Forbidden Desire | Ashes

Чувство усталости от жизни — крайне паршивое ощущение. И сейчас это, пожалуй, единственное, что испытывает Сара. Ей хочется просто закрыться в квартире, отключить телефон, забыть про связь и интернет, перестать существовать для остальных людей хотя бы на один чертов день. И самый главный пункт — выключить голову, выключить ответственность, переживания и это вечно давящее напряжение в груди. Возможно именно это чувство и толкнуло Элли сделать с собой подобное? Сара сотни раз пыталась оправдать выбор этой девочки вот так над собой поиздеваться. Но ни разу не смогла. Каждый мыслительный процесс заканчивался целым блоком, где она злится на Элли, хочет её ненавидеть; хочет стать по отношению к ней такой же чёрствой, как сама Уильямс; хочет также бросаться колкими фразами; глядя в глаза, кричать, чтобы катилась к чёрту и перестала портить ей жизнь. Но не может. Сара Миллер не умеет ненавидеть, не умеет долго злиться и не умеет отпускать любимых. И, как бы там не было, она любит Элли. Так, как хотела бы, чтобы и она однажды полюбила её. Она привыкла к тому, что любовь нужно заслуживать, что в ней нужно сомневаться и каждый божий день лезть из кожи вон, чтобы показать, что она всё ещё любит, она рядом, она готова всю себя отдать. Возможно в этом виновата мать. Говорят, детские травмы самые сильные. А Сара всё детство винила себя в её уходе, периодически задавая отцу вопросы: «Я разочаровала её? Это всё, потому что мы насильно брали её с собой на бейсбол? Может мне надо было выбрать футбол? Или какой-то более женский вид спорта? Она ведь всегда говорила, что хотела отдать меня на танцы…» Сара не прекращала спрашивать, а отец не прекращал удивляться, почему маленькая девочка винит себя за решение взрослого человека. Он пытался донести до неё, что это глупости, что мама ушла из семьи не из-за того, что Сара любит как-то не так. — Так просто бывает, солнышко. Взрослые люди иногда расходятся, даже если у них есть семья. Мама любит тебя и не перестанет любить, — говорил ей Джоэл изо дня в день. Только вот он ошибся. Мама перестала её любить уже примерно через год после того, как ушла. Она слишком быстро забыла про них обоих. Звонки становились всё более редкими, пока не превратились в присланную на день рождения открытку. А слова «Я люблю тебя» Сара вовсе перестала слышать от неё. И, казалось, что она пережила это относительно легко, ведь отец был рядом и поддерживал дочь абсолютно во всём. Он был занят работой, не был сильно строг с ней, не навязывал свои интересы, в отличие от матери, и старался вникать во все подростковые девчачьи проблемы, хотя и половины их смысла не понимал. И в итоге Сара тоже смогла забыть про маму и перестала ждать от неё звонка. Но вот ждать ответной любви она не переставала ни на день. Сара заметила в себе это новообретённое качество, когда ей было уже 17. Она влюбилась в парня из старших классов, и так отчаянно добивалась от него взаимности, что однажды он на весь школьный коридор закричал: — Миллер, насколько тебя не любят предки, что ты липнешь ко всем как банный лист к жопе? Сара тогда весь день проплакала в женском туалете, анализируя своё поведение с каждым знакомым человеком и подтверждая самой себе, что она действительно назойливая и надоедливая, что она так отчаянно ищет этой взаимной любви везде и во всех, что не замечает больше ничего вокруг. После этого она обещает себе стать холодной, научиться быть пофигисткой, демонстративно обидеться и отдалиться от людей. Ничего не выходит. Большое сердце Сары, так отчаянно нуждающееся в любви, не находит в себе сил закрыться и обрасти обидой. Она продолжает прощать, продолжает помогать, продолжает всячески показывать любовь к каждому человеку в своей жизни. И всё также продолжает ждать слов «Я люблю тебя», просто теперь не проявляет этого так явно. И, видимо, от Элли она ждёт тех же слов. Но каждый раз спотыкается о свою детскую наивность и о лёд Уильямс, которым та поросла. Она не злится на то, что Элли не способна вымолвить эти три слова. Она не обижается, что та не извиняется за то, в какое положение завела их обеих. Она уже не ждёт, что однажды Элли действительно станет частью её семьи, не только в голове Миллер. Сейчас она искренне хочет только одного — чтобы она вылечилась. Сара возвращается домой нехотя. Думает о пустой холодной квартире, где её никто не ждёт; думает о разбитой Элли, которой сейчас, наверное, до жути одиноко и страшно; делает ставки на то, как пройдет эта ночь — спокойно, ведь она точно знает, где Элли, знает, что ей помогают, что она не одна, или же в тревоге, потому что Элли там одиноко, потому что она совсем потерялась и сломалась внутри, а Сара не может быть рядом, чтобы ей было не так плохо. Второй вариант выигрывает. Она всю ночь ворочается в постели, то и дело проверяя телефон на наличие уведомлений, украдкой смотрит на время, отсчитывая минуты до рассвета, чтобы написать врачу первым же делом и спросить, как там Элли. И вымученный организм даже сдаётся на пару часов, позволяя ей уснуть уже под утро, когда солнце встаёт над городом. Может сон продлился бы чуточку дольше, но вибрация телефона заставляет её подорваться и тут же ответить хриплым «Алло». — Сара Баркли? — спрашивает в трубке тоненький женский голос. — Да, это я. — Вы указаны, как контактное лицо в карточке пациента Элли Уильямс… — Что-то случилось? — нервно спрашивает Сара, прерывая девушку и тут же поднимаясь с кровати. Дай ей волю, она бы уже села в машину и дала по глазам в направлении клиники, не уточняя больше никаких деталей. — Сегодня утром был первичный медицинский осмотр и сдача анализов, в ходе которых мы узнали о кое-каких… обстоятельствах. Необходимо ваше присутствие, как официального представителя мисс Уильямс, поскольку наши пациенты считаются недееспособными на период лечения. Сара уже открывает шкаф и снимает с вешалки серую водолазку. — Что за обстоятельства? Элли в порядке? Кто-то пострадал? — К сожалению, я не могу разглашать детали по телефону. Мисс Уильямс сейчас находится под присмотром врачей, она в порядке. Но ситуация требует вмешательства государственных структур. — В каком смысле? — Сара замирает посреди комнаты, зажав в руках джинсы, которые не успевает натянуть на ноги. — Вы имеете в виду полицию? — Да, миссис Баркли, все верно. — Я… Я поняла, — кивает она невидимому собеседнику. — Я буду в течение часа. Сара отшвыривает телефон на расправленную кровать, полностью отдаваясь панике, которая стучит в ушах. Что такого могла натворить Элли всего за одну ночь в клинике? Или что-то сделали с ней? Неужели, увозить её туда было ошибкой? Она наспех умывается, причесывает волосы, даже не глядя в зеркало, глотает ком в горле и всячески пытается заглушить навязчивые мысли в голове, которые трактуют самые ужасные картины. Сара уже готовится накинуть на плечи пиджак и выскочить за дверь, но тут телефон снова отвлекает вибрацией. — Да черт возьми, кто там снова?! — она опускает глаза на экран, и сердце пропускает пару ударов, потому что на дисплее отображается фото темноволосого мужчины с девочкой в спортивной униформе и надпись «Папа». Это чертовски не вовремя. Но сброс звонка вызовет у него волнение и вопросы, ведь Сара всегда берет трубку. Ей приходится несколько раз сделать глубокий вдох, чтобы выровнять дрожащий голос, прежде чем нажать на зелёную кнопку. — Привет, пап, — через силу улыбается Сара. Пусть отец и не видит её сейчас, говорят, улыбка в голосе слышна. — Как дела? Чего не спишь так рано? — Привет, солнышко, — раздаётся из динамиков такой родной низкий голос с хрипотцой. — Да что-то вот уснуть не мог всю ночь. — Опять чинил гитары? — Да, работы изрядно прибавилось, — отвечает он, и Сара отчётливо представляет перед глазами, как он сидит в своей мастерской на потрёпанном кресле, затягивается своими любимыми крепкими сигаретами и пьёт черный кофе. Она готова поклясться, что даже его запах ощущает в данную минуту. — Мы стали редко созваниваться. — Прости, пап, сейчас… Очень много работы. Забегалась. — Понимаю. Элли, видимо, тоже сильно занята. Я пытался ей позвонить, не отвечает. В его голосе слышна обида. Сара уже с первых нот умеет определять этот тон, ведь напрямую отец ни за что не скажет, что его чувства задеты. Она непроизвольно поворачивается в сторону пустой комнаты Элли, и не сдерживает слёз, которые скатываются по щекам. Надо держаться. Ради отца. Соберись. — Ну, пап, — улыбается она, глотая солёную влагу, — она же будущая рок-звезда. Знал бы ты, сколько у неё репетиций. Дома почти не бывает. — Правда? Нравится ей? — Ещё как. Скоро будешь видеть её по всем каналам на своём стареньком телевизоре. Элли старается изо всех сил. — Надо же, — удивляется он. — Я и не думал, что конкурс так её затянет. — Да её вообще ничего, кроме музыки не волнует, поверь, — отшучивается Сара, вытирая мокрые щеки, и делает пару вдохов, отодвинув телефон от губ. — Тогда я рад за неё. А как у вас с Николя дела? Не ругаетесь? Боже, папа, за что. — Неет, что ты, — машет она головой. — У нас всё отлично. Живём душа в душу. Как обычно заваливает подарками, водит по ресторанам. Ты знаешь его, он меня боготворит. — Избалует тебя совсем, — отшучивается отец. — Не переживай, пап. Я не стану капризной, обещаю. — Значит всё у вас там хорошо? — Да, конечно. Всё отлично. Ты лучше скажи, у тебя как дела? Дядя Томми не наседает с заказами? — Да кто б ему дал на меня сесть, — кряхтит отец в трубку. — Это точно, ты его с детства в ежовых рукавицах держишь, — улыбается Сара, нервно суетясь по комнате. — Слушай, пап, я очень хочу поболтать ещё, но… у меня сейчас полно работы. Давай я тебе позвоню попозже, ладно? — Хорошо, деловая, иди на свою работу. Голос твой услышал, хоть спать смогу спокойно. И… передай Элли от меня привет. Обещала не забывать старика, да вот призабыла. — Она обязательно позвонит тебе, пап, не переживай. Люблю тебя. — И я тебя люблю, солнышко. Когда экран телефона гаснет, Саре хочется швырнуть его в стену и в голос завопить на всю квартиру. Она никогда не врала отцу в таком количестве прежде. Могла приврать по мелочи, но чтобы строить весь диалог на лжи… И у неё даже нет времени поругать себя за это. Потому что страх за Элли сейчас превышает угрызения совести за враньё отцу. Ему не стоит знать того, что сейчас творится в жизни Сары. Иначе он с ума сойдёт от переживаний. Она будет беречь его от этой правды до самого конца. Дорога до клиники для Сары проходит как в тумане. Она так погружена в свои мысли, что несколько раз проезжает под камерами на сильно превышенной скорости, агрессивно сигналит впереди едущей машине, которая сильно её замедляет и даже посылает кого-то матом, когда ей не дают перестроиться в другую полосу для обгона. Это совершенно не в духе всегда обходительной и заботливой Сары. Но сейчас ей буквально на всё плевать. Она залетает в холл клиники и сразу бросается к стойке регистрации, в лоб спрашивая: — Где Элли? Что с ней? Девушка, явно не готовая к такому напору, пару раз хлопает глазами и застывает статуей. — Элли Уильямс, — чеканит Сара, хлопая ладонью по каменной стойке. — Я Сара Баркли, её официальный представитель. Вот мои документы, — второпях говорит она, почти швыряя удостоверение личности на стол. — Мне сказали, что-то случилось и нужно моё присутствие. — Да, точно, — девушка наконец выходит из оцепенения и кивает в сторону. — Вам прямо по коридору и направо, кабинет 216. Сара забирает пластиковую карточку со своим фото и быстрыми шагами идёт в указанном направлении. Дёргает за ручку без промедления и вопросов, без положенного стука в дверь, просто залетает внутрь и обводит глазами комнату в поисках Элли. Но её там не оказывается. — Здравствуйте? — выгибает бровь одна из медсестёр, перестав печатать что-то на клавиатуре. — Здравствуйте. Где пациентка Элли Уильямс? Меня направили сюда. — Миссис Баркли? — уточняет вторая девушка уже знакомым тоненьким голоском. — Это я вам звонила. Пройдёмте со мной. Девушка мягко выталкивает Сару за дверь и ведёт за собой по коридору. Нервы Миллер уже просто не выдерживают, она начинает неосознанно повышать голос, срываясь на агрессию: — Вы меня сюда на экскурсию позвали что ли? Где Элли? Почему мне никто ничего не говорит? Что тут случилось? Я оставила с вами девочку всего на одну ночь, и уже что-то стряслось! А вы меня тут выгуливаете по своим коридорам как дворнягу, вместо того, чтобы… Девушка резко разворачивается, остановившись, и поднимает глаза на Сару, вполголоса произнося: — Я понимаю вашу злость, но дело деликатное. Я не хотела поднимать шумиху. Можете присесть? — просит она, указывая на места ожидания около какого-то кабинета. Сара опускается на сиденье и заранее прикладывает руку к груди, где бешено колотится сердце. — Понимаете, — медсестра садится рядом с ней и говорит тихо, вкрадчиво, видимо, пытается минимизировать панику, хотя она итак уже достигла предела. — Есть вероятность, что над мисс Уильямс был совершен акт сексуального насилия. И мы не имеем права не сообщить об этом в соответствующие органы, но также не можем сделать это против воли пациента. Мисс Уильямс… очень остро отреагировала, когда речь зашла о полиции и заявлении… — Элли изнасиловали? — тихо повторяет Сара, прослушав всё, что было сказано после первого предложения. У неё закладывает в ушах, сердце проваливается куда-то в пропасть, руки дрожат, слёзы бесконтрольно стекают по щекам. Ей же послышалось? Этого не может быть… — Я сожалею, но… Всё свидетельствует об этом. — Что именно? — едва дыша, уточняет Сара. — Что значит «есть вероятность»? — Мисс Уильямс отказалась от полного гинекологического обследования, но увечья на теле констатируют факт физического насилия, который носит сексуальный характер. К сожалению, мы не можем сообщить в полицию, если не подтвердим, что эти действия были совершены против воли мисс Уильямс. Вы не знаете, был ли у неё мужчина? — Мужчина? — тупо переспрашивает Сара, хватаясь за кресло под собой обеими руками, словно это поможет ей усидеть на месте. — Да, половой партнёр. Состоит ли она с кем-то в отношениях? — более конкретно спрашивает медсестра. — Понимаете, иногда половой акт под веществами бывает более грубым, поскольку физические ощущения сильно притуплены. Если у мисс Уильямс есть постоянный мужчина, то стоит связаться с ним для уточнения… — Нет, — резко отрезает Сара. — Элли… Сомневаюсь, что у неё вообще когда-либо был мужчина. Она состояла в отношениях только с девушками. Насколько… мне известно. — Что ж, тогда… Это сильно меняет ситуацию, — огорчённо опускает голову медсестра. — Те синяки… — тихо шепчет Сара, прикрывая рот. Теперь, когда она вспоминает картину съежившейся на пороге Элли, которая просит её о помощи, первым же делом бежит в душ, скрывает своё тело под мешковатой одеждой, держится за живот и периодически постанывает будто от боли, всё встаёт на свои места. Вот, каким был предел, вот, что так сильно её напугало, вот, почему она согласилась лечь в больницу. — О, Господи. Сара вскакивает на ноги и начинает хаотично метаться из стороны в сторону, вытирая слёзы и пытаясь выровнять своё дыхание. — Где она сейчас? Что с ней? — Она в кабинете для досмотра, но... она отказывается его проводить. — Отведите меня к ней. Пожалуйста, — просит Сара, хватая свою сумку. Медсестра послушно ведёт её в соседний небольшой коридорчик к одному из самых дальних кабинетов. Хотя, судя по шуму, Сара даже не нуждалась в сопровождении, чтобы найти, где именно находится Элли, потому что уже издалека слышит её истеричный крик: — Не подходи ко мне! Убери руки, мать твою! Сара дёргает за ручку и первой залетает внутрь, оглядывая помещение: санитар стоит в углу, подняв руки вверх так, словно перед ним опасный преступник, в одной из них держит шприц с непонятным содержимым, а напротив него забившаяся в угол кушетки Элли в больничной рубашке. Вся в слезах, волосы длинными нерасчёсанными прядями торчат в разные стороны, она обхватывает тонкими руками свои голые ноги, которые подтягивает к груди, и в этом положении все синяки особенно сильно бросаются в глаза. Она смотрит так обреченно и испуганно, будто перед ней стоит вопрос жизни и смерти, и она отчаянно пытается уцепиться за первый вариант. — Сара? — хлюпает она носом, подняв свои красные глаза на неё. Пару раз моргает, будто не верит, что действительно видит перед собой не галлюцинацию, а потом вытягивает свои бледные руки и уже более уверенно повторяет: — Сара. Выйдя наконец из оцепенения, Сара бежит навстречу и тут же прижимает её к себе в объятиях, поглаживая голую спину с выпирающими косточками. — Я здесь, я здесь, я рядом, — бесконечно повторяет она, уткнувшись носом в потускневшие каштановые волосы, которые уже почти не отливают яркой рыжиной, будто в Элли абсолютно отключили свет и солнце. Она даже пахнуть стала иначе — больницей, химикатами и пылью. Словно насквозь пропиталась теми веществами, что употребляла всё это время. А то, как изменилось её тело, пугает ещё больше. Особенно сейчас, когда на ней лишь тонкая больничная рубашка, и каждая косточка выпирает из-под неё, грозясь разрезать кожу этими острыми краями. Элли плачет и шепчет что-то неразборчивое прямо в шею Саре, потом поднимает глаза и злобно косится на санитара в углу. — Что это? — спрашивает Сара, глядя на шприц в его руке. — Это просто успокоительное, — отвечает парень. — Я сказала, что не дам ничего себе колоть! — рычит Элли, дёргаясь вперёд. — Тише, тише, — Сара удерживает её в своих руках, разворачиваясь к медсестре и молодому санитару в углу. — Можно без этого? Она сейчас успокоится. — Когда пациент проявляет неадекватное поведение, нам положено… — Она проявляет такое поведение, потому что вы её пугаете! — повышает голос Миллер, прерывая парня. — Дайте мне с ней побыть наедине. Пожалуйста, — это она уже обращается к медсестре, которая и привела её сюда, заведомо рассчитывая на её помощь. К счастью, девушка с пониманием относится к просьбе, уводит своего коллегу и закрывает дверь кабинета. Элли заметно выдыхает и снова подтягивает колени к груди, уткнувшись в них головой. Сара осматривает её с ног до головы, пытается успокоить сердце, которое бьётся о грудную клетку и подыскивает правильные слова, которые не спугнут Уильямс ещё больше. — Элли, — тихо начинает она, поглаживая спутанные темные волосы, — пожалуйста, скажи мне, что случилось. Медсестра сказала мне, что… У них есть подозрения… — Сара заикается о каждое собственное предложение, даже не представляя, как его закончить, как это спросить. И, видимо, Элли решает облегчить эту задачу. — Как жалко, да? — хмыкает она, не поднимая головы. — Я сама в этом виновата. — Значит это правда? — тихо спрашивает Сара, снова глотая ком в горле. — Я бы многое отдала для того, чтобы это оказалось сном, — хрипит Элли, закрывая лицо ладонями. — Сара, ты не представляешь, как я ненавижу себя за это, — срываясь на рыдания, говорит она, подрагивая. — До чего я скатилась? Ты, Адам, даже Саша… Все предупреждали меня, что так будет, а я считала себя умнее, понимаешь? Я собственными руками уничтожила свою жизнь, даже своё тело, которым кто-то вот так просто… Я чувствую себя чёртовым куском мяса! — вскрикивает она, хватаясь за корни своих волос. — Хей, хей, Элли, — Сара снова прижимает её к себе, легонько покачиваясь из стороны в сторону, словно баюкает её на своих руках, — не говори так. Всё можно исправить, слышишь? Мы всё исправим, я тебе обещаю. — Как? Я всё потеряла. — Но я ведь с тобой? А остальное… построим заново, да? Всё будет хорошо. Поверь мне, всё будет хорошо. Элли прижимается к ней всем телом, то и дело всхлипывает от рыданий, но всё же немного успокаивается. Её дыхание постепенно становится более ровным, руки расслабленно опускаются вниз и больше не пытаются вырвать собственные волосы на голове. И эта минута затишья становится самой необходимой для них обеих. — Сара, не дай им сообщить об этом в полицию, прошу тебя. Я не смогу через это пройти, — тихо просит Элли. Хотя, это больше похоже на мольбу. — Ты не хочешь, чтобы виновные понесли наказание? — спрашивает Миллер слишком поспешно и слишком резко, от чего Элли в её руках тут же начинает вырываться и кричать: — Я даже не знаю, кто это был! Я не знаю, сколько их было, один или… несколько, — её глаза в ужасе расширяются, когда она осознает смысл сказанных ею же слов. — Господи, а вдруг их было несколько?! — Ты совсем ничего не помнишь? — Они вкололи мне что-то. Что-то очень сильное, так что я… — Элли горько усмехается и сквозь зубы с ненавистью произносит: — Я торчала от кайфа, пока они пускали меня по кругу. Можешь себе представить? Возможно мне даже… нравилось, что они со мной делали. Господи! — она срывается с места так резко, что Сара вздрагивает от неожиданности и дёргается следом за ней, чтобы Элли не причинила себе вреда. — Я ненавижу себя! — ревёт она, срывающимся голосом. — Лучше бы они меня убили! Почему они меня не убили? Элли, словно тряпичная кукла, без сил опадает прямо на пол больничного кабинета, обхватывая своё тело руками, и Сара, которая уже даже не замечает слез на своих щеках, просто садится рядом с ней и снова обнимает, снова прижимает к себе, лелеет и шепчет: — Моя девочка. Боже, моя бедная девочка. — Сара, не заставляй меня рассказывать это полиции, я умоляю тебя. — Хорошо, хорошо, — кивает Миллер. — Я обещаю, я улажу этот вопрос, но, Элли… — она немного отстраняется, чтобы заглянуть в красные от слёз глаза, проводит пальцами по веснушчатому бледному лицу, убирая со лба налипшие волосы, и всё же осмеливается попросить: — Элли, тебе нужно пройти осмотр. — Нет! — Я прошу тебя, — повторяет Сара, прилагая все свои силы, чтобы удержать Уильямс на месте. — Никакой полиции, но пройди осмотр у гинеколога ради меня. Просто, чтобы мы убедились, что… нет серьезных травм, понимаешь? Это же… это был твой первый раз? Элли кивает, не глядя ей в глаза. — Нужно удостовериться, что тебе не требуется лечение, понимаешь? Пожалуйста, — снова просит она. — Я буду рядом, если ты захочешь. Элли смотрит ей в глаза так разбито, что Саре кажется, будто она слышит, как что-то внутри неё ломается и трещит, словно кости стираются в пыль, органы разрываются на части, кровь начинает бурлить. Сара понимает, что этой девочке придётся тысячу раз переступить через себя, чтобы согласиться, но её здоровье для Миллер стоит превыше всего остального. Пусть Элли злится и ненавидит её за этот ультиматум, она готова это принять и вытерпеть. — Ладно, — сдаётся Уильямс, опустив голову.

***

Жуткое слово «детоксикация», которым в рехабе нарекают процесс очистки организма от наркотических токсинов, больше походит на самую обычную дезинфекцию. Элли кажется, что её натёрли крепким спиртом, накачали изнутри сильнейшими моющими средствами, которыми обычно домохозяйки оттирают налипший жир с плиты. Она чувствует себя надутым шариком, у которого заканчивается место для этих поступающих в её тело жидкостей, и она почти уверена, что ещё чуть-чуть и её вены не выдержат и полопаются. Наверное, она так сильно уверена в том, что это действительно возможно, что несколько раз предпринимает попытки вырвать из рук капельницы, пока корчится в постели. И, хотя под теми транквилизаторами, которыми она напичкана, у неё едва ли есть силы поднять руки, она пытается снова и снова. И в итоге её привязывают к кровати. Как псих больную. Первый день в рехабе Элли хоть немного помнит. Помнит Сару, помнит чёртовы вопросы врачей про синяки на её теле, унизительный осмотр у гинеколога, который она терпела, стиснув зубы и сжимая ладонь Сары, помнит даже то, как врач покачала головой и подтвердила многочисленные внутренние повреждения гениталий. Сара снова заплакала, а Элли просто ждала, когда это всё закончится. Ей всё же поставили какой-то укол, после него воспоминания становятся особенно расплывчатыми. Единственное, что Элли помнит отчётливо — ей уже не было больно, даже ломку она перестала чувствовать на какое-то время. А, когда она снова открыла глаза, увидела только тоненькие трубочки торчащие из её рук и впервые почувствовала это мерзкое ощущение тесноты во всём теле. И теперь оно не прекращается ни на минуту. В неё насильно заливают воду и какую-то пресную еду в виде пюре. Элли приходит в сознание редко и каждый раз ищет глазами Сару, но её нет рядом. Никого нет рядом, только капельницы да трубки, куда не поверни голову. А вскоре она понимает, что балансировать где-то на грани дремоты и чувствовать, как вены пульсируют от натуги — это намного проще, чем находиться в сознании, когда капельницы наконец вынимают из рук. Потому что так она видит ужасающие картины. Сознанием это, конечно, сложно назвать. Пусть фактически Элли не спит, смотрит в одну точку, открыв глаза, она видит перед собой совсем не палату — погружается в дебри собственного разума, которое изо всех сил старается свести её с ума. Это сравнимо с тяжёлыми отходниками, которые она испытывала под псевдоокси, всученным ей друзьями Саши. Когда она рассказала об этих симптомах медсестре в первый день перед осмотром, отвечая на вопрос, какими были передозировки и как часто, девушка ей подтвердила, что если в той таблетке и был Оксикодон, то явно смешанный с солями — а это самый жестокий наркотик, который просто убивает человеческий мозг за рекордно короткий срок. — Тебе повезло, что твои друзья добыли небольшую дозировку, — сказала тогда медсестра, замеряя ей давление. — Они мне не друзья, — фыркнула Элли ей в ответ. — Хорошо, что ты это понимаешь. Элли ранее не была знакома с подобными веществами. К счастью, Саша баловала её только опиатами, в состав которых входит в основном амфетамин, но после того случайного применения Элли искренне задаётся вопросом — неужели, есть зависимые, которые добровольно подписываются на такие симптомы? Она снова остаётся в полнейшей дереализации, когда мир кажется игрушечным и ненастоящим, снова испытывает сильнейшую панику, желание бежать, неконтролируемый страх. И с каждой минутой эти чувства растут. Всё доходит до предела, и Элли оказывается в настоящем аду наяву — она снова и снова проживает самый страшный момент в своей жизни, только на этот раз мозг разыгрывает перед ней различные сценарии того, как это было и чем могло бы закончиться в ещё более худшем случае. Всё, что она чувствует — это боль и прикосновения чужих рук. Она пытается вырываться, пытается кричать, но ничего не выходит — тело не подчиняется ей, голос тоже, и ей остаётся лишь безвольной куклой падать в чужие руки снова и снова. Элли слышит омерзительные комментарии над ухом, ощущает, как чьи-то пальцы хватают её за волосы то мягко, то грубо, оттягивая назад с такой силой, что скальп ноет. Множество мужских голосов, смех и толчки, которые выбивают из неё всё нутро и возможность дышать. Ей хочется умолять это прекратить, она готова поклясться, что стерпит любую ломку, любую боль, лишь бы эта адова карусель надуманных воспоминаний прекратила кружить её в своём безумии. Элли тысячи раз обещает себе, что вскроет вены, как только откроет глаза не в старом мотеле, как только её перестанут держать грубые мужские руки. Но всё повторяется снова и снова. Она просто застревает в этом кошмаре, в этих мыслях и жутких картинках. И в момент, когда надежды на прекращение всего этого просто не остаётся, с ней заговаривает женский голос. Она не может ни слова разобрать. Пытается вслушаться, стонет в ответ и просит о помощи. Хочет понять, откуда этот голос исходит, но видит только темноту. В кой то веки не чёртов мотель, а просто темноту, за которую она сейчас бесконечно благодарна. И после из всего потока слов и непонятных звуков мозг цепляется за услышанное имя. Дина. — Дина? — переспрашивает Элли, глядя в сторону, откуда, как ей кажется и исходит звук. И снова слышит в ответ: — Дина. Темнота будто бы постепенно рассеивается, оставив за собой что-то похожее на сгусток теней на светлом фоне. И его очертания испытующе медленно начинают обретать знакомый вид. Тот, который когда-то так сильно её пугал, а сейчас кажется самым желанным из того, что могло её здесь ждать. Вероятно, это просто очередная галлюцинация, и её сознание достаёт из своих потёмков образ Дины в самом пугающем обличии. В том самом, которое и толкнуло Элли на этот путь. И возможно это эффект от лекарств, возможно крайняя точка безумия, а возможно и банальная человеческая надежда, выжатая из кусочков отчаяния, но Уильямс становится спокойнее, когда она видит её перед собой. Пусть не настоящую, пусть с уродливой улыбкой, пусть она по-прежнему хочет положить свои руки ей на шею и сомкнуть в тесное кольцо. Элли смотрит на неё с улыбкой (она надеется, что улыбается в этот момент) и тихо повторяет десятки раз лишь одно: — Дина, Дина, Дина, Дина… И так проходит, по ощущениям, бесконечность. Устрашающие картинки сменяются болью и дискомфортом в теле, потом обратно. Всё по кругу. Дина периодически прерывает эти муки своим появлением. Бормочет что-то невнятное, и после растворяется, тает перед глазами как кусочек льда в горячей воде. Элли почти уверена, что в таком состоянии она проводит по меньшей мере несколько недель, а может и месяцев. Она уверена, что Сара про неё забыла, что она навечно останется заперта в собственной голове, которая представляет собой скопище самых отвратительных картин, самых омерзительных мыслей и, что хуже всего, абсолютной беспомощности. Может она вообще давно уже мертва? И всё это и есть самый настоящий ад, по которому она вечность будет бродить? Но, совершенно неожиданно для самой себя, когда она открывает в очередной раз глаза и уже готовится увидеть перед собой пошарпанные желтоватые стены и проклятую картину с морским пейзажем, которую успела заучить наизусть, она вдруг видит совсем другое. Больничная палата, в которую из окна пробивается солнечный свет, вдали, будто в километре от неё знакомая койка с плакатами. Она переводит взгляд выше и видит белый потолок, который почему-то напоминает ей небо, она долго в него всматривается, будто и правда пытается разглядеть там облака, а затем слышит приглушённые разговоры где-то вдалеке. Какой-то безостановочный поток слов. Спустя время ей даже удается разобрать их. — …в общем она повесилась, прикинь. Такая вот житуха. — И чего ты с ней болтаешь? Знаешь ведь, что она ничего не понимает. — И это делает её идеальным собеседником. Она ничего не вспомнит. Элли хмурится, когда картинка перед глазами становится более четкой, и она видит перед собой маленькую худенькую девочку. Ей на вид лет 15, на ней мятая футболка с ярким оранжевым котом, тёмные волосы собраны в растрепанный хвост, пара слипшихся прядей свисают на лицо, и она сидит прямо перед кроватью Уильямс, покачиваясь на стуле вперёд-назад. У неё светлые тонкие брови, тёмные круги под глазами чайного цвета, и россыпь веснушек на бледной коже. Элли даже на какое-то мгновение кажется, что она видит саму себя, только в каком-то искаженном обличии. Но, пару раз моргнув, всё-таки понимает, что это другая девочка, и она настоящая. Это не очередная галлюцинация, и она никуда не исчезнет. — Ты… кто? Эти два слова произнести оказывается даже труднее, чем осознать, что она наконец находится в реальности, а не в очередном мороке. Девочка перед ней замирает и наклоняется вперёд, прищурившись, будто бы это она пытается понять, живая Элли или же ей показалось, что эта восковая фигурка вдруг заговорила. И, видимо, она правда не ожидала каких-либо слов от Уильямс, потому что она придвигается чуть ближе и удивлённо вскидывает брови. — О, ты, что, уже очухалась? — она усмехается и откидывается на спинку стула, подняв голову к самому потолку. — Эй, Шайла, она, кажется, в себя пришла, — а потом снова возвращает всё своё внимание к Элли. — Ну, давай тогда знакомиться в пятый раз. Я Тина. Не Дина, как ты меня три дня подряд называла, пока кумарила. Тина, — снова повторяет она. — На букву «Т». Тина. Не Дина. Вот, чей голос Элли постоянно слышала. — Три… — повторяет за ней Уильямс, пытаясь сложить губы так, чтобы выговорить остаток предложения, но лишь снова повторяет это несчастное: — три? — Ага, — улыбается ей девчонка, подтягивая одно колено к груди, чтобы усесться более вальяжно, но её почти сразу буквально прогоняет темнокожая женщина со словами: — Иди-ка лучше, приведи медсестру, — машет она головой на выход из палаты. — Нечего тут на уши наседать. Она и итак вон вся зелёная. Тина обиженно дует губы, но всё же поднимается на ноги и плетётся в указанном направлении. Элли провожает взглядом силуэт девочки, а затем, когда перед глазами мелькает яркое пятно, цепляется за него и заинтересованно рассматривает. На неё в ответ поднимаются тёмные, почти чёрные глаза, обрамлённые морщинками, тяжёлые опущенные веки, широкие крылья носа и большие полные губы, довольно типичная афро-американская внешность, которая сейчас почему-то кажется Элли особенно экзотической. А то самое яркое пятно — это платок на голове женщины, на нём оранжевые пятна сливаются с красными, от них рябит в глазах, поэтому Уильямс переводит их ниже, оглядывая её смешное платье с рюшами на довольно тучном теле. И, пока Элли внимательно изучает женщину перед собой, словно объект исследования, она подходит к ней ближе и касается лба тыльной стороной ладони. Уильямс, которая ещё недавно бродила по потёмкам своего сознания, где чужие прикосновение ей дарили только боль и ад, рефлекторно пытается отдёрнуться от её руки у своего лица. Получается у неё в результате какое-то ленивое медленное движение плечом, сопровождаемое неразборчивым мычанием. В этот момент Элли понимает две вещи: 1. сил у неё нет совершенно, да и тело её не особо-то хочет слушаться. 2. она по-прежнему привязана к кровати. Она опускает голову, оглядывая свои руки, будто нуждается в подтверждении собственных ощущений, и действительно замечает широкие ремни на своих запястьях. — Это, чтобы не навредила себе, — объясняет женщина. — Сейчас снимут, если не отключишься снова, не переживай. Элли открывает рот, пытаясь что-то ей сказать, но лишь хрипло вдыхает воздух, и чувствует, как он обжигает слизистую. Хотя, по сути своей, от слизистой там одно название. Во рту очень сухо, может поэтому ей и говорить так сложно. Элли кажется, что все эти дни её кормили песком, иначе, как ещё язык может засохнуть во рту до состояния омертвевшей обломанной ветки? Она рефлекторно поворачивается к тумбочке, где, как она помнит, стояли бутылки воды, и гипнотизирует их глазами, потому что попросить вслух просто ничего не может. — Пить хочешь? — догадывается женщина. — Сейчас. Элли как зачарованная наблюдает за тем, как в одноразовый бумажный стаканчик женщина наливает немного воды. Затем без вопросов приподнимает её за голову, медленно и аккуратно, чтобы та смогла сделать глоток. И Уильямс кряхтит и стонет, пока пытается отпить. Губы не слушаются, бо́льшая часть содержимого стакана выливается ей на шею и грудь, остальным она скорее мочит губы. А в рот попадает всего пара капель. И она раздосадовано мычит, нахмурившись. — Ничего, ничего, — приговаривает женщина. — Все мы тут такими коматозниками были в первые дни. Скоро станет легче. Давай ещё раз попробуем. Она предпринимает вторую попытку напоить Элли, и в этот раз всё выходит более удачно. Уильямс даже находит в себе силы прохрипеть тихое и почти невнятное «Спасибо». — Я Шайла, — кивает в ответ женщина. — А я Тина, — говорит всё та же девчонка, появившись за спиной женщины. — Ти-на, — по слогам повторяет она. — Да ты уже сотню раз ей это сказала, — закатывает глаза Шайла, поправляя шелковый платок на своей голове. — Не запомнит она ничего. Медсестру позвала? — Да позвала, — отмахивается девочка, дёргая как-то хаотично рукой. — А та красивая тётенька с конфетами приедет? — Не говорят слово «тётенька», я же тебя учила, — цокает Шайла. — Надо говорить «девушка» или «женщина». — Ладно-ладно, — соглашается Тина, а потом вдруг поворачивается к Элли, и её глаза в ужасе расширяются. — Раз она пришла в себя, та блондинка отдаст ей все конфеты? И мне ничего не достанется? — Тебе много сладкого нельзя, родители ругаются. — Это, потому что у мамы от них жопа растет, а у меня нет. Завидует. — Кто ж так говорит про родную мать? — охает Шайла. — Накажет тебя Бог за сквернословие однажды. Элли больше половины из диалога пропускает мимо ушей, вглядываясь в дверь, где ожидает появления медсестры, чтобы она наконец освободила её. Навряд ли Уильямс способна сейчас встать, но всё же. Она как никогда нуждается в ощущении свободы сейчас. И, на её счастье, дверь действительно открывается. И там не медсестра. — Са… Са… Увидев, светловолосую макушку в дверях, Элли хочется расплакаться от счастья. Она бы и руки ей навстречу протянула, да вот не может. А Сара на пару секунд замирает в исступлении, глядя в зелёные глаза издалека, будто не верит, что Элли в сознании, после чего тут же бросается к её кровати. — Элли, — шепчет она с улыбкой, опускаясь перед ней на колени и поглаживая по волосам. — Привет. Уильямс хочется в голос закричать, как она рада её сейчас видеть. Но все слова застревают в горле, и ей удаётся только открывать и закрывать рот. Отвлекает то, что за спиной Сары в нетерпении мельтешит Тина, не осмеливаясь заговорить. Шайла, вероятно, в силу своего возраста оказывается умнее — сразу же отходит в сторону, когда понимает, что у Элли посетитель, и девчонку пытается увести за собой, но та упирается, что-то шипя. — Тина, — Сара отвлекается на суету за своей спиной и обращается к девочке. — Я привезла то, что обещала. Её рука ныряет в сумку и достаёт оттуда какой-то большой цветастый пакет, за который девчонка хватается с возгласом: — Мармеладки! Она забирает сладости, и тут же бежит на кровать, укутываясь в плед и шелестя упаковкой на всю палату. Элли в нетерпении елозит руками, снова привлекая к себе внимание Сары, которая внимательно наблюдает за девочкой. Не может сказать, но всячески показывает, что нуждается в свободе, пыхтя и постанывая от натуги. И это срабатывает, потому что Миллер расстёгивает ремни на её запястьях ещё до того, как медсестра наконец заходит в палату. — Тина! Опять ты сладости выпрашивала? — грозно спрашивает она, глядя на девочку, вцепившуюся в упаковку мармелада. Тина в ответ показывает ей язык и демонстративно кусает продолговатого червячка в кислой посыпке, скривив лицо. Медсестра решает не вмешиваться, только устало вздыхает и подходит к кровати Уильямс. — С возвращением, Элли, — улыбается она. — Как тут у тебя дела? — она задирает рукав больничной рубашки, осматривает её правую руку, что-то бубнит себе под нос, кивает и отодвигает в сторону стойку с капельницей. — Думаю, к вечеру она немного оклемается, — это она уже говорит Саре. Между ними происходит какой-то недолгий диалог. Сара просит унести подальше пугающе жуткие ремни, которыми привязывали к кровати Элли, и она хочет тысячу раз расцеловать её за это. Могла бы вот только хотя бы пошевелиться. Ещё какое-то время все толпятся около койки Уильямс. Она уже начинает чувствовать раздражение, потому что её мозг не успевает следить за всем происходящим вокруг, хочется спокойствия, и чтобы рядом осталась только Сара. Но этого не происходит ещё долгие десятки минут, пока она не наклоняется к Элли с улыбкой. — Хочешь прогуляться?

***

Три дня, что Элли не приходит в себя, будто бы забирают солнце из её жизни. Сара приезжает в клинику каждый день, проводит там по нескольку часов, наблюдая за тем, как Элли находится где-то за гранью реальности. Пытается с ней разговаривать, мягко отгоняет от её кровати назойливую соседку по палате, находит её слабое место в виде страсти к сладкому и, пока девочка, сидя на своей кровати, уплетает очередную шоколадку, она берет безжизненную холодную руку Элли в свою и обещает ей: — Когда тебе станет легче, я привезу шоколадный торт. Ты ведь тоже обожаешь сладкое, я знаю. И этот самый день настаёт быстрее, чем ожидалось. Врачи уверяют Сару, что при таком уровне токсинов в организме Элли не придёт в ясное сознание около пяти дней. Ей вводят колоссальное количество различных препаратов для снятия ломки, седативные и транквилизаторы. И Элли на её глазах превращается в безжизненный овощ, который не способен функционировать самостоятельно. Видеть её такой ещё больнее, чем наблюдать, как она страдает от боли и извергает проклятия в её адрес. Но Сара каждый раз напоминает себе, что это к лучшему, сейчас Элли лечат, и скоро всё станет как прежде. Она очень на это надеется. Главный лечащий врач Элли просит её не приезжать в эти самые критичные первые дни. Говорит, что близким тяжело выдерживать подобные картины, мол, подождите, когда она хотя бы говорить с вами сможет. Но Сара не находит себе места в пустой квартире, поэтому каждый день садится в машину, заезжает по пути в магазин и едет в клинику, где снова и снова разговаривает сама с собой, глядя на осунувшееся бледное лицо. Сегодняшний день должен был стать таким же. Но на половине пути Сара внезапно получает сообщение: «Она пришла в себя». И это заставляет гнать по трассе быстрее, чем обычно. Вот она уже заходит в палату и видит, как на неё смотрят два зелёных глаза. И смотрят действительно осознанно, не сквозь неё, как было ранее. Элли пытается произнести вслух её имя, но выходит только сиплое «Са… Са…», которое как бы напоминает ей, что всё происходит наяву, поэтому она тут же бросается к ней, желая поскорее обнять, поговорить, спросить, как она себя чувствует. Медсестра говорит, что к вечеру ей станет лучше, и, спустя несколько часов Элли правда начинает чуть больше контролировать своё тело, более членораздельно разговаривать, хотя ответы её часто короткие и немногословные. Саре нестерпимо хочется вывести её на свежий воздух, показать, насколько красив мир, в котором она будет жить свободной, здоровой и сильной, будучи рядом с ней. Сама Элли ходить не может, поэтому медсестра привозит кресло на колёсах. Разумеется, Элли пытается возразить, но слабость мешает долго сопротивляться. Когда солнце уже тянется к земле, окрашивая небо в красные оттенки, Сара надевает на неё теплые носки, спортивные штаны, кофту с длинным рукавом, усаживает в кресло и накрывает сверху пледом, который привезла из дома пару дней назад. И, пусть Элли не нравится чувствовать себя такой беспомощной, пусть она злобно хмурится и надувает губы, Сара как ни в чем не бывало толкает коляску вперёд по чистым дорожкам на территории клиники. — Ладно, — после долгой тишины шепчет Элли, склонив голову набок, — красиво. — Я же говорила, — улыбается Сара и присаживается на скамью рядом с ней, поставив коляску так, чтобы Элли видела небольшое озеро, окружённое скалами и лесами, за которыми прячется оранжевое солнце. — Когда ты полностью окрепнешь, мы выберемся на природу вместе. Пожарим шашлыки и всё такое. — Думаешь? — Конечно! А что нам помешает? — Сара берёт её ладонь в свою, растирая холодную кожу, чтобы немного согреть. — Сейчас тебе нужно будет плотно кушать, чтобы набираться сил. Ты так сильно похудела, — она обводит подушечками пальцев выпирающие скулы на её лице, и Элли заглядывает ей в глаза с грустью и будто бы огорчением. — Курить хочу. — Нельзя, Элли. Ты же проходишь чистку организма от токсинов. — Это больно, — нахмурившись, говорит она. Сара не совсем понимает, что именно она имеет ввиду — отказ от сигарет или детоксикацию, но решает не уточнять, чтобы не говорить о плохом. — Я понимаю, но всё скоро пройдет. Смотри, ты даже пришла в себя раньше, чем прогнозировали. Завтра уже будешь ходить на своих двоих, вот увидишь. Ты сильная, Элли. Невероятно сильная. В этот день Сара остаётся в клинике до самой темноты. Ей не хочется ни на минуту оставлять Элли, которая понемногу оживает и приходит в себя. Хоть и двигается как кукла, у которой заел механизм, от того и шевелится она жутко медленно, зато сама, зато осознанно. И кожа на её лице к вечеру обретает лёгкий живой румянец, особенно, когда Сара поит её теплым супом с ложки. — Пресно, — кривится Элли, глотая наваристый бульон. — Ты просто вкусы пока плохо чувствуешь, — объясняет Сара, вытирая ей губы салфеткой. — Скоро всё пройдёт. А, когда вернёшься домой, приготовишь мне свою пасту. Ты хоть знаешь, как я по ней скучаю? — С сыром? — С тройной порцией сыра, — улыбается Миллер. Этот день, пусть он невероятно сложный, дарит ей надежду на будущее, от которой, как она думала, уже ничего не осталось. Сара возвращается домой с улыбкой на лице и ложится в холодную постель с мыслью, что завтра проведет с Элли ещё один полноценный день. И она будет в сознании, и она сможет его запомнить, а Сара сделает всё, чтобы наполнить его красками для этой девочки. Утром она забирает из пекарни свежий шоколадный торт, берёт в магазине больше сладостей, чем обычно, чтобы Тина не начала капризничать и выпрашивать чужой десерт. Пишет врачу, что сегодня хочет побыть с Элли подольше и объясняет, почему именно сегодня это так важно. Врач даже соглашается сдвинуть по такому поводу первый приём Элли у психотерапевта, чтобы дать этим двоим время побыть наедине. Сара бы подумала, что он это делает от чистого сердца, но она прекрасно понимает, что ей идут на такие уступки только за большие финансовые вложения, часть которых пошла напрямую в карман доктора Крофта. Когда Сара подъезжает к клинике, пару раз в удивлении моргает, потому что замечает на лужайке сбоку от парковки знакомую макушку. Чуть позже видит и поношенные конверсы на ногах, тогда не остаётся сомнений, что это действительно Элли. Сидит на улице. Сама. Без кресла, без сторонней помощи. И Сара аккуратно подходит к ней, чтобы не напугать, издалека наблюдает за тем, как Элли смотрит вдаль и периодически поднимает голову выше, к самому солнцу, которое греет её лицо. — Я не ожидала тебя здесь увидеть. Элли медленно поворачивается к ней, и её губ касается лёгкая улыбка. — Медсестра сказала, что ты приезжаешь примерно в это время. Я решила тебя встретить здесь. Тут, — она забавно морщится, когда Сара обходит скамью и лишает её небольшого тенька, ослепляя глаза, — не пахнет лекарствами. Элли говорит совершенно членораздельно, четко, складно, и слышать это так непривычно и так радостно, что Сара забывает абсолютно обо всём, просто садится рядом и рассматривает её в деталях. Кожа постепенно теряет зеленоватый оттенок, обретая всё более естественный цвет. Глаза уже не кажутся безликими тусклыми стёклышками, в них снова становятся отчётливо видны цвета изумрудной травы. Её распущенные волосы видеть оказывается несколько необычным, ведь обычно Элли собирает их в пучок или забавно торчащий хвостик. Сейчас же они слегка кривоватыми ломаными волнами, оставшимися после резинки, спускаются чуть ниже плеч, и отдельные пряди развиваются на ветру, лезут в глаза, но Элли заправляет их за уши снова и снова, пока те не выбьются опять. И это ещё ярче позволяет заметить, что они вернули себе ту самую рыжину, что переливается разными оттенками на солнечных лучах. Она становится похожа на себя. — Ого, это торт? — она замечает большую коробку из кондитерской в руках Миллер и в удивлении вскидывает брови, а Сара наконец вспоминает про свой изначальный план. — Да, это тебе, — она аккуратно ставит коробку на скамью и снимает крышку, демонстрируя ароматный десерт с большим количеством шоколадного крема. — Всё мне? — Конечно, тебе, — Сара ныряет в сумку на своём плече и выискивает там два небольших предмета. Элли с интересом наблюдает за ней, периодически поглядывая на десерт голодными глазами, и хмурится от непонимания происходящего, когда Сара вставляет в центр свечку и поджигает фитиль. — С днём рождения, Элли. Элли какое-то время просто смотрит на то, как белая восковая палочка плавится под теплом маленького огонька, и Сара уже начинает волноваться, что что-то сделала не так, чем-то задела её, но вдруг слышит вопрос: — Уже? Сегодня? — Да, сегодня 23 августа. Тебе сегодня исполнилось 22 года, — кивает Сара, прикрывая свечу от лёгкого ветерка, чтобы она не погасла до того, как Элли загадает своё желание. — Надо же, — она как-то раздосадовано поджимает губы, внимательно изучая съедобные узоры на торте. — Я и забыла про свой день рождения. — Я бы не позволила тебе забыть. И я очень надеялась, что ты придёшь в себя до этого дня. Чтобы мы смогли провести его вместе. Получается, мои просьбы были услышаны, — улыбается Сара. — Давай, Элли. Загадай своё желание на ближайший год. Элли поднимает на неё свои глаза, которые кажутся парой сияющих звёзд на этом теплом августовском солнце. Она обдумывает своё желание, наклоняет голову вбок, всматривается в лицо Сары, которая берет торт в руки и подносит ближе к её губам для удобства, и задувает маленький огонёк. — Ураа! — вполголоса протягивает Сара, отставляя десерт и хлопая в ладоши. Тут же протягивает Элли пластиковую ложку и шутливо подгоняет: — Давай, давай, именинница, надо быстрее съесть первый кусочек, так желание точно исполнится. Элли глухо, немного устало смеётся, но всё же отламывает с краю небольшой кусочек и тут же отправляет его в рот, мечтательно прикрыв глаза. — Это намного вкуснее их супа, — улыбается она, вытирая уголки губ. — Я очень рада, — Сара чувствует, как в её груди трепетно бьётся сердце, как солнце возвращается в её жизнь, обретая черты лица девочки напротив. Здесь и сейчас она чувствует настоящее счастье, такое лёгкое невесомое, но бесконечно значимое. Она даже не задумывается ни о чем, когда вскидывает руку, заправляя за ухо каштановую прядь волос, не взвешивает «за» и «против» как прежде и не чувствует отторжения со стороны Элли. Всё наоборот. Уильямс смотрит ей прямо в глаза, улыбается, облизывает свои губы, на трещинках которых остались кусочки шоколада, и совершенно искренне говорит: — Я загадала, чтобы ты всегда была рядом. И чтобы я смогла сделать тебя счастливой. По-сестрински.