Forbidden Desire | Ashes

Навряд ли хоть один человек в мире желает встретить свои 22 года в больнице, будучи напичканным различными лекарствами. Элли и представить не могла, что с ней может произойти подобное, но жизнь тебя не спрашивает, подходящий ли сейчас момент для новых уроков. Она просто преподносит их, а ты делаешь выводы. Элли никогда не была из числа тех, кто с замиранием сердца ждёт своего дня рождения, отмечает его в кругу друзей, купается в подарках и внимании. Она никогда не любила этот день. Потому что он с самого детства будто бы напоминал ей о том, что она зря родилась, она лишняя в этом мире, и поздравлять её с этим днём некому. Но Саре удаётся скрасить эту дату даже в больничных условиях. Она купает Элли в том самом внимании, говорит с ней о хорошем, строит их совместные планы на будущее и каждой минутой своего присутствия наполняет жизнь Элли смыслом. Сил становится значительно больше, чем было за день до этого. Элли выдерживает небольшую прогулку на ногах, непривычно много разговаривает, улыбается. И делает всё, чтобы Сара не заметила, каких титанических усилий ей это стоит. Несколько раз за день Элли не сдерживает слёз. Сама не понимает, почему, но смотрит на Сару, на то, как она воодушевлена, как рада видеть, что Уильямс становится лучше, как она мечтает о счастливом будущем для них обеих, и глаза сами наполняются влагой. Она чувствует всё и сразу — и боль, и стыд, и предвкушение, и страх, и радость, и тревогу за то, что у неё не получится победить ту версию себя, которой она стала, и ни одна из этих мечт Сары не осуществится. Но всё же что-то тёплое на протяжении всего дня греет её в груди. Какое-то чувство, которое освещает маленьким лучиком мрачное нутро и показывает, что всё это действительно может быть, если она будет стараться, если она этого захочет, если она возьмёт себя в руки. Хотя бы ради Сары. Потому что только так она сможет отблагодарить её за всю ту помощь, которую она ей оказывает. Беззаботный день проходит слишком быстро. Медсестры оповещают, что уже почти 4 часа дня, и Элли пора на приём к психотерапевту. Сара берёт с неё обещание, что Уильямс вынесет максимум пользы с этих сессий, будет честна с врачом и с самой собой прежде всего. Элли остаётся только согласиться, ведь решения, которые она принимает самостоятельно, как выяснилось, часто ведут к фатальным ошибкам. Элли приводят к кабинету с табличкой, где красивым шрифтом выгравировано «доктор Грейс Каллахан», и она робко стучит в дверь, втянув голову в плечи. — Заходи, Элли! — раздаётся изнутри. То есть знакомства не будет? Уильямс поворачивает ручку и сразу же заходит внутрь, оглядывая просторное светлое помещение с большими окнами, откуда открывается тот самый вид на озеро и горы. Они с Сарой сегодня добрую половину дня провели на улице, любуясь им. За широким белым столом с глянцевой поверхностью сидит женщина в возрасте. У неё светло-рыжие волосы, собранные в высокую причёску, очки в красной оправе на глазах и тёмная помада в тон. Она смотрит с улыбкой, и даже вызывает ощущение приятного человека. Но с этими выводами Элли пока не спешит. — Привет, — улыбается женщина и взмахивает рукой со светлым маникюром. — Присаживайся, куда захочешь. Элли осматривает кабинет и замечает минимум четыре разных варианта посадочного места: широкий светлый диван, перед которым стоит кофейный столик, огромное кресло в той же стилистике, черная кожаная софа в самом центре, похожая на пляжный лежак, и в конце концов два мягких стула у самого стола доктора. Она останавливает свой выбор на светлом диване, медленно, с опаской, опускается на него и выжидающе смотрит на врача. А женщина берёт в руку какую-то тетрадь, обходит свой стол и садится в кресло напротив. — Ты впервые у психотерапевта, да? — Угу. — Тебе нечего бояться, поверь, — улыбается доктор. — Здесь мы просто будем разговаривать. Без игл, капельниц и прочей больничной атрибутики. Многие сравнивают поход к психотерапевту с исповедью. Я здесь, чтобы ты смогла выговориться. Тогда у нас проблемы. Потому что это то, чего я определенно не умею. — Круто, — неловко улыбается Элли. — Хочешь воды? Или чаю? Кофе, увы, предложить не могу, пациентам запрещено. Элли машет головой, отвечая отказом. Ей уже хочется поскорее закончить эту сессию. — Хорошо. Элли, — она кладёт ногу на ногу в своей узкой тёмной юбке и подаётся чуть вперёд, заглядывая прямо в глаза пациентке, — есть ли что-то, чем ты хочешь со мной поделиться? Или может ты хочешь что-то спросить для начала? Уильямс замирает, даже не предполагая, чем ответить на этот вопрос, ведь она понятия не имеет, чего от неё сейчас хотят и как вообще правильно себя вести. Поэтому снова молча машет головой. — Я слышала, у тебя сегодня день рождения? — задаёт она вопрос, в очередной раз сбивающий Элли с толку. — Да. — Расскажешь мне про свой самый запоминающийся день рождения? — Я… — Элли зачем-то делает глубокий вдох, будто и правда собирается начать детальный рассказ, но затем отводит глаза в сторону, чтобы избежать этого выжидающего взгляда в свой адрес, и уже более уверенным голосом говорит: — Я думала, что мы тут будем обсуждать мою зависимость и всё такое, а не дни рождения. — А ты бы хотела обсудить свою зависимость? — Ну… — она стреляет глазами в доктора, которая просто с улыбкой выжидает ответа. — Разве я здесь не для того, чтобы от неё избавиться? Наверное, логично, что и говорить надо о ней. — Это действительно так, — кивает женщина, спуская с переносицы свои очки, — мы здесь, чтобы вылечить тебя от зависимости. Но, Элли, — она откладывает свой блокнот и разводит руками, положив их на подлокотники кресла, чем вновь возвращает к себе внимание Уильямс, которая в напряжении ждала, когда врач начнёт делать заметки, — мне бы хотелось узнать тебя получше, чтобы понять, почему ты оказалась в этом кабинете. Элли обреченно вздыхает, прикусывает щеки изнутри, потому что ей кажется, что зубы от нервного напряжения стучат, и это до ужаса раздражает. А после, хоть ей и не задавали вопросов, отвечает: — Я пообещала Саре. Поэтому я здесь. — То есть не по собственному желанию? — уточняет врач. — Ну, я… — Элли откашливается, складывает вместе ладони и зажимает их между бёдер, чтобы побороть желание скрестить руки на груди или спрятать их в карманах. Говорят, психотерапевты по таким позам считывают какие-то плохие сигналы. — Я бы хотела завязать. Просто не знаю, с чего начать. — Но ты ведь уже начала, — мягко напоминает доктор, — ты же здесь. Причём в ясном и трезвом сознании. — Насчёт этого не уверена, — нервно ухмыляется Уильямс, — по ощущениям, в меня закачали половину аптеки. — Понимаю, твой организм сейчас в стрессе, — соглашается женщина, — но это быстро пройдёт. Быстрее, чем то, что происходит в твоей голове. К сожалению. С этим я и хочу помочь, — она чуть подаётся вперёд, будто бы ждёт от Элли какой-то реакции, но та молчит. Видимо, поэтому она решает продолжить развязывать понемногу её язык. — Полагаю, Сара очень важный человек для тебя, раз ты упомянула именно её? — Я… многим ей обязана. — Значит, ты делаешь это из чувства долга? Элли снова опускает глаза, перебирая мысли в собственной голове. Хороший вопрос. И она точно о нём не задумывалась прежде. А сейчас она совсем не уверена, есть ли здесь какой-то конкретный ответ. И опять же не улавливает связи со своей зависимостью, которую эти сессии должны как-то вылечить. Вероятно, Уильямс так глубоко уходит в свои рассуждения, что психотерапевт немного ёрзает на кресле, напоминая о своем присутствии, и, не дождавшись ответа, задаёт очередной вопрос: — Ты самостоятельно приняла решение обратиться сюда или на этом настояла Сара? — Сама, — уверенным голосом отрезает Элли. — Я сама попросила Сару об этом. — Почему же тогда ты не уверена в том, что хочешь здесь находиться? В ответ доктор получает тишину и взгляд, направленный куда-то сквозь неё. — Задам вопрос иначе, — откашлявшись, тихо говорит она, — Элли, что сподвигло тебя обратиться за помощью? Что-то внутри Уильямс срывается вниз, когда она слышит этот вопрос. Понимает, что психотерапевт, наверняка, знает о случившемся с ней и возможно даже догадывается, что это и была та сама крайняя черта, но из тактичности или из каких-то медицинских обязательств, не говорит об этом напрямую. Вместо этого так осторожно мягко, от того ещё более подло, пытается заставить Элли произнести это вслух. Черта с два она это от неё услышит. — Я не хочу об этом говорить. — С тобой произошло какое-то травмирующее событие, в результате которого…? — Я не хочу об этом говорить, — более громко и довольно грубо повторяет Элли, даже не взглянув на врача. Ей совсем не стыдно за это, нет. Если обсудить зависимость и избавление от неё она готова, и то лишь ради Сары, то эту свою ошибку она никогда ни с кем в жизни не станет обсуждать. — Хорошо, — сдаётся врач, отступая от болевой точки, которая грозит взорваться как мина под её ногой. — Скажи, Элли, у тебя есть хобби? Как резко мы сменили тему. Слава Богу. — Я музыкант. Или была им, — пожимает Элли плечами. — В последнее время было не до того. — Ты пишешь музыку? — И песни. — Как чудесно, — улыбается женщина. — Знаешь, творчество часто выступает выражением наших внутренних чувств и эмоций. Порой даже тех, которые мы можем не замечать в повседневной жизни. Расскажешь, почему ты перестала заниматься музыкой? — Писать стало сложно. А потом вообще невозможно, — объясняет Уильямс, непроизвольно заламывая пальцы на руках. — Тебя это расстраивает? — Конечно, — хмурится она. — Будто бы у меня отобрали единственное, что я умею. Раньше я легко подбирала рифмы. А теперь… я не знаю, как мне без этого быть. — Думаю, у меня есть одна идея, — говорит доктор, двигаясь к самому краю кресла, чтобы быть ещё ближе к своей пациентке, поскольку теперь её корпус максимально подан вперед. — Попробуй писать о своих эмоциях, не пытаясь подбирать слова и складывать их в стихи. Просто пиши о том, что чувствуешь, как если бы хотела спеть об этом. — Вы предлагаете мне начать вести дневник? — скептически выгибает бровь Уильямс. — Можно сказать и так. Если тебе привычнее такой способ самовыражения, возможно, на бумаге ты найдешь ответы на некоторые вопросы в своей голове. Или, — она делает небольшую паузу, немного наклонив голову, — хотя бы сможешь их сформулировать. Элли поначалу весьма скептически относится к предложению психиатра. Последний раз она вела дневник лет в 12, и то лишь потому что друзей не было, и старая тетрадка была единственной, с кем она могла поделиться своими переживаниями. И вот, 10 лет спустя, она снова сидит с раскрытым блокнотом и ручкой в руке. Буравит глазами пустые страницы и думает, с чего стоит начать. «Ну… привет, дневник?» Элли смотрит на кривые буквы в этих трёх словах и мысленно хмыкает. Дальше то что? Мисс Каллахан сказала, что не нужно задумываться о том, что ты пишешь. Просто фиксируй всё, что лезет в голову. Ладно, поехали. Это же просто бумага, чего тут бояться-то. «Сегодня был первый приём у психотерапевта. Было странно. Она задавала много вопросов, а я почти ни на один не ответила. Почувствовала себя тупой. Поэтому она посоветовала мне записывать всё, о чем я думаю. А я даже не понимаю, о чём думаю.» Начало положено. И вроде даже не так сложно, как могло бы быть. В конце концов, исписанные листы можно будет сжечь, чтобы никто не прочёл. С людьми так не поступить. Значит можно быть максимально откровенной. А вдруг это и правда поможет? Элли покусывает кончик ручки, обдумывая, что писать дальше. Вспоминает, что врач её попросила по возможности дать ответ на её сегодняшние вопросы хотя бы на бумаге. И мягко добавила: — Можешь не говорить этого мне, но попробуй хотя бы найти эти ответы для самой себя. Ну, попробуем. «Мисс Каллахан (мой психотерапевт) спросила, почему я здесь. И ради кого я здесь. Почему? Ответ итак очевиден. Я не хочу думать о том, что произошло той ночью. Наверное, это самое противное, мерзкое и унизительное из того, что вообще могло бы случиться. Сегодня, когда Сара рассказывала, куда хочет вместе со мной съездить, какие мечты осуществить, я думала лишь о том, что с ней будет, если этому будет не суждено сбыться. Я не уверена, что хочу делать что-то из этого, не уверена, что хочу строить планы, не уверена, что хочу жить. Я собственными руками всё разрушила. И навряд ли смогу это починить. Да и ради чего? Но Сара сделала для меня так много. Я всех потеряла. Всех друзей. Даже Саша от меня отказалась и правильно сделала. Я портила ей жизнь. Всем порчу. Почему Сара этого не видит? Почему она от меня не отказывается? Если я сдамся, наверное, её это уничтожит. Ради кого я здесь? Не ради себя точно. Наверное, мисс Каллахан права, и я делаю всё это из чувства долга. Потому что иначе вообще не вижу ни в чем смысла. Я же приняла решение. Ещё в тот день, когда пошла к Адаму. Идиотка. Лучше бы я приняла его «нет» и просто сиганула с крыши какой-нибудь высотки. Даже в тот момент я себя жалела. И чем всё обернулось? Что будет с этим решением теперь?» Элли снова отрывает от тетради немного влажные глаза, отстранённо изучая стены палаты. За окном уже сгущаются сумерки, и на территории рехаба зажигаются уличные фонари, холодным светом расплываясь по газону. Один из них как раз попадает в поле зрения Элли, и она даже различает мотыльков, которые бьются об стекло, желая прикоснуться к источнику света. Глупцы даже не осознают того, что он обжигает и способен спалить их тонкие крылышки дотла. Она неосознанно переводит взгляд на свою правую руку, где также изображён крупный мотылёк, расправивший свои крылья. Элли прежде и не понимала, насколько это насекомое олицетворяет её. Они одинаково глупы — оба стремятся к свету, который их губит, бьются в мутное стекло, не осознавая, что за ним верная гибель. Что будет с этим решением теперь? Элли шумно сглатывает, будто пытается протолкнуть вязкий ком в горле, когда её глаза цепляются за красноватые точки от уколов чуть выше крыла насекомого, прямо рядом с листьями папоротника. Там следы от капельниц и ещё один, уже менее заметный и броский от последней инъекции яда, который спасал её, медленно убивая. В итоге не убил, как обещал, лишь изрядно покалечил. И о таких побочках ни в одной инструкции не напишут. «После изн той ночи я, наверное, просто испугалась. Испугалась самой себя, того, до чего ещё могу скатиться такими темпами. А сейчас, когда худшее позади, уже не так страшно. Честно? Я бы многое сейчас отдала за окси. Чтобы не вспоминать, не думать, не жалеть. Но я должна держаться». Элли пробегается глазами по написанному тексту и мысленно подмечает то, как скачет с темы на тему. И это будто бы наглядно демонстрирует хаотичность её мозга — вот, как он работает, начинает с одной мысли, заканчивает абсолютно другой. Какие-то заметки психопата. Элли приписывает крупным шрифтом вдоль всей страницы: «Ради Сары». Удивительно, но совет психиатра действительно будто бы работает. А может Уильямс просто изо всех сил старается делать то, что ей говорят, чтобы огромные вложения Сары не были напрасны, и чтобы совесть Элли перестала червём пожирать её изнутри. Поэтому уже на утро следующего дня, на второй сессии с психиатром, она вполне себе живо и сходу задаёт конкретный вопрос: — Как мне понять, что я достаточно отдаю человеку? Чтобы не чувствовать себя должной. Врач уточняет что-то про то, откуда в Элли взялось это чувство долга и ощущение, что она должна дать окружающим сверх того, что в ней просто есть по определению. Она задаёт вопросы о детстве, бродит по воспоминаниям Элли как по лесной чаще, даёт ещё одно задание, которое сперва никак не вяжется с темой в голове Уильямс: — Подумай о том, какой у тебя язык любви? Как обычно ты показываешь людям, что они тебе не безразличны? — Ну… не посылаю их нахер? — предполагает Элли. Врача такой ответ не устраивает. — Как ты выражаешь свои чувства к людям? Говоришь ли ты с ними о своих эмоциях? Элли в ответ многозначительно молчит, пытаясь припомнить собственные привычки. — Ты ведь спрашиваешь о Саре, верно? Кивок. — Ты когда-нибудь говорила ей о том, что она для тебя значит? Элли просто хлопает глазами и нервно оттягивает резинку для волос на своём запястье. — Давай поступим следующим образом, — предлагает доктор, — я вижу, что писать о своих эмоциях тебе проще, чем говорить вслух. Попробуй также написать и то, что ты чувствуешь по отношению к Саре. Может быть тогда тебе станет проще быть с ней более открытой. Мисс Каллахан навешивает для мозга Уильямс всё новые и новые задачи, начинает копать дальше. Всё глубже и глубже, пока тема каким-то чудесным образом не скатывается к началу употребления. Элли поясняет кратко, мол, было тяжёлое расставание, много стресса и, что самое ужасное, бессонница, которая сводила её с ума, попробовала пару таблеток, они помогли, а дальше просто уже перестала считать такое решение проблемы чем-то зазорным и вошла во вкус. Рассказывает и про перелом рёбер, из-за которого плотно подсела на сильные обезболивающие, которые уже окончательно сделали её зависимой. Но доктор на удивление все эти факты пропускает мимо ушей, уточнив лишь одно: — Это было твоё первое расставание? Элли, которая увлеклась рассказом об употреблении, даже не сразу понимает, почему они так резко возвращаются к самому началу истории. Неужели, это ей знать важнее, чем то, что Уильямс принимала по 4 таблетки окси в день? — Нет. — И каждое твоё расставание было таким болезненным? — Нет. Элли чувствует, как внутри почему-то начинает закипать раздражение, когда разговор сужается вокруг темы под названием «Дина», которой она так стремительно избегала, упоминая какое-то там расставание лишь вскользь. Она неосознанно отклоняется назад, скрещивает руки на груди и слегка приподнимает подбородок вверх, будто бы стремится занять оборонительную позицию. Разумеется, это не самый умный ход на сеансе у психотерапевта. — Тебя злят эти вопросы? — Да. — Потому что они касаются какого-то определенного человека? — Да, — почти сквозь зубы цедит Элли. — Этот человек плохо с тобой обращался? — Не всё время, — машет она головой, опустив глаза. — Ты сделала что-то, что вынудило этого человека с тобой плохо поступить? Элли чувствует такой резкий прилив гнева и возмущения, что резко поднимает голову и, совершенно не сдерживая эмоций, практически шипит с искренней ненавистью: — Я сделала для неё всё, что могла. Это она бросила меня без причины, не дав что-либо сказать или сделать! Она предпочла мне другого человека, который, видимо, мог дать ей намного больше меня. И просто поставила меня перед фактом! — Тебя оскорбило то, что она выбрала другого? — спокойным голосом уточняет врач. — Блядь, а кого бы это не оскорбило? — взрывается Элли, размахивая руками. — Она приняла это решение единолично, даже ничего не объяснила мне! — Тебя оскорбило это или то, что ты никак не смогла повлиять на её решение? — снова уточняет мисс Каллахан. И Уильямс замирает, не дав очередной огненной тираде вырваться из губ. Она пару секунд смотрит в глаза врача, прищурившись, и бормочет тихое «В смысле?», потому что искренне не понимает сути этого вопроса, пусть он и задевает что-то внутри. — Ты знала про то, что в её жизни был кто-то ещё помимо тебя? — Знала. — Вы когда-нибудь обсуждали, что она откажется от этого человека в твою пользу? — Нет. — Значит в её решении тебя задел не её выбор, а тот факт, что она приняла это решение самостоятельно, отобрав у тебя контроль над ситуацией? — Чего? — Элли хлопает глазами, оглядывая врача перед собой с огромным скепсисом. Огромная часть её хочет просто встать и уйти, чтобы не обсуждать больше эту тему, не отвечать на тупые уточняющие вопросы, не пытаться объяснять кому-то, почему расставаться с человеком вот так — больно, и почему она имеет право на эту злость и обиду. — Элли, скажи, тебя злят ситуации, которые идут не по твоему сценарию? — спрашивает психотерапевт, сделав какую-то заметку в своей тетради. — Ну, да, как и всех, — пожимает Уильямс плечами. — Причем здесь это? — Ты не замечала изменений в своём поведении после этого расставания? Может, ты стала более остро реагировать на подобные ситуации? Или, например, с бо́льшим энтузиазмом брала на себя лидерство и контроль в чём-либо? — Я не понимаю, к чему эти вопросы. — Я всего лишь пытаюсь узнать твой характер, — улыбается доктор. — Это позволит мне понять, почему ты так болезненно восприняла расставание с этим человеком. И тогда, если ты снова окажешься в подобной ситуации, ты будешь способна провести с самой собой внутренний диалог и отреагировать менее губительно для себя. Элли может и была бы рада прислушаться к самой себе, чтобы дать врачу ответы и научиться этому самому внутреннему диалогу, но сейчас злость окончательно захватывает её, вынуждает закрыться, почти показательно отвернуться, чтобы не развивать эту тему. Она лишь слышит, как психотерапевт вздыхает, убирает на стол свою тетрадь, в которой — Уильямс в этом уверена — написано, что эта пациентка неуравновешенная и не подлежит лечению, и мягким голосом говорит: — Я рада, что ты прислушалась к моему совету по поводу дневников. Продолжай в том же духе. И сегодня, когда будешь писать снова, напиши письмо этой девушке, с которой было твоё расставание. Будь в нем максимально откровенна, выскажи все свои чувства, всю свою обиду в её адрес. — Письмо? — с ужасом уточняет Элли, поворачиваясь к доктору. — Она его не прочтёт, — успокаивает её мисс Каллахан. — И ещё одно письмо напиши для Сары. — А Саре то зачем? — В начале сессии ты сказала, что чувствуешь себя в долгу перед ней. И не знаешь, как её отблагодарить. Попробуй в этом письме рассказать Саре о своих настоящих чувствах и эмоциях, поделись с ней тем, что тебя тревожит. Будь честна. Если ты не захочешь, Сара тоже никогда не прочтёт его. С этого сеанса у психотерапевта Элли возвращается до жути злющей. Ей хочется громко хлопать дверьми, швырять предметы в разные стороны. Поэтому она выбирает уединение в уже полюбившемся ей месте во дворе — на той же скамейке, где Сара поздравила её с днём рождения. Конечно же, уже ставшая верной спутницей тетрадь рядом с ней. И она готовится её открыть, чтобы злобно исписать бумагу, подыскивает наиболее колкие фразы в голове, будто это поможет как-то утихомирить бушующий внутри шторм эмоций. «Я так сильно злюсь, что будто бы теряю в этом саму себя. Ненавижу, ненавижу, НЕНАВИЖУ!!! Ненавижу это чувство, ненавижу то, что испытываю за него вину, ненавижу то, что сама не понимаю, почему это так сильно меня задевает. Если бы я и правда писала письмо Дине, что я могла бы ей сказать? Я уже даже не понимаю, что чувствую по отношению к ней. Просто больно. Неприятно. Даже будто бы… мерзко?» Элли отводит глаза от тетради и всматривается в закатное солнце, которое словно вот-вот коснётся воды озера и окрасит её в пунцово-розовый. Её этот вид нисколько не успокаивает, а будто бы ещё больше раздражает. И она записывает ещё одну строчку: «Даже солнце никогда не сможет коснуться воды. На что я рассчитывала, будучи с тобой?» А дальше слова как будто бы льются сами собой, и Элли уже не контролирует ни поток своих слов, ни руку, которая размашисто заполняет страницы тетради. «Встреча с тобой была одновременно лучшим и худшим событием в моей жизни. Как всё могло бы обернуться, если бы наше общение не зашло так далеко? Ты бы осталась недосягаемой, я бы продолжила украдкой пускать слюни на твои фото и делать вид, что я примерная невеста Кэт. Знаешь, даже её имя мне проще упоминать. Да и вообще про неё не так больно вспоминать, как про тебя. Хотя наше с ней расставание должно было быть в разы тяжелее. Я, даже изменив, обсудила всё с Кэт. Объяснила, почему мы не сможем быть вместе, почему я уезжаю. А ты… У тебя правда были на это веские причины? Когда ты была со мной в той гримёрке, ты уже знала, чем всё закончится? Я чувствую себя полной идиоткой, когда думаю об этом. Думаю, если бы ты объяснила мне, почему бросаешь меня, я бы смогла это понять. Я бы всё равно злилась, но со временем я бы смогла это принять. Потому что знала бы причину. Мне важно знать. Как думаешь, виню ли я тебя в том, что со мной сейчас творится? На удивление, нет. Твоя вина в том, что ты свела меня с ума. Буквально. Иначе, почему я видела столько галлюцинаций с тобой, я не знаю. Даже писать об этом стыдно. Я как умалишённая. А в наркоте я виновата сама. Даже не Саша. И это самое паршивое, знаешь? Потому что, если задуматься, свихнувшись по тебе, я собственноручно привела себя в ту точку, когда… Со мной сделали то, что сделали. И я ненавижу себя за это. За то, что продолжаю думать о тебе, даже когда ты живёшь себе спокойно и возможно даже имени моего не вспоминаешь. Знаешь, а я скучаю по тому, как ты произносишь моё имя… С тобой мне действительно казалось, что я чего-то стою. Неужели, я так зависима от тебя? Может поэтому я стала употреблять? Потому что потеряла тебя — мой главный наркотик, мой источник веры в себя. Кажется, я и правда двинутая, раз заменяю человека колёсами.» Элли отвлекается от быстрых взмахов ручкой, и только сейчас понимает, что у неё щеки мокрые от слёз. Она вытирает их рукавом толстовки, пачкая серую ткань солёной влагой, бегло осматривает раскосые буквы, шмыгая носом, и снова пишет: «Я злюсь на тебя, потому что ты не дала мне возможности что-то исправить. Я злюсь, потому что ты позволила мне верить в наше будущее, хотя знала, что его не будет. Злюсь, что всего за одну ночь ты буквально избавилась от меня. Всего. За одну. Ночь. И даже так… Всё ещё люблю.» Элли не понимает, чем это письмо вообще должно ей помочь. Легче не становится, наоборот, эта давящая на грудь обида будто бы ещё больше разрастается. И ей остаётся только закрыть тетрадь, чтобы убрать из поля зрения эти чёртовы буквы, пропитанные горечью. Она возвращается в палату, желая с головой накрыться одеялом, чтобы никого не видеть и не слышать, бредёт по коридору, опустив голову вниз, но чувствует, как кто-то настойчиво дёргает её за плечо. Развернувшись, видит безумную пару карих глаз и растрёпанные темные волосы. — Привет, я Тина, — улыбается девчонка, схватившись обеими руками за локоть Уильямс. — Я помню, — сухо отвечает Элли и просто продолжает идти вперёд, надеясь, что клещ сам отвалится по дороге. Но он не отваливается. — О, ну неужели, — смеётся девочка. — Что это за книжка? — спрашивает она, оглядывая черную тетрадь. — А куда ты идёшь? А тётенька со сладостями приедет? — Не приедет, — рычит Уильямс, выхватывая свою руку из чужой цепкой хватки. — Иди куда шла. — Злая, — обиженно дует она губы, но продолжает плестись следом за Элли. — А я к тебе вообще-то и шла. Она продолжает нести какой-то бессвязный бред, периодически подпрыгивая, как ребенок, и Элли, которая итак не в лучшем расположении духа сейчас, это просто до ужаса раздражает и действует ей на нервы. — Слушай, чего тебе надо от меня? — взрывается Уильямс, остановившись посреди коридора. — Ты строишь из себя умственно отсталую? Тебе это всё по приколу что ли? Тина замирает на месте и черты её лица как-то неестественно искажаются, будто она за считанные секунды лишается детской наивности и превращается во взрослого человека. Человека, настроенного крайне агрессивно. Брови сходятся в одну линию у переносицы, губы сжимаются, челюсти напрягаются так, что на скулах ходят желваки. — Я не отсталая! — кричит она и, сократив расстояние между ними в пару быстрых шагов, толкает Уильямс обеими руками в грудь. Элли явно не ожидала подобной реакции. И явно не ожидала, что в тощей девчонке, ростом ниже неё почти на пару голов, окажется столько силы. Толчок в грудь ощущается достаточно мощным, чтобы сбить с ног высокую фигуру и заставить её попятиться назад, нелепо размахивая руками. Тина даже не дожидается, когда Элли врежется в противоположную стену или упадет наконец на пол, потеряв равновесие, она снова подбегает ближе и начинает размахивать руками у её лица, оставляя жгучие шлепки и хватаясь за короткие каштановые волосы. — Я не отсталая! Не отсталая! — повторяет девчонка снова и снова. Уильямс всячески пытается оттолкнуть от себя Тину, которая верещит ей на ухо и явно пытается с корнем вырвать волосы, из-за чего избавиться от неё оказывается не так уж просто. — Отцепись от меня! — кричит Элли, пытаясь ухватиться за тонкие ручонки, мелькающие перед глазами подобно хлёстким крыльям обезумевшей птицы. К счастью, на помощь двум нарушителям тишины довольно быстро приходят санитары. Они пытаются оттащить Тину, но та намертво вцепилась в волосы Уильямс, и отпускать их не намерена. Поэтому игла в её руку входит быстро, без лишних вопросов и просьб успокоиться. И только тогда, когда транквилизатор уже введен на половину дозы в вену девчушки, Элли чувствует, как пальцы в её волосах слабеют и разжимаются, позволяя ей наконец выпрямиться во весь рост и увидеть глаза Тины. Они пустеют, становятся жутко безжизненными и закатываются, закрываясь, а сама девчонка оседает прямо в руки санитаров, которые оттаскивают её, подхватив за конечности, как какую-то подстреленную на охоте дичь. За ними закрывается дверь изолированной палаты, и Элли лишь тогда замечает, что все пациенты с интересом высунули головы из дверей своих комнат, наблюдая за суетой в коридоре, и тогда же замечает, что санитар направляется к ней с таким же уколом, срубившим Тину. — Эй, я же спокойна, — она даже руки вверх поднимает для пущей уверенности, всем видом показывая, что не опасна. На всё пойдёт, лишь бы ей больше не кололи того, что вызовет очередные жуткие галлюцинации. — Не нужно. Пожалуйста. — Тогда вернись в палату и сегодня больше не выходи, — машет головой парень. Элли очень хочется съязвить в ответ, огрызнуться, фыркнуть, ведь только так она привыкла, но у неё будто бы сами вены зудят при виде шприца в руке медика и рисковать она просто боится. Её собственная голова — её худшая тюрьма. И оказаться в ней она не хочет. Поэтому она послушно подходит к своей палате под десятки заинтересованных взглядов других пациентов и натыкается прямиком на темные осуждающие глаза, от которых кожа будто бы как на горячих углях обугливается. Шайла даже головой из стороны в сторону машет как строгая мать. Элли пусть и неловко до жути, её гордость все же позволяет пройти мимо женщины с непоколебимым видом и сесть на свою кровать. — Считаешь, ты справедливо поступила? — спрашивает Шайла, уперевшись руками в бока. И правда будто бы дочь отчитывает. — Она сама на меня кинулась. Я то здесь причём? — Тяжел камень, весок и песок; но гнев глупца тяжелее их обоих. Уильямс отвечает вопросительным взглядом, явно не понимая, что означает эта библейская фраза и какое она вообще имеет к ней отношение. И тем более к этой ситуации. — Не в гневе рождается истина, Элли, а в сердце твоём. Что разумом не поймёшь, сердцем почувствуешь, коли его откроешь, — скандирует Шайла, закрывая дверь в палату. — Не о себе только каждый заботься, но и о других. Мы все в этом месте помощи ради. И только добром можно спасти горящую душу, а не колким словом. Разве девочка заслужила такое отношение? — Она сама напросилась, — бурчит себе под нос Элли, расшнуровывая кеды. — Она пытается найти в других то, что не получила от материнского сердца. Внимание, поддержку, любовь и понимание. И кому как не нам, Элли, понять, как одиноко душе, чей плачь не слышен близким. Вместо гадких слов, что вылетают из открытого рта, лучше открой своё сердце и научись любить. Элли хочется вскочить на ноги и взорваться от гнева, выливая весь поток накопившихся за день эмоций на эту женщину. Очень хочется. Но что-то останавливает, когда она поднимает на неё глаза и вместо разгневанного взгляда видит сожалеющий. — «Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете», — медленно излагает Шайла. — Ты сердце своё не залечишь, пуская копья в чужие. И если в моменте Уильямс искренне хочется послать Шайлу с её библейскими цитатами и нравоучениями куда подальше, то ночью, когда она вертится в кровати, пытаясь уснуть, все эти слова не выходят из головы ни на минуту. И пустая кровать напротив, в которой накрывшись с головой одеялом, не спит Тина, ещё больше давит на совесть, доказывая, что женщина права, и Элли правда причиняет боль другим, потому что сама ранена. И до этого момента она даже не осознавала этого. И следующим утром, когда пациенты выстраиваются в столовой на получение своего завтрака, Элли замечает лохматую макушку, которая отвергнута к окну и совершенно игнорирует уже пустой поднос на столе. Тина сидит рядом с Шайлой, и привычной детской энергии в ней совершенно нет. Она вялая и молчаливая, и глаза всё такие же стеклянные. Уильямс, которая делает это чуть ли не в первый раз в своей жизни, чувствует, как от волнения ком встал в горле, словно сами голосовые связки воспалились от морального давления в её голове. Она пару раз откашливается и подходит к столу своих соседок по палате, виновато потупив взгляд на девочку. — Эй, Тина, — неуверенным сиплым голосом говорит Элли, привлекая к себе внимание обеих слушательниц. Тина поворачивается к ней медленно, смотрит без интереса, вообще без эмоций. — Ты… Ты прости меня, — немного сдавленно хрипит она, глотая окончания слов. — Я вчера была не в духе и сорвалась. Я тут вот, — Элли ставит перед девочкой тарелку с панкейками, обильно политыми кленовым сиропом, — взяла это тебе. Ты же любишь сладкое. Кушай. Тина измученно смотрит на предложенное блюдо, молча насаживает один панкейк на вилку и откусывает большой кусок. На Уильямс она не смотрит и ни слова не говорит. — Спасибо, Элли, — улыбается ей вместо девочки Шайла. — Тина какое-то время будет не особо разговорчива, но она благодарна. Садись, позавтракай с нами, — она кивает на стул рядом с собой и поднимает руку, чтобы отодвинуть его в приглашающем жесте, но Элли машет головой. — Я не голодна, спасибо. Может и голодна, по правде говоря, даже очень. Только вот давящее чувство вины, особенно обострившееся при виде безэмоционального лица, улыбка с которого стёрта по вине самой Уильямс, не дали бы ей возможности ни кусочка еды протолкнуть в горло. Поэтому она снова сбегает. Это явно вошло у неё в привычку. Возможно это очередная побочка от лекарств, отходняков и ещё Бог знает чего, но в этот день Элли просто горит от сильнейшего раскаяния по ощущениям перед всеми людьми на планете. И снова исписывает тетрадь косыми строчками, в которых извергает проклятия в свой адрес. Примерно на седьмом по счету «Я чудовище», она чувствует, как кто-то касается её плеча. — Элли? — Сара испуганно заглядывает в её красные глаза, слезы из которых всё никак не могут выйти, будто что-то изнутри их блокирует. Она хочет обойти скамью, чтобы сесть с ней рядом, но Элли резко подскакивает на ноги, когда понимает, кто рядом с ней, и совершенно не в своём стиле бросается на шею Саре, прижимая её к себе с такой силой, словно навсегда прощается. — Сара, прости меня, — шепчет она ей в шею, пока короткие белокурые волосы щекочут щеки и лезут в глаза, — пожалуйста, прости, если сможешь. Я, кажется, никогда не просила у тебя прощения. За это тоже прости. Прости, что я такая. Я не специально, правда. Ты не этого заслуживаешь, совсем не этого. Ты настоящее солнце, Сара, а я… грозовая туча, которая тебе мешает. Элли тараторит без умолку, без пауз, не разжимает руки на тонкой шее, не заглядывает Саре в глаза, не позволяет ей ни слова вставить между этими хаотичными извинениями. Просто снова и снова повторяет тихое «Прости». — Ты столько всего для меня сделала, а я неблагодарная свинья. Даже не понимаю, как ты меня терпишь? Зачем тебе всё это нужно? — Эй, эй, Элли, — Сара всё же осмеливается её прервать и мягко отталкивает от себя, заглядывая ей в глаза. — Что случилось? — Я всегда всех подвожу, — сипит Уильямс, опустив руки. — Я постоянно совершаю ошибки. Делаю больно другим. Тебе, — уточняет она, подняв голову выше. Она пару раз делает поверхностные вдохи, которые совершенно не помогают выровнять дыхание и немного замедлить сердцебиение в груди, но всё же находит в себе силы заглянуть в глаза Сары и уже менее истерично и смазано произносит: — Сара, я обещаю, что сделаю всё возможное, чтобы отблагодарить тебя за твою помощь. Я буду рядом. Также как и ты. Я сделаю всё, что ты пожелаешь, потому что ты достойна этого. Достойна целого мира. Прости, что я заставила тебя пройти через весь этот ад, — снова повторяет она, взяв в свою руку небольшую бледную ладонь с ярким маникюром. — Прости, что со мной столько возни. Я обещаю, что возьму себя в руки. Обещаю, что ты больше не будешь плакать и бояться меня. Ты мне очень дорога, Сара. Очень. И я даже не понимала этого прежде, потому что… я не умела любить. Только злиться умела, понимаешь? Теперь всё будет иначе, правда. Я буду стараться. Буду изо всех сил стараться ради тебя, — улыбается Элли и протягивает вторую руку, поправляя белоснежные локоны, которые раздувает ветром, и они стремятся закрыть удивлённые светлые глаза Сары. Элли смотрит на неё, вглядывается в крапинки цвета охры в серо-голубых глазах, которые придают им зеленоватый оттенок, пристально всматривается в подрагивающие губы, которые будто бы пытаются что-то сказать, но, судя по сведённым на переносице бровям, Сара просто не может подобрать слов. Даже реакцию на услышанное подобрать не может и просто застывает без движения. А Элли вдруг ощущает какое-то невероятное облегчение внутри, будто само сердце вышло из спячки и забилось не автономно, а так естественно и живо, что в груди стало тепло. На кончиках пальцев, которые касаются прохладной светлой кожи, словно начинает искриться ток и пробирать всё тело своими импульсами. И слёзы наконец выходят из глаз, скатываясь по щекам, но не горько, как прежде, как во все эти дни, когда Элли плакала от боли и отчаяния, эти слезы совсем иные. Чистые. Светлые. И они спускаются вниз к растянувшимся в улыбке губам, задерживаясь в их уголках, прежде чем упасть на светлую футболку. — Я люблю тебя, Сара Миллер. Ты и правда моё солнце. Мисс Каллахан была права — вот, чего Элли так сильно не хватало всё это время, вот какое сильное чувство долга лежало где-то глубоко в её груди, зарывшись в боль и обиды, искажающие восприятие реальности. Они и сейчас всё ещё сидят внутри, но Элли хотя бы смогла почувствовать, что и за ними что-то существует. Живёт, трепетно бьётся в ожидании, когда его заметят. И теперь, когда его наконец вытащили наружу, оно разливается теплом и легкой дрожью по венам — сильнее и приятнее любого наркотика. И плечи расправить становится намного легче, будто с них сняли окаменелый многовековой груз. Элли хочется выдохнуть окончательно, позволяя телу расслабиться, позволяя губам еще больше растянуться в улыбке, она быть может даже и в голос бы захохотала, настолько сейчас её потряхивает от сильных эмоций. Но ожидаемый ответ с обратной стороны так и не приходит. Сара по-прежнему стоит на месте и не шевелится. Часто моргает и щуриться, глядя на Элли так, словно яркий свет мешает ей рассмотреть лицо напротив. Но его то как раз-таки Уильямс вполне удачно закрывает своей макушкой, создавая тень. И оно же почему-то начинает в сотни раз сильнее припекать затылок, когда молчание Сары становится изрядно долгим и неловким. Внутри Элли поселяется неподдельный страх, что Миллер не так поняла её слова, или они прозвучали чересчур интимно. Элли не так уж часто признавалась в любви, тем более людям, с которыми не состояла в романтических отношениях. Вероятно, даже никогда. Она пыталась прикинуть, говорила ли подобное той же Райли, с которой они были довольно близки. Если и да, то только по пьяне и только в знак благодарности за то, что она тащила её надравшуюся задницу на собственных плечах до своей крохотной квартирки, дабы Кэт не пришлось задыхаться от запаха перегара. Но сравнивать её дружбу с Райли и ту крепкую и необъяснимую связь, которая возникла между ней и Сарой за колоссально короткий (по меркам Уильямс) срок — бесконечно глупо. Улыбка постепенно сползает с губ Элли; глаза, искрящиеся радостью, покрываются лёгкой пеленой страха и смущения; она переводит взгляд на их сцепленные руки и уже не так уверенно и громко добавляет: — Я… возможно как-то не так выразилась. Просто хотела сказать, что… — глубокий шумной вдох. — В общем ты важна для меня. И теперь я понимаю, о каком сестринстве ты говорила. Я не шутила про желание, которое загадала в свой день рождения, — свободная рука инстинктивно почесывает затылок, который уже и правда не на шутку горит от солнечных лучей. — Ты не подумай, что я… ну… влюбилась в тебя. Боже, Уильямс, ты такая идиотина. Видимо, и правда идиотина. Потому что эта неуверенная корректировка её вполне себе уверенного признания заставляет Сару вдруг расплыться в улыбке. Она переплетает их с Элли пальцы, пользуясь тем, что та так и не отпустила её ладонь, делает небольшой шаг вперёд и теперь уже сама прижимает Уильямс к себе в объятиях. — Боже мой, Элли, — дрожащим голосом шепчет она. — Какая же ты иногда дурёха. И как же я тебя люблю.