про то, зачем вообще сюда пришла. В ужасе поднимает руки вверх и гипнотизирует его палец, поглаживающий курок. Это правда происходит? Или это очередной приход ломки, вот таким образом показывающий ей, что она в любой момент может умереть? Элли с опаской косится в сторону, стараясь не поворачивать головы, чтобы осмотреться. Заплаканная Саша сидит за кухонным столом, вытирая мокрые щеки. Рядом с ней стоит огромный амбал, скрестив руки на груди, ещё один мужчина вальяжно располагается на диване. — Шейд, она тут не причем. Это… Моя девушка. Кажется, всё происходит наяву. Элли снова смотрит на мужчину снизу вверх и жалобно шмыгает носом. Видимо, настоящие дилеры выглядят вот так — объемная кожаная куртка, нахальная улыбка, шрамы на лице, покрытые расплывчатыми черными рисунками, и оружие в руках — лучший рычаг давления, даже на несоображающих наркоманов. — Девушка? Или клиентка? — выгибает он бровь, наклонившись ближе к Уильямс. — Как же знатно тебя приложило, — ухмыляется он, разглядывая бледное лицо с испариной напротив. — На чём сидишь, куколка? — Я тебе не!.. — Элли скорее инстинктивно, по привычке, дёргается вперёд, вплотную упираясь лбом в наставленную на неё пушку. Наверное, это не лучшая демонстрация поведения в подобных обстоятельствах и при таких людях, даже мужчина удивлённо вскидывает брови, глядя на неё как на полоумную. — Элли! — вскрикивает Саша, привлекая к себе внимание. Когда потускневшие зелёные глаза пересекаются с её раскрасневшимися, блондинка медленно машет головой. — Не сейчас, — умоляюще просит она обойтись без колких комментариев, которые могут стоять Уильямс мозгов в прямом смысле слова. — Она принимает только обезбол. У неё был перелом. Она не имеет отношения к нашему коксу. — Видимо, сильный был перелом, — смеётся мужчина, обнажая серебряные вставные зубы по бокам. — Сядь рядом с Сашей и не мешай. — Шейд, просто отпусти её, она не в курсе дел. — Сама говоришь, она твоя девушка. А это семейный бизнес. Пусть вникает в дела, — говорит он, покачивая пистолетом в воздухе. — Села, я сказал. Саша молча подаёт ей сигналы, что подчиниться и сделать всё, что от неё просят, будет самым верным решением, и Элли ничего не остаётся, кроме как пройти мимо нескольких мужчин и под их выжидающие взгляды отодвинуть стул и медленно на него сесть. Ей до жути хочется понять, что здесь происходит, а ещё лучше принять что-нибудь, и после уже понять. А ещё лучше, чтобы ей дали наконец забрать свой Окси из тайничка Саши и отпустили с миром, без последствий. Но, кажется, сегодня она не получит желаемое так легко как обычно… — Ну, что, подружки-лесбушки, — вздыхает Шейд, присаживаясь на подлокотник дивана напротив девушек, — дела у нас обстоят туго. Ты конкретно поднасрала мне, пташка, — он в упор смотрит на Сашу, и она виновато опускает глаза. — Я всё верну… — О, конечно, ты всё вернёшь, Саша. И с процентами. Проценты я тебе сообщу. Они будут немаленькими, поверь. Ты мне одно скажи, — он наклоняется ближе к девушке, пытаясь заглянуть в её глаза, — я хоть раз тебя обижал? Мм? — Саша отворачивается в сторону, и Элли замечает, как она в страхе вжимается в стул и потряхивает ногами под столом. — Молчишь. Потому что я тебя не обижал, — театрально машет он головой, будто пятилетний ребёнок. — Блядь, да я же самый добрый на свете! Правду говорю, парни? Двое других мужчин синхронно начинают кивать и соглашаться с мерзкими ухмылками на лицах. Шейд вдруг хватается за стул и резким рывком дёргает его на себя, вынуждая Сашу вплотную придвинуться к нему и посмотреть прямо в глаза. — Я подобрал тебя с улицы. Сделал всё, чтобы тебе не пришлось сосать потные члены дальнобойщикам на трассе за санные пару баксов, выкупил тебя и твоё тело, дал тебе свободу, научил вести дела, доверился, а ты мне этим отплатила? Прикарманила себе мой товар? — Шейд, я всё верну, — снова повторяет Саша, вытирая слезы. Их лица на расстоянии пары сантиметров, и выглядит это всё так, словно мужик прямо здесь и сейчас домогается девчушки, втрое меньше и младше его. Хотя его руки фактически и не касаются её сжавшегося тела. Будь это кто-то из близких Уильямс, решилась бы она вклиниться и встать на защиту? — Малышка захотела побольше денег, я понимаю, — кивает он. — Могла бы прийти к папочке. Сказать: «Папочка», — наигранно тонким голоском говорит Шейд, — «я хочу новое платье, папочка. Хочу розовую машинку, квартиру побольше». И папочка что-нибудь придумал бы для своей пташки, но… Ты решила меня обокрасть. Это неприятно, Саша. — Я виновата, — кивает Саша. — Прости меня. Я продам всё, что осталось с наценкой и верну тебе деньги, я клянусь. — Всё, что осталось? А ничего и не останется. Ты прямо сейчас отдашь мне всё, что у тебя есть в этой конуре, — говорит он, обводя пальцем комнату. — Меня не ебет, что осталось, даже твои таблетки от поноса должны лежать здесь, — он швыряет Саше на колени большую черную сумку и пальцами поднимает её лицо за подбородок, заглядывая в глаза. — А дальше, пташка, ты сама по себе. И, вероятнее всего, тебе придётся стереть свой лживый ротик и свою промежность в попытках заработать, чтобы вернуть мне долг. Меня не волнует, как ты это сделаешь, но отрабатывать ты будешь без моей помощи. А теперь встань и наполни эту сумку МОИМ товаром. Саша осторожно встаёт, прижимая к себе сумку, и под пристальным надзором высыпает в неё разные бутыльки и свёртки, запрятанные в самые разные углы квартиры. Элли с замиранием сердца наблюдает за тем, как её тонкая рука тянется к неприметной вазочке и достаёт оттуда свёрток таблеток Уильямс. Тот самый, который она ради сохранности спрятала в её квартире. И вот тут она уже не намерена оставаться в стороне. — Эй, это моё! — Элли рефлекторно вскакивает на ноги и уже готовится броситься к Саше, отнимая свои драгоценные таблетки, как на неё снова направляют оружие. И снова этот щелчок снятого предохранителя. — В семье принято делиться, куколка, — качает головой Шейд. — На место. Он машет пушкой в воздухе, двое других мужчин тоже заметно напрягаются, поднявшись на ноги, чтобы в любую секунду скрутить чокнутую девчонку, которая рвётся забрать таблетки даже ценой своей жизни. Им не понадобится прилагать много усилий, учитывая то, что Уильямс совсем исхудала и иссохла за этот месяц — заломи ей руку, и она зверем взвоет от боли. Саша бросает в её сторону сожалеющий взгляд и кидает пакетик с Оксикодоном в сумку. Элли чувствует, как всё внутри неё закипает и трещит от злости, но всё же опускается на стул, опустив голову на руки, потому что смотреть, как квартира потихоньку очищается от препаратов, способных унять её ломку, это все равно что во время голодовки смотреть на то, как богачи сжигают всю еду на костре от скуки. Неизвестно, что хуже — это или сидеть в закрытой комнате в квартире Сары. — Интересно, какую часть моего товара ты вынюхала за бесплатно? Элли отнимает руки от лица и смотрит на мужчину, сидящего напротив. Он наклоняет голову, наигранно по-доброму улыбается, и морщинки вокруг его глаз собираются в кучку, деформируя и без того непонятную татуировку, занимающую почти половину его головы. — Я за всё платила, — язвительно шипит в ответ Уильямс. — Какая честная, — машет он головой. — Покупала наркоту у собственной девушки? И у неё же хранила? Да, она и правда тебе НЕдилер. Элли искренне надеется, что в её взгляде достаточно ненависти и отвращения, чтобы мужчина это заметил. Он может и замечает, но ему, кажется, насрать. Уильямс для него не страшнее навозной мухи, как бы не старалась казаться сейчас грозной. — Это всё, — сообщает Саша, бросая на пол тяжёлую забитую таблетками сумку, чем привлекает внимание каждого в этой комнате. — И таблетки от поноса, рвоты и месячных тоже положила. — О, последнее мне точно пригодится, — улыбается Шейд, поднимаясь на ноги и щелчком командуя одному из мужчин забрать сумку. — Надеюсь, перепроверять не надо? — Не надо. — Первую часть суммы ты должна вернуть к пятнице, — склонившись к её уху почти вдвое, говорит он. Говорит мягко, даже ласково, и от того это ещё больше становится похоже на предупреждение или завуалированную угрозу. — Хорошо, — кивает Саша, избегая зрительного контакта с ним. — И, да, кстати, — он снова разворачивается и подходит к столу, за которым сидит Элли, и бросает ей маленькую карточку с какими-то надписями, — раз твой НЕдилер и правда больше не дилер, ты точно захочешь связаться со мной. Мои цены будут повыше, но, думаю, мы сможем договориться, — подмигивая, ухмыляется он и уходит вместе со своими дружками. Когда дверь квартиры закрывается, напряжение всё ещё не покидает её. Оно ощущается настолько сильно, что в воздухе будто бы витают молнии. Элли не шевелится, Саша тоже. Одна замирает посреди комнаты, вторая, сидя за столом, неотрывно гипнотизирует клочок картона перед глазами. — И что это, блядь, было? — первой подает голос Элли спустя пару минут. — А, что, сама не видела? — Нахрена ты отдала ему все таблетки? Могла бы хотя бы оставить то, что принадлежало мне! — Уильямс дёргает головой, поднимая взгляд на Сашу, так резко, что у неё темнеет в глазах, и она пару раз моргает, пытаясь сфокусировать зрение. — Элли, ты дура? — буквально вскрикивает Саша, и её голос надламывается, будто хрустальная крошка царапает горло. — Если ты не заметила, их было трое, и они были вооружены, — машет она руками, словно это поможет Уильямс сконцентрироваться на её словах. — Если ты думаешь, что пистолет игрушечный или незаряженный, то, поверь, это не так. Ты не видела того, на что способен Шейд и его люди, а я да! Так что заткнись и не суйся в то, что может стоит тебе жизни. — Да срать я на это хотела! — вопит Элли, вскакивая на ноги. — Я пришла сюда не для того, чтобы вести беседы под дулом пушки! Меня вообще мало волнуют твои гангстерские разборки. Мне нужны мои таблетки. Срочно. Элли делает то, что у неё получается лучше всего, то, что она в идеале отточила за этот месяц — ведёт себя как эгоистка, как капризная марионетка, пляшущая на тонких ниточках, сотканных из опиатов. Она давно забыла, что значит думать о других, она разучилась пользоваться своим мозгом в ситуациях, которые не требуют от неё ловко извернуться, чтобы наплести Саре очередную ложь, дать пустые обещания, а после тихо умыкнуть ночью из дома, обманом стащить у Саши больше таблеток, чем положено, и отключить мозг совсем. Логики нет, мышления нет, как и инстинкта самосохранения. Есть только желание заглушить эту боль, эту потребность, и оно перекрывает всё остальное. — Если ты не заметила, я отдала им всё. Абсолютно всё, — уставшим голосом говорит Саша, опускаясь на диван, и пальцами массирует свои виски. — Тогда найди ещё у кого-то другого. У тебя же куча друзей торчков, — Уильямс хаотично ходит по квартире из стороны в сторону, разминая собственные руки, которые снова начинают неприятно ныть. — Напиши Джуди в конце концов. Она же твоя подруга и у неё точно есть товар. — Подруга, ага, — усмехается Саша. — Именно эта подруга и заложила меня Шейду. Элли замирает, борясь с желанием взвыть и обвинить эту девчонку в том, что из-за неё, из-за её дурацкого окружения, из-за её тупой башки и из-за того проклятого дня, когда она против воли засунула ей в рот свой язык с таблеткой Ксанакса, сейчас Уильямс вынуждена страдать. Но какой-то внутренний голос — быть может те остатки разума, что ещё не успели прогореть — напоминает ей, что по большому счёту именно Саша последняя, кто у неё остался. Единственная, кому не страшно сделать больно, ведь она способна ответить тем же, а потом вовсе забыть, что между ними была ссора или какая-то обида — под кайфом это не сложно. И Элли прикусывает свой длинный язык, садится рядом с Сашей, уперевшись локтями в колени, и впервые за долгое время предпринимает попытку выслушать. — Что значит «заложила»? И о чем вообще говорил этот мужик? Ты правда что-то у него украла? Саша поворачивается к ней и пару раз моргает, будто не верит, что Уильямс правда способна поинтересоваться у неё чем-то, кроме того, какие таблетки есть в наличии. И, учитывая, их абсолютно односторонние взаимоотношения, её сложно винить за эти ожидания очередной чёрствости от Элли. А Уильямс тем временем и правда включается на пару секунд: всматривается в её заплаканные красные глаза, замечает под ними тёмные круги, впервые обращает внимание на то, как на пару сантиметров отросли темные корни волос, а яркие алые пряди стали бледно розовыми, и светлая мраморная кожа, когда-то казавшаяся мягкой, оказывается, приобрела зеленоватый оттенок, и на ней появились мелкие шелушинки. Даже Саша исчезает рядом с Элли… — Я хотела подзаработать, — откашлявшись, говорит она и заправляет за уши спутанные пряди волос. — Отправила весомую партию кокса одному китайцу, который готов был заплатить втрое больше местных. У меня всё было продумано, — она складывает ладони в замок и нервно подергиваёт ими. — Я бы отдала Шейду его стандартный процент, а на остальную сумму взяла бы больше товара, увеличив оборот. Я даже нашла, кто и как переправит товар через таможню! — она непроизвольно повышает голос и громко цокает. — Только вот этого урода повязали из-за его же косяка. Когда МОЙ кокаин уже успешно покинул США, — девушка хватается за голову и нервно дёргает себя за волосы. — Соответственно, ни товара, ни денег нет. Приплюсуй к этому все свои скидки, и вот уже накапала неплохая сумма, которую мне за всю жизнь не выплатить. — И что делать? — Блядь, да если бы я знала, Элли! — Саша резко встаёт на ноги и подходит к окну, кусая ногти. — Я в полнейшей жопе. Ты даже не представляешь, в какой. — Может… Забрать товар из клуба? — Ты ещё не поняла? — Саша оборачивается через плечо, глядя на Элли, словно на самую тупую. — Это клуб Шейда. И мне туда теперь дорога закрыта. Тебе тоже, кстати. В квартире вновь повисает напряжённая тишина. Занимающийся за окном рассвет настолько же мрачный, как картина предстоящего существования для этих двоих. Саша статуей замирает у окна, ничего не говорит, не двигается, даже не поворачивается в сторону Элли, самообладание которой постепенно трещит по швам. Она шмыгает носом, подрагивает от холода, вытирает со лба холодный выступивший пот и тихо поскуливает от боли, когда её конечности сводит с такой силой, словно её разрывают на части. — Саша, мне нужны таблетки, — умоляюще сипит она, выкручивая собственные руки, которых почти не чувствует за этой болью. — Я смогу достать их только к вечеру, — машет головой она в ответ, потряхивая светлыми волосами. — Прости, тебе придётся потерпеть. — Я не могу! — воет Элли, подтягивая ноги к груди. — У меня будто кости плавятся… — Элли, возьми себя в руки, мать твою! — кричит во весь голос Саша, подлетая к ней и толкая в худые плечи. — Ты всего чуть больше суток без колёс, ты можешь подождать до вечера! Посмотри, какой пиздец творится в моей жизни! Ты и твоя ломка меня сейчас волнуют меньше всего, ясно?! — истерично срывается она на слёзы. — Из нас двоих я куда в большей заднице! Уильямс в очередной раз ничего не остаётся, кроме как заткнуться. Саша единственная, кто способен достать ей дозу, и с ней нельзя портить отношения. В попытках немного облегчить эти мучения и привести Элли в чувство, Саша почти силой раздевает её, засовывает в ванную, поливает горячей водой из душа, и Уильямс впервые предстаёт перед ней абсолютно голой, не заботясь о принципах, которые когда-то так её волновали. В общем-то Саше тоже сейчас ровным счётом плевать на неё и её тело. Усадить задницу Уильямс на одно место оказывается куда более сложной задачей, чем раздеть её впервые за несколько месяцев. Она и минуты на выдерживает в одном положении или хотя бы в одном углу квартиры, кидаясь из стороны в сторону, словно находится на корабле в разгар шторма, и пол под ногами так и норовит выскочить. Она ноет о том, что ей хреново примерно раз в 3-4 минуты, а Саша просто смотрит в одну точку, сложив руки на груди и, по ощущениям, строит в голове план по захвату города, иначе как ещё она умудряется терпеть скулеж Элли, которую ломает — непонятно. Элли пишет Адаму, отправляет примерно 26 сообщений одно за другим, в которых сначала просит и умоляет, а через 7 минут уже агрессивно требует поделиться контактами его дилера. Адам не отвечает. И в таком состоянии всё, на что хватает Уильямс — это ненависть. Столь бескрайнюю и всепоглощающую злобу на каждого, кто есть или даже был в её жизни, что это чувство разрывает изнутри её плоть, ужесточая эту ломоту в костях. — Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу! — шипит она, бродя из стороны в сторону, и ерошит мокрые волосы, неприятно касающиеся её голых плеч. Капли стекают по длинным рукам и с шумом падают на пол, словно подпевают этим извергаемым проклятиям, которые не способно остановить ничего, кроме дозы. — И тебя ненавижу! — это уже адресовано Саше. — А про себя что скажешь? — равнодушно уточняет она, собирая белокурые волосы в низкий растрепанный хвост. — Себя ещё больше ненавижу! — Ну и славно. Стабильность — залог успеха. Элли бесконтрольно царапает собственные руки, оставляя следы отросших ногтей; тянет себя за волосы; бесконечно много растирает и без того красные опухшие глаза. Её взгляд то и дело мечется по кухне в поисках того, что могло бы заглушить это безумие в её теле, она снова обшаривает все ящики и места с заначками в надежде, что Саша упустила какой-нибудь тайничок, но, увы, всё тщетно. И тут наконец раздаётся долгожданная вибрация телефона, и Элли слышит, как тонкий голос сообщает ей: — Достали твои таблетки. Пошли. Мысль о том, что скоро всё закончится, даёт какие-то невероятные силы — благодаря им, Элли затихает, стискивает зубы и послушно плетётся за Сашей, даже по сторонам не смотрит толком, не оценивает взглядом район, в котором они оказываются, ей сейчас вообще это неважно. Они поднимаются по лестнице старого ветхого здания, которое давно стоило бы снести к чертовой матери, Саша пару раз стучит в пошарпанную дверь, и ей открывает худой парень с короткой стрижкой и в огромном растянутом свитере, большем ему минимум на три размера. — Заходите, — машет он головой. Элли делает шаг внутрь, и будто бы впервые за несколько последних часов её мозг чуть-чуть включается и начинает оценивать обстановку. Квартира небольшая и почти полностью пустая — из мебели здесь лишь низкий столик, полуразвалившийся диван, где устроилось четыре человека, и две табуретки, на одной из которых стоит старенький кассетный магнитофон, тихо и шипя проигрывающий песни The Prodigy. На стенах местами отклеены грязные обои, а осколки стекла в углу свидетельствуют то ли о драке, то ли о незаконном проникновении в это помещение через окно. В квартире пахнет сыростью, потом и химикатами — то ли аммиаком, то ли ртутью. На Элли присутствующие вообще не обращают внимания. Словно она не более, чем Сашина тень, которую они вполне радостно приветствуют. А один из парней, сидящих на диване, и вовсе, увидев её, подскакивает на ноги, как-то измученно улыбается, обнажая рот с потемневшими зубами, и подходит ближе. — Давно н-не виделись, — заикаясь, говорит он. — Я не знала, что тебя выписали. — Сбежал, — ухмыляется парень и достаёт из кармана поношенных джинсов мятую пачку сигарет, которую молча протягивает ей. — Тебе. Саша молча принимает её, прячет в кармане своей легкой кофты и дёргает Элли за рукав джинсовки, кивая в направлении дивана. Элли на него смотрит, скривившись, ведь его либо притащили с мусорки, либо он здесь стоит с момента возведения этого здания. Внутри, наверняка, есть клопы, а те, кто на нём сидят, ещё больше не внушают доверия. С дальнего края сидит женщина, на вид ей лет 40. Жутко потрёпанная, с грязными волосами, не видавшими расчёски, видимо, около года. У неё бледная кожа, которая почти сливается с мешковатой серой толстовской. Она вообще ни слова не произносит, сидит без движения и просто глаз не сводит с лежащего на столе шприца. А вот парнишка, сидящий справа от неё, наоборот, с каким-то диким энтузиазмом хлопает по дряхлой поверхности дивана, прогоняя другого парня, и ритмично зазывает Элли присесть рядом. Уильямс, однако, не спешит, так и стоит за спиной миниатюрной Саши, словно это её щит. — Пошли, — маленькая ладонь касается её руки, переплетает их пальцы и тянет в направлении того самого рассадника клопов и моли. Саша подло поддакивает Элли прямо к молодому пацану, который дружелюбно протягивает ей ладонь и с улыбкой говорит: — Я Терри — Элли, — кивает она, неуверенно принимая рукопожатие. — У тебя красивый нос. Уильямс замирает и хмурится от нелепости и странности этого комплимента. Кто вообще так говорит? Нос как нос. А потом невольно её глаза цепляются за лицо парня, и она замечает деформированную, почти отсохшую ноздрю. Он быстро улавливает её пристальный изучающий взгляд и совершенно спокойно объясняет: — Меф нюхал. Много. С 14 лет, — он тянется за свёртком фольгированной бумаги на столе и аккуратно расправляет его, собирая в кучку белый порошок. — Теперь вот мне 16. — Стив, принеси ещё одну ложку, — просит парень, который впустил девушек, и тот самый дрыщ с безумной улыбкой, подаривший Саше сигареты, убегает на кухню. Элли пытается припомнить, почему его имя так ей знакомо, но мозг отказывается. — Я Роуч, кстати. Она Саманта, — машет он в сторону женщины. — А эти двое не говорят своих имён. Элли смотрит на двоих парней, устроившихся на полу, которые филигранно отработанными действиями высыпают содержимое ещё одного свёртка в изогнутую ложку. — Зови нас Крест и Змей, — хрипящим голосом царапает пространство один из них. — Отличить не сложно, — он указывает на свою щеку, где под глазом красуется маленькая татуировка креста. А его друг поворачивается к Элли затылком, и она замечает на его шее сзади рисунок змеи. — Ты бы тогда по такой логике была Мотыльком, — усмехается Роуч, кивая на правую руку Элли с татуировкой, выглядывающей из-под закатанных рукавов джинсовки. Уильямс становится до жути некомфортно, и она рефлекторно прикрывает рисунок на своей руке ладонью, словно не хочет омрачать эту татуировку подобными ассоциациями. Ей бы только забрать свои таблетки и побыстрее уйти отсюда. Но Саша почему-то не спешит уходить. Стив возвращается с ложкой, за которой его отправили, нагревает ручку зажигалкой и изгибает её, делая приспособление для варки. Элли видела подобное в фильмах, но к тому, что она видит далее, жизнь её точно не готовила. Роуч передаёт Саше ложку с зажигалкой, и ещё один свёрток, а сам стягивает с себя болтающийся свитер, обнажая свой худой торс с торчащими рёбрами, и Уильямс замечает по всему его телу небольшие засохшие раны от уколов. Пока она нагло пялится на них, не успевает заметить, как та самая тихая Саманта первой набирает в шприц тёмную жидкость из ложки и встаёт посреди комнаты, стягивая свои спортивные штаны до середины бедра. Ни у кого, кроме Уильямс, это действие не вызывает ни вопросов, ни внимания, все заняты варкой порошка, который и источает тот самый мерзкий запах химозы и затхлости. А Элли в ужасе наблюдает за тем, как тонкая игла входит до самого основания в тазобедренную вену женщины, и, как только она давит грязным пальцем на поршень, издаёт самый настоящий стон блаженства и с улыбкой откидывается обратно на диван, бросив использованный шприц на пол. Элли как в замедленной съёмке поворачивается к Саше, чтобы найти в её лице поддержку, выругаться вслух или покрутить пальцем у виска, да что угодно, лишь бы показать, насколько эта картина была омерзительна, но её внимание приковывается к Роучу, который вводит Стиву иглу прямо в шею. Она замечает, как меняется его выражение лица, как закатываются темные глаза, а тело постепенно теряет ориентацию в пространстве и контроль. Стив, получив свою дозу, поворачивается к Саше и улыбается: — Я по этому скучал. И она улыбается ему в ответ. Элли кажется, что она попала в какой-то сюрреалистичный сон. Не бывает такого в реальности, не могут люди быть вот такими, не может человек получать наслаждение, собственными руками вонзая иглу под кожу в подобных антисанитарных условиях. — Эй, подруга, поможешь? Её толкают в бок, и она поворачивается налево, к парнишке Терри, который уже затянул жгут на правой руке, да, видимо, не смог найти тонкую синюю ниточку, именуемую веной, поскольку на коже уже видна пара дырочек, а шприц по-прежнему полон. — Вколи, а, — просит он. — Не получается. Элли безмолвно машет головой из стороны в сторону, глядя то на его бледную руку, то на шприц с тёмной жидкостью. На помощь внезапно приходит Змей, который подзывает пацана к себе и с видом знатока говорит: — Сгорела вена, некуда уже колоть. Кисть давай. И Терри без вопросов протягивает руку ладонью вниз, внимательно наблюдая за тем, как в его кровь поступает героин. — А ты куда колишь, Мотылёк? — спрашивает Змей, в упор уставившись на Уильямс. — Я не... — Элли и сама не понимает, как теряет дар речи, и продолжает тупо хлопать глазами. — Она не колит. Пока что, — объясняет Саша, отвечая за Элли. — У неё свои конфетки, не парься. Парень пожимает плечами и зубами снимает колпачок с иглы, готовясь к своей инъекции. Элли переводит умоляющий взгляд на Сашу, которая тоже набирает в шприц раствор, и толкает её в бок. — Ты же не станешь это делать? — Почему нет? — совершенно спокойно спрашивает она. — Ты... Ты же шутишь? — Эл, расслабься, это просто герыч. Не будешь пробовать? — спрашивает она, протягивая ей укол. Элли смотрит на неё и будто бы не узнаёт. Её маленькая капризная принцесса, повелительница порошков и таблеток, прямо на её глазах собирается воткнуть под свою тоненькую бледную кожу иглу. И, что ещё хуже, предлагает ей попробовать. Это не то же самое, что снюхать чистую узенькую дорожку, не то же самое, что проглотить круглую таблетку. Саша вдруг в её глазах становится частью того омерзительного и уродливого мира, который Уильямс всё это время не видела, а может и целенаправленно игнорировала его существование, ведь это та реальность, к которой она явно не была готова. — Нет, я не стану на это смотреть и тем более в этом участвовать, — Элли машет головой и вскакивает на ноги, как можно быстрее покидая это место. Оказавшись на улице, первое, о чем она мечтает — отмыться от всего, что только что увидела. Это не идёт ни в какое сравнение с гламурными рокерскими вечеринками Паппи, где были десятки подносов с кокаином, голые девушки и самые настоящие оргии. Тогда употребление казалось чем-то запредельно приятным, дарило ощущения, благодаря которым весь мир становился истоптанными песчинками под ногами — ты возвышаешься над ним, ты сильнее, лучше, могущественнее, и ты правда способен на всё, когда вдыхаешь этот порошок. Это словно та самая высокая ступенька, с которой ты как-то незаметно кубарем скатываешься вниз, где запах дорогого парфюма сменяется на запах гниющей от химикатов плоти, где серебряный поднос с ровными дорожками меняется на грязный шприц с темным веществом, где тебе улыбаются уже не красивые модели, а умирающие истощенные наркоманы, для которых каждая новая порция героина может стать последней, и от того ещё более желанной. — Элли, что не так? — раздаётся за её спиной голос Саши. — Что не так? А ты сама не видишь? Это же ебучий наркопритон! — выплёвывает Уильямс с отвращением, резко разворачиваясь. — И это не просто какие-то торчки, это… Ты видела, куда они делают уколы? Это же законченные наркоманы, героинщики! Саша складывает руки на груди и хмурится, глядя на Элли так, будто это грязная попрошайка с дороги, с которой она точно не хотела бы связываться. — Законченные наркоманы? А ты тогда кто? — с вызовом спрашивает она. — Уж точно не одна из этого сброда, — хмыкает Уильямс. — Давай просто уйдём отсюда. Пошли домой? — А он у тебя есть? Дом? — Саша делает шаг ей навстречу и усмехается. — Если ты думаешь, что мы сможем счастливо жить в той квартире, то у меня для тебя плохие новости, Элли. Мне нечем её оплачивать. У меня больше нет работы в баре, нет товара, всё, что у меня осталось — это те самые «законченные наркоманы», — изображает она кавычки в воздухе. — Думаешь, ты лучше них, лишь потому что нюхаешь фэнси препараты типа Окси и Аддералла? Давай на чистоту, сколько денег у тебя осталось на подобные ништячки? Ты же больше не пишешь и не продаешь песни, потому что мозг под кайфом уже не варит так как прежде. А без наркоты ты и пары часов протянуть не можешь. Хочешь, я тебе подскажу, как быстро ты сама сядешь на иглу и будешь готова продать ради героина собственное тело первому прохожему? — Заткнись! Не оценивай людей по себе. Я не такая как ты, и не стану продавать себя ради дозы, — шипит Элли. — Посмотрим, как ты запоешь через пару дней, когда ломка достигнет пика, неженка, — кивает Саша и разворачивается на пятках. Элли парой шагов сокращает расстояние между ними и хватает девушку за плечо, с силой разворачивая к себе. — Куда ты собралась? Где мои таблетки? Нахуя ты притащила меня сюда? Думала, я оценю это сборище бомжей? Саша смотрит с ненавистью, её лицо кривится от отвращения, сравнимого с тем, что сама Уильямс испытала несколько минут назад, она скидывает её большую ладонь со своего плеча и злобно шипит: — Знаешь, Джуди была права насчёт тебя. У тебя явно проблемы с башкой, и ни одна наркота не вылечит это. Ты просто дефектная, Элли, нет смысла пытаться это починить. — Рада, что ты наконец заметила, — низким голосом говорит Уильямс. — Отдай таблетки. Пока я не забрала их силой. — Ты уже одной ногой в аду, из которого не выбраться в одиночку, — тычет пальцем Саша, прищурившись. — Счастливого трипа, — язвит она, швыряя в грудь Элли ту самую мятую пачку сигарет, которая рикошетом отскакивает и падает под ноги. — И сделай одолжение, — просит Саша, отворачиваясь, чтобы уйти, — сделай так, чтобы я больше никогда не видела тебя. — С удовольствием, — выплёвывает Элли, подбирая с земли коробочку, когда девушка скрывается за ржавой металлической дверью. Внутри лежит пакетик с четырьмя жалкими таблетками, которых ей не хватит и на пару дней. И всё же Элли быстро глотает одну из них, запрокинув голову, и шумно выдыхает. Что ей остаётся теперь — непонятно. Она оттолкнула от себя всех, кто мог бы ей помочь. Теперь у неё осталась только она сама, пара сотен мятых баксов в кармане и три маленьких кругляшка Оксикодона. Вот она, последняя капля.