Forbidden Desire | Ashes

Дина перестаёт быть человеком. Она неживая кукла, которая движется за счёт шарнирных механизмов, всегда ненатурально улыбается и совсем ничего не чувствует. Если, конечно, исключить ненависть к себе. Вот её Дина чувствует вполне отчётливо. Плакать она прекращает довольно быстро, потому что запрещает себе это делать. Запрещает сразу после того, как на репите смотрит запись с видеокамер, где Элли еле стоит на ногах, но яростно пытается выбить дверь её мастерской. Дина никогда не видела её такой. Она бы и подумать не могла, что Элли, которую она знает — всегда чуткая, нежная, заботливая — способна устроить подобный дебош. Дина боится, что сломала её. Поэтому позволяет ломать и себя. Джесси ликует, ощущая безмерную власть, потому что за совершенную ошибку Дина расплачивается абсолютной безвольностью. Она теряет интерес ко всему — к созданию украшений, коммуникации с людьми, творчеству, своему внешнему виду. Она просто делает то, что ей говорят. Словно марионетка, пляшущая под прозрачными ниточками. Джесси устаёт от её хмурого лица и насильно тащит её на светские мероприятия, где Дина улыбается через силу и терпит жуткую боль от неудобной обуви. Джесси надоедают упрёки родителей и шутки коллег о том, что у его бизнеса всё ещё нет наследника, и Дина послушно выкладывает показушные посты и видео в социальные сети, где всячески создаёт видимость счастливой семьи, которая пытается зачать ребёнка. Дина готова что угодно наплести подписчикам в инфополе, лишь бы эти показательные выдумки не переползти в реальность. Но, разумеется, без этого не обошлось бы. Джесси, явно отвыкший от её тела, от физической близости, не наполненной страстным желанием двух случайных встречных, не церемонится и грубо хватает Дину сзади, прижимая к спинке дивана. — Джесси, мне больно, — тихо шепчет она, когда чувствует, как его пальцы впиваются в бёдра. Это ни в какое сравнение не идёт с прикосновениями Элли. Он раздражённо цокает в ответ на эту жалобу, рывком разворачивает жену к себе, бесцеремонно опуская её на колени и кивая на ширинку своих брюк. — Вообще-то это не я должен тебя просить. Дина переступает через себя тысячу раз каждую секунду, пока расстёгивает молнию брюк и стягивает вниз одежду. Она даже взглянуть не может на собственного мужа, который уже откинул назад голову, демонстрируя, что готов получать удовольствие. Ей приходится это сделать. Она должна. И, наверное, это меньшее из зол, потому что, толкаясь ей в горло, Джесси довольно быстро приходит к финалу, а после просто уходит в душ, так и не касаясь её. Только самодовольно шутит о том, что «её тело позабыло все нужные рефлексы», указывая на мокрые щёки. Дина никогда не сможет сказать ему, что это были слезы отвращения. К самой себе, к нему, к этой чертовой бессмысленной жизни, в которой она не хочет быть. И в этот же вечер, когда Джесси засыпает, она тихонько прокрадывается на кухню на босых носках, открывает ноутбук и вбивает в поисковой строке «ЛГБТ-фестиваль в Нью-Йорке». Вставив наушники в уши, она включает трансляцию, проматывая выступления неизвестных ей артистов в поисках одного единственного человека. И, спустя время доходит до заветной секунды, когда ведущий объявляет: — Элли Уильямс с песней «Desire»! От одного только имени, произнесённого совершенно чужим и незнакомым голосом, у неё внутри всё сжимается. И сразу после на экране появляется она. На щеках у неё румянец, волосы немного растрёпаны, а на губах широкая радостная улыбка. Элли подмигивает в камеру, машет рукой зрителям, прежде чем надеть гитару, и они приветствуют её рёвом. Она совсем не похожа на себя. Будто за то короткое время, что они не виделись, она стала какой-то другой. Видеть Элли такой улыбчивый и игривой на сцене перед огромным количеством людей непривычно. Дина помнит, как она жутко мандражировала перед выступлением на благотворительном вечере, где публика была в сотни раз меньше. Сейчас же Элли, кажется, не волнуется совсем и ведёт себя так, будто родилась на сцене. Дина во второй раз в жизни слышит песню, которую — она уверена — Элли написала про неё. Только вот поёт она теперь, не глядя ей в глаза, не улыбаясь той самой улыбкой, от которой в самой Дине моментально зажигался тёмный огонёк и желание коснуться этих губ. Элли теперь поёт для других, улыбается другим, заигрывает с толпой неизвестных ей девчонок, которые смотрят на неё с восхищением. Уже на этом моменте ревность начинает жечь где-то в груди, и Дина злобно стискивает зубы, отгоняя от себя чёртовы мысли, что собственными руками отдала свою Элли каким-то другим девчонкам, которые видят в ней лишь очередную сексуальную артистку, сценическую фигурку, а не личность. И, когда выступление Элли заканчивается, Дина перематывает назад и смотрит его снова, представляя, что могла бы стоять там за кулисами и с гордостью смотреть на свою девушку на сцене, которую хотят толпы других, но получить сможет только она. И это могло бы быть реальностью, если бы не её решение «уничтожить всё во благо». Гори оно всё огнём. Ей до жути сильно хочется связаться с Элли. Написать ей, зацепиться хоть за какую-то мелкую возможность вернуть её себе, не чувствовать себя чужой, не испытывать этой вины и зависти к тем, кто может находиться с ней рядом. Навязчивая мысль крутится в голове, сохранённый в телефоне номер с коротким кодовым наименованием «Fern» стоит перед глазами. Элли навряд ли ответит. Наверняка, она внесла Дину в чёрные списки везде, где только могла. И это было бы правильно с её стороны. Да и что Дина могла бы ей сказать? «Привет. Знаю, что разбила тебе сердце, но я тут увидела тебя на сцене, и снова поняла, как схожу по тебе с ума»? Это чертовски эгоистично. Дина глубоко погружается в свои мысли, уже всерьёз раздумывая над возможностью такой коммуникации. Может, стоит хотя бы попробовать? Чашка ароматного зелёного чая, которая не помогает унять дрожь в теле и неприятный холодок, уже практически остыла, поэтому Дина залпом допивает напиток. А потом, пока смотрит на телефон в своих руках, судьба будто бы спешит ей напомнить, что решение, которое приняла Дина, уже не отменить. И нужно жить с этим дальше, не оборачиваясь назад и не проливая горькие слёзы. Потому что Элли живёт дальше. Внимание Дины возвращается к ноутбуку, когда толпа зрителей начинает особенно бурно верещать. Она мельком замечает на экране двух целующихся девушек, и по-началу не заостряет на этом своего внимания, потому что на ЛГБТ-фестивале это, наверняка, в пределах нормы. Но потом узнаёт эти руки, этот профиль, и её прошибает осознание. Какая-то девица, выступающая на сцене с особо тяжёлой музыкой, всё это время звучащей фоном в наушниках, подбегает к краю сцены, где начинаются кулисы, и жадно припадает к губам Элли в поцелуе. Она целует её Элли на глазах тысячей людей, прямо перед камерами. И Элли с охотой ей отвечает. Дина чувствует, как внутри неё закипают сразу сотни разных эмоций. И злость, и обида, и боль, и гнев. Всё разом. А чего ты хотела? Ты сама от неё отказалась, бросила её на половине пути. Она просто двигается дальше. Кто в этом виноват? Но от мысли, как быстро она смогла забыть про Дину, всё равно становится до жути больно. Может быть она и не нужна была Элли? Может всё это было просто развлечением, глотком чего-то нового, выходом за рамки? И теперь, когда она свободна, она в праве делать всё, что ей вздумается. Дина злобно закрывает крышку ноутбука, не желая больше видеть подобного. Раз так, раз Элли действительно смогла так легко перечеркнуть их историю и заменить Дину кем-то другим, то и она сможет. Сможет забыть про эту безумную любовь, сможет вернуться к своему браку, возродить его из разрухи, вернуть доверие и любовь, которые когда-то связывали их с Джесси. Она справится. Вот только каждый раз, когда она предпринимает эти попытки, над ней будто бы издевается кто-то свыше, всё чаще припоминая, кто такая Элли Уильямс, и почему её невозможно забыть. Первым испытанием становится сдача съёмной квартиры, в которую она не заходила несколько недель, потому что это было слишком тяжело и больно. И, спустя время, лучше не стало. Квартира пахнет Элли, каждый дюйм пропитан ею. Если сначала Дине кажется, что нет ничего сложного в том, чтобы, стиснув зубы, провести лёгкую уборку и забрать свои вещи, то буквально через 20 минут жалких попыток снять с кровати постельное белье, она сдаётся и утыкается мокрым лицом в подушку, которая будто бы ещё хранит тепло тела Элли, запах её шампуня и воспоминания о том, как они лежали, сплетаясь обнажёнными телами и долго выравнивали дыхание с блаженными улыбками. Она скучает. Скучает так, что ей хочется выть в потолок. Хочется просить у судьбы возможность вернуть всё назад, потому что она нуждается в этом больше всего. И Дина окончательно теряет самообладание — открывает шкаф в надежде, что Элли оставила что-то из своих вещей, чтобы она смогла украсть её футболку или рубашку, укутаться в неё, соприкасаясь голой кожей с хлопчатой тканью, прикрыть глаза и представить, что сейчас она подойдёт сзади, крепко обнимет её за талию, наклонится к её шее и с жаром прошепчет на ухо тихое «Детка», от которого Дина покрывалась мурашками как глупый влюблённый подросток. Но её встречают абсолютно пустые полки. Элли не оставила ничего после себя, кроме запаха своего парфюма с нотками горького сандала, и тысячи воспоминаний, в которых она готова была принадлежать только Дине. А после в игру с издевательствами вступает и интернет. Поисковый запрос об ЛГБТ-фестивале не остаётся незамеченным, и алгоритмы сети выстраиваются так, что Дина то и дело натыкается на фотографии данного мероприятия, где чаще всего ей встречаются посты с громкой надписью: «Новая девушка певицы Паппи», под которыми красуются снятые исподтишка кадры Элли с той самой девчонкой. Дина смотрит на них с ненавистью, ей хочется плеваться, закатывать глаза, обвинять Уильямс в легкомысленности, ненавидеть её за то, что её рука так фривольно лежит на полуголой заднице какой-то другой девушки. И, то ли это попытка утешить себя, то ли защитная реакция, то ли действительно трезвое наблюдение, но, изучая профиль этой певички Паппи, Дина самодовольно подмечает, что между ними есть какие-то внешние схожести. Элли и правда пыталась так её заменить? Что ж, если так, то это даже льстит. Время тянется медленно. Тащится, будто нагруженный товарный поезд по ржавым заросшим рельсам. Дина всячески избегает воспоминаний, мыслей, вообще всего. Она старается нагрузить себя работой и другими делами настолько, чтобы времени думать и вспоминать просто не было. Снова идёт к разным психологам и сексологам, чтобы вернуть к себе желание мужского тела, чтобы получать хоть какое-то минимальное наслаждение в постели с Джесси, который перестал давать ей поблажки в виде полного отсутствия физической близости. — Так, значит, ты не фригидная? — как-то фыркнул он, выпив достаточно много алкоголя. — А я то уж думал. Дина уже перестала обижаться на его колкие замечания. Она делает вид, что их нет, что всё хорошо, что ей не больно. Она фальшиво улыбается и скользит рукой в ширинку его брюк, потому что уже успела усвоить на опыте одно простое правило — если дать Джесси быстро кончить, он заткнётся на остаток вечера и ляжет спать, а Дина сможет скрыться в ванной с вибратором, закрывая собственные потребности, которые остались уже на катастрофически низком уровне. — У меня проблемы с либидо, — говорит она на сессии сексологу. — Как мне снова раскачать свою сексуальную энергию? — Вы позволите ответить честно, миссис Мэйер? — уточняет у неё специалист. — Конечно. — Я не думаю, что с мужчиной вы в принципе сможете что-то раскачать. Именно так завуалированно из уст сексолога прозвучала фраза, которую как-то сказала ей сама Элли, сидя на террасе отеля в Портленде: «Миссис Мэйер, вы лесбиянка». Дина и сама это понимает, наверное. Но усердно не перестаёт пытаться доказать всем обратное, будто действительно способна это сделать. Точка кипения наступает спонтанно. И очень жестоко. Джесси возвращается глубокой ночью, в состоянии столь сильного опьянения, что Дина просто не узнает собственного мужа. Он по-звериному рычит, хватая жену за шею, хотя причин для такой агрессии просто нет. Дина в ужасе округляет глаза, цепляясь за его руки, которые тщетно пытается разжать. — Как ты мне надоела, — выплёвывает он ей в лицо. — Ты и родители. Вы все надоели. Они думают, я не способен даже сделать им наследника. Думаешь, я не способен?! Он буквально швыряет её на широкую кровать, и, пока она жадно глотает воздух, пытаясь вообще осознать, что происходит, чувствует, как сильные руки грубо хватают её за тонкие щиколотки и тянут на себя. Джесси срывает короткие шёлковые шорты, почти разрывая ткань, и Дина вскрикивает, пытаясь остановить его. — Джесси, нет! Я не хочу! Не надо! Она впервые видит его таким. Впервые боится его вот так. Будто это даже не человек, а дикое животное, которое способно разорвать её на части. Джесси не слушает, ему плевать на крики и отказы, и Дина мельком замечает его обезумевшие глаза, будто в них вообще выключили человечность и осознанность. — Джесси, хватит! Мне больно! Хва… А-а! Дина кричит во весь голос, когда чувствует сильный и болезненный толчок внутри себя. Джесси заламывает ей руки, наклоняется ниже и, даже не глядя на свою жену, просто продолжает ритмичными движениями толкаться внутрь. Дина чувствует такую боль внизу живота, словно её разрывают на части. Она быстро выбивается из сил, её крики стихают, и она продолжает просто без движения и эмоций лежать на спине и смотреть в потолок, прыгающий перед глазами, в ожидании, когда это закончится. И, видимо, тишина в данном состоянии не устраивает Джесси. Он останавливается, сплетает в кольцо руки на тонкой смуглой шее, притягивая Дину ближе, чтобы посмотреть в её пустые заплаканные глаза, и ядовито выплёвывает: — Я тебе противен, да? Поверь, ты мне не меньше. Может тебе включить лесбийское порно на фоне, чтобы ты меня захотела? — П-пожалуйста… — хрипит Дина из последних сил, пытаясь проглотить ком в горле, — хватит… прошу тебя. — Её ты тоже просила остановиться? Дине хочется закричать в голос от несправедливости. Сказать, что Элли никогда не сделала бы с ней подобного. Никогда не причинила бы ей физической боли. Никогда не пошла бы против её желаний. Она бы не сделала ничего такого, чтобы Дина умоляла остановиться, задыхаясь слезами. И это главная причина, по которой Джесси никогда не будет лучше неё. Наверное, хорошо, что голоса у неё не осталось. Потому что даже молчания в ответ хватает Джесси для того, чтобы разозлиться и снова отшвырнуть от себя жену. Он грубо разворачивает её спиной к себе, уткнув лицом в кровать так, что она не может ни шелохнуться, ни вздохнуть, и снова входит резким толчком. Всё тело Дины умоляет прекратить это. Кулаки с силой сжимают одеяло, каждая мышца напряжена, и расслабиться не получается ни на секунду. Ей кажется, что она вся разорвана внутри, потому что ощущения именно такие. О возбуждении не идёт и речи, она чувствует лишь жгучую боль, которая никуда не уходит. — Может, мне пора приводить своих шлюх сюда и делить их с тобой? Хочешь, Дина? Ты этого хочешь? — рычит Джесси, которого всё больше злит тот факт, что Дина почему-то не возбуждается в ответ на его действия. Скоро всё закончится, всё закончится. — Это для нашего наследника, любимая. После этой фразы и ещё нескольких толчков, он грузным телом наваливается на Дину со стоном, и она чувствует, как её влагалище наполняется вязкой горячей жидкостью. Джесси тяжело дышит прямо над её ухом, выпрямляется через пару минут и уходит. Так просто, будто сейчас не произошло ровным счётом ничего. Дина не двигается ещё какое-то время, пропитывая слезами и собственной ненавистью поверхность одеяла на кровати. Это последняя капля, и этого она ему никогда не простит. Фамилия Мэйер открывает очень много дверей в Сиэтле. Один звонок, и любой каприз будет исполнен. Неважно, который час, неважно, каких людей придётся дёрнуть. Дина едет в клинику, едва различая дорогу, потому что глаза застилают слёзы. Хорошо, что все шоссе пусты, иначе она бы точно попала в аварию. Она залетает в холл прямо так — заплаканная, с учащённым дыханием и мокрыми волосами. Она трижды приняла душ, когда Джесси завалился спать. И всё равно ей кажется, что его прикосновения и эти ощущения внутри не смыть и не выжечь ничем. Как и вязкую жидкость, которая будто бы всё ещё стекает по бёдрам. Самое мерзкое чувство в жизни. Она требует врача провести осмотр, выписать противозачаточные, которые гарантируют ей освобождение от последствий этой ночи, и для собственной же подстраховки кладёт на стол увесистый конверт. — Если куда-либо просочится слух о том, что я была здесь сегодня, я буду знать, кто несёт за это ответственность. Блондинке в очках в возрасте около 40, вероятно, не в первой слышать подобные условия. Об этом свидетельствуют и дорогой браслет от Cartier на её запястье, и кольцо от Tiffany с баснословно огромным камнем, и то, с какой готовностью она согласилась, пряча конверт в стол. Она выкладывает несколько упаковок таблеток, рассказывает, что как и когда правильно принимать, какие есть побочки и прочее. Всё на словах — без бумажек и документации, которые стали бы лишними уликами. Им обеим это ни к чему. После Дина заезжает в банк, снимает со своего счёта всё до последнего цента и тут же требует его закрыть. Консультант в ужасе округляет глаза, когда понимает, какого клиента они теряют. — Я могу попробовать согласовать для вас особые условия. Для нас важно, что вы с мистером Мэйером сотрудничаете с нами уже долгое время. Нам бы не хотелось… — Скоро я перестану иметь отношение к мистеру Мэйеру, — прерывает его Дина. — Он и его деньги от вас никуда не денутся, не переживайте. Просто закройте мой счёт. Это помогает. Дальнейших вопросов консультант не задаёт. Следом идёт мастерская, в которой Дина скидывает в сумки все папки с документами, эскизы и заранее разложенные по местам материалы. Забавно то, что Дина будто бы месяцами неосознанно готовилась к этому дню, чтобы сбежать было максимально быстро и просто. Словно она ждала повода, чтобы наконец поставить эту точку. Пишет сотрудникам, чтобы не выходили больше на работу, отправляет заранее отложенное пособие в двойном размере и извиняется за то, что всё произошло так резко. Прежде, чем запереть дверь помещения, которое было ей вторым, а то и первым домом, она с грустью осматривает светлые стены и пустые полки. Когда Дина садится в машину, оглядываясь на заднее сиденье, забитое сумками, осознание начинает потихоньку её догонять. Она действительно сейчас перечёркивает всё, за что когда-то так боролась и до последнего пыталась удержать через боль и ненависть к самой себе. Столько жертв за плечами, столько слёз и полученных унижений. Ради чего всё это было, если сейчас она всё равно это теряет? Дина заводит автомобиль, и включённое радио тихонько проигрывает музыку. Она надеется, что это сможет её отвлечь. Смотрит вперёд перед собой, снова и снова обдумывая происходящее, позволяя сомнениям играть с ней как кошка с мышкой. Страшно. Просто до жути, до дрожи. Потому что, стоит ей переступить порог квартиры и вслух заявить Джесси о своём решении, и пути назад уже не будет, и последствия будут ужасающими. Она готовилась к этому. Месяц за месяцем. Но так и не оказалась готова, даже находясь в паре шагов от финала. Дина прокручивает в голове последний год своей жизни, который казался ей кромешным адом без каких-либо просветлений. Она ждала их, правда ждала. Но после того дня, как из её жизни ушла Элли, вместе с ней будто бы ушло и всё хорошее. Лучше бы в тот день Дина приняла совсем иное решение. Справится ли она со всем этим? Выехать с парковки оказывается сложнее, чем когда-либо, потому что эти последние минуты хоть какой-то определённости в её жизни — это самое желанное сейчас чувство. Дина мысленно просит какой-то толчок, какой-то знак, что это верное решение, и что ей нечего бояться, что она справится, она сможет. И ей это кажется непомерно глупым, когда взрослый человек выжидает подобного, а затем её слух улавливает знакомый голос, и Дина даже делает радио погромче, чтобы вслушаться и понять — сходит она с ума или нет. Но из колонок действительно раздаётся мелодичный голос Элли:

Some days, I pretend that everything is fine

Right now, I feel crazy

And my words won't come out

Иногда я притворяюсь, что все хорошо.

Прямо сейчас я чувствую себя сумасшедшей,

И мне не проронить ни слова.

Эти строки попадают куда-то прямиком в душу Дине. По коже бегут мурашки, из глаз сами льются слёзы, а губы расплываются в улыбке. Этот знак она ни за что не упустит. Дина с уверенностью давит на газ, собирает свои вещи, как только переступает порог квартиры. Спящий с похмелья Джесси даже ухом не ведёт, не взирая на шум. У Дины даже проскальзывает мимолётное желание уйти молча, никому ничего не сообщая. Все платья и каблуки, к которым её приучил Джесси идут к чёрту — они так и остаются висеть на вешалках в дорогих чехлах. Дина в первую очередь складывает удобную обувь, джинсы, футболки и прочую повседневную одежду. Хорошо, что гардеробная не в спальне. Она спускает вниз два огромных тяжёлых чемодана, шипя от боли внизу живота при каждом движении. К счастью, улыбчивый швейцар помогает отнести сумки в гараж. В Mercedes Дины все эти вещи ни за что бы не влезли, поэтому она заранее стащила ключи от его джипа, и мужчина помогает ей убрать чемоданы в большой багажник. — Вы едете в долгое путешествие? — уточняет швейцар. — Можно и так сказать, — кивает Дина, прикрывая уставшие глаза тёмными очками. — Не сообщайте мужу, что я брала его машину, — просит она, протягивая несколько крупных купюр работнику. — Я верну её через пару часов. Деньгами действительно можно многое купить. И свобода обходится Дине недёшево, но она сейчас почти всё готова отдать. Швейцар кивает, быстро прячет деньги во внутреннем кармане пиджака и удаляется. Волнение нарастает в груди с каждым километром, Дина делает ещё несколько звонков по пути и наконец заезжает в спальный район Сиэтла, где её встречает женщина в возрасте, явно удивлённая тому, на какой дорогущей машине приехала её новая квартиросъёмщица. — Я боюсь, что для вас это жильё будет слишком скромным, — поджимает она губы, открывая входную дверь. Внутри Дину встречают голые стены, покрашенные белой краской, маленький коридорчик, ведущий в ванную, в которой едва ли можно развернуться, и небольшая комната, совмещённая с кухней. Мебели в квартире практически нет, поэтому и стоимость аренды минимальна. Дина бегло осматривает пространство и кивает женщине, что готова подписывать договор и оплатить необходимый взнос. Первый и последний месяцы проживания + депозит. Сбережения заканчиваются катастрофически быстро, и Дина мысленно благодарит себя за то, что заведомо стала откладывать каждый свободный цент, полученный не из кармана Джесси. В пустой квартире теперь располагаются два больших чемодана, одна сумка с мелкими вещами и сумка из мастерской, в которой лежит всё, что осталось от её бизнеса. Дина наспех открывает случайный интернет-магазин и заказывает первый попавшийся на глаза недорогой матрас с доставкой на дом. Этого хватит на первое время, а там посмотрим. И вот, настаёт самый сложный момент. Она возвращается домой. Точнее, в свой бывший дом. Паркует машину Джесси на её законное место, рядом с белым Mercedes, на который в последний раз смотрит с тоской. Поднимается вверх на лифте, стараясь успокоить сердце, колотящееся в груди от страха и волнения. Проворачивает ключ во входной двери и почти сразу видит Джесси за широком обеденным столом на кухне. Он держится за холодную бутылку воды и вздрагивает, услышав шум. — Дина, — он поднимается на ноги медленно, лениво, и осматривает её с ног до головы. — Мне жаль, что так вышло ночью. Звучит уверенно, но без капли сожаления и раскаяния. И это в очередной раз доказывает Дине, что она наконец-то принимает верное решение. — Да, мне тоже жаль, — кивает она, уверенно снимая кольцо с огромным камнем со своего безымянного пальца, и кладёт его на поверхность стола под изумлённый взгляд Джесси. — Что это? — Это развод, Джесси, — звонким твердым голосом сообщает Дина. — Это развод.

***

Дина потягивает через трубочку холодный фрапучино и с улыбкой хаотично кивает, пока голубоглазая девушка напротив увлечённо рассказывает очередную историю из жизни. Для них это первая встреча. Для Дины это уже примерно девятое свидание за месяц. И по ощущениям сотая попытка найти в приложении знакомств для девушек ту, которую она не будет сравнивать с Элли Уильямс. Всё тщетно. Они говорят не так, смотрят не так. Даже молочную пенку с губ вытирают не так, как хотелось бы Дине. Первое время она упорно ищет похожих. Максимально глупо. Смахивает влево фото за фото, будто целенаправленно ищет изображение зеленоглазой шатенки с веснушками, и никак иначе. Удивительно, но находит. Пусть у Кайл и не было веснушек, но типажом она действительно походила на Элли. Правда, ростом была ниже. Значительно ниже, даже Дина на пару сантиметров над ней возвышалась. Первое разочарование. Вторым стало то, что голос у неё оказался невероятно тонкий и слишком уж звонкий, будто трель колокольчиков, которая никак не вязалась с довольно пацанской внешностью и поведением. А третий фактор окончательно разрушил для Дины эту надуманную фантазию — Кайл с первых секунд дала понять, что она до мозга костей эгоистична и не намерена задумываться о таких вещах, как ухаживания. Она первой зашла в кафе, не придерживая для Дины дверь, первой плюхнулась за столик, не спросив у Дины, комфортно ли ей будет сидеть прямо под кондиционером в разгар холодного октября, и, наконец, она весь вечер рассказывала о своих любовных похождениях так, словно Дина была бы готова отдаться ей немедленно, просто услышав о том, скольких девчонок она случайно и разово поимела в разных туалетах Сиэтла. Сейчас Дина винит себя за то, что позволила себе стать очередной такой девушкой для Кайл. Пусть это было не в туалете, а в квартире Дины, но неприятный осадок после всё равно остался. Ей просто хотелось хотя бы на секунду представить, что Элли можно будет кем-то заменить. Или хотя бы снова представить её рядом с собой, вспоминая, как она её касалась, и как Дина дрожала в её руках от наслаждения. Возможно, это стоило делать не с Кайл. Ещё более возможно то, что этого вообще не стоило делать, но Дина всё равно крепко закрывала глаза, доставая из недр памяти обрывки воспоминаний об Элли. Всё то, о чём она себе запрещала думать. Элли в её фантазиях целовала её медленно, с жаром и мягким напором, от чего хотелось таять. Кайл же целовала её так, будто месяц не ела и решила ухватиться в первую попавшуюся под губы плоть. Элли кончиками пальцев обрисовывала каждый дюйм её кожи, спускаясь всё ниже, заставляя Дину капризно хныкать и просить быстрее коснуться её, и то самое первое прикосновение было мягким и медленным. Первое прикосновение Кайл ощущалось как удар барабанной палочкой по клитору. И так продолжалось абсолютно всё это время. Секунда сладких фантазий с Элли рушилась об реальность, в которой ей не нравилось абсолютно ничего, но она почему-то продолжала извиваться и стонать, всячески изображая наслаждение. Кончить Дина не смогла. И больше после этой встречи никогда не писала Кайл. Как и она ей. Возможно, они обе поняли, что это полная лажа. А возможно, наоборот, Кайл показалось, что она пополнила список очередной удовлетворенной случайной девушкой, и горделиво пошла за новой жертвой. Если весь этот список состоит из бедных дам, оставшихся без оргазма, но зато с чувством использованности, то эту половину Сиэтла Дине искренне жаль. Первый блин был комом. За ним было ещё несколько неловких встреч, на которых полностью отсутствовал интерес и желание продолжать. Случаи, когда девушка умудрялась зацепить внимание Дины были крайне редкими — на внешность она уже даже перестала смотреть. Напротив, начала намеренно искать абсолютные противоположности Элли. А разговоры чаще всего были столь одинаковы, что личности собеседников для Дины стирались за пару дней. И даже эти нелепые свидания, одноразовый секс без эмоций и привязки был для Дины глотком свежего воздуха. Она наконец-то может быть собой. Спустя столько времени. Пусть её имя захоронено, пусть от прошлого, где она купалась во внимании и дорогих украшениях, ничего не осталось, пусть она устаёт стоять по 12 часов за витриной ювелирного бутика, она наконец-то может дышать. И Дина дышит полной грудью, пытаясь насытиться этим кислородом с жадностью. Она создаёт себя заново по мелочам — новые страницы в соцсетях с девичьей фамилией, новые банковские карты, новые документы, совершенно другой гардероб и стиль в одежде, другой парфюм, другой макияж, другие утренние ритуалы. Дина теперь имеет полное право записать видео под песню Элли, не стесняясь прыгать и радоваться как ребёнок, подпевая её голосу, и даже имеет право выложить это в сеть. Дина Мэйер для всех стёрта с лица земли. А Дина Вайнберг наконец-то вышла из тени, в которую её насильно запихали. И именно это видео под песню Элли, выложенное в Инстаграме, привлекает внимание девушки, из-за которой в последствии Дина окончательно ставит крест на знакомствах в сети. Их общение начинается с того, что девушка по имени Криста оставляет под её постом комментарий «Чёрт, я тоже обожаю эту песню!». Следом в директ прилетает сообщение с вопросом: «Ты давно слушаешь её песни?». Дина жутко хочется ответить, что она не просто их слушала, она буквально видела, как они создавались, касалась губ и рук, которые их написали, и по сей день, закрывая глаза, вспоминает эти моменты с теплом в груди. Но отвечает скромное «Да, довольно давно». По общению Криста оказывается довольно интересным собеседником. Дина прекрасно понимает её юмор, им нравится похожая музыка, даже в блюдах они находят одни и те же фавориты, а потому очень быстро договариваются о встрече. Дина приходит на неё после работы, немного уставшая, с ноющей от музыки и яркого света в их магазине головой, заказывает себе крепкий кофе, делает пару глотков, а потом поднимает глаза и почти роняет их в чашку. Ей сначала кажется, что она окончательно сошла с ума. Что это сон, иллюзия, не иначе. Не бывает так. Говорят, есть фраза «бойся своих желаний»? Так вот, она правдива. Дина с самого начала стремилась найти максимально похожую на Элли девушку. Видимо, искала она не там и не так, потому что Криста оказывается буквально двойником Уильямс. На лицо они, конечно, не похожи. Но девушка приложила не мало усилий, один в один копируя образ новой восходящей звёзды — на ней обтягивающие черные джинсы с рваными коленями (точно как те, которые Элли носила, и сейчас на фотографиях в сети чаще всего мелькает в чём-то подобном), конверсы — неотъемлемая часть образа Элли, которую Дине не забыть никогда, футболка с логотипом Depeche Mode и изображённый на спине списком городов из их тура (у Элли есть точно такая же, Дина даже готова поклясться, что видела её на ней на каком-то фото из аэропорта), каштановые волосы, остриженные в каре, собраны частично сзади, с косым пробором и даже с торчащей прядкой (В ТОЧНОСТИ КАК У ЭЛЛИ!!!), Криста даже веснушки себе дорисовала, видимо, не имея собственных. Разве что глаза голубые. Линзы она надеть не догадалась, что удивительно, учитывая всё остальное. Дина кажется, что это какая-то шутка. Издёвка. Криста старательно даже походку Элли копирует. Даже, не зная про то, что девушка слушает музыку Уильямс, Дина сразу бы поняла, что это явный косплей, а не потерянный близнец её бывшей. Потому что всё слишком наигранно. Даже… немного жутко. Криста с улыбкой садится напротив, спуская с плеч кожаную куртку, и Дина хочется в голос заскулить, когда её взгляд падает на правую руку новой знакомой, а на ней татуировка как у Элли. Листик в листик, веточка в веточку. Татуировка та же. А вот руки совершенно другие. Как бы на пыталась — эта девушка не Элли и никогда ею не станет. Она весь вечер демонстрирует свои познания насчёт жизни и карьеры Элли, будто сама бок о бок с ней прожила все 23 года, которые Уильямс ходит по планете. Рассказывает о том, как сходила на три концерта из её небольшого тура по городам США, эмоционально размахивает руками, восхищаясь тем, что даже при минимальных затратах на спецэффекты и декорации на сцене, Элли даёт потрясающее шоу раз за разом. Дина может и хотела бы порадоваться и восхититься вместе с ней, но кусает себя за язык, запрещая с гордостью выпалить: «Да я и без тебя всё знаю про Элли!». Свидание очень быстро превращается в кружок фанбазы Уильямс. Не то, чтобы Дине мало того кружка, который сидит в её голове. Она не планировала кого-то туда впускать или вступать в чужой. Поэтому она просто молчит, кивает и старается всячески избегать зрительного контакта с Кристой. — Жаль, конечно, что она не приезжала в Сиэтл, — подмечает девушка. — Это странно. В Портленд она же ездила. Почему к нам не заехала? На родину то гранжа! Возможно, причина сидит сейчас прямо перед тобой. Как только они расходятся у метро, первое, что делает Дина — блокирует Кристу везде, где только может. Нет-нет, такого она точно не вынесет. Она вообще-то планировала забыть Элли, а не поставить в квартире её восковую фигурку, которая говорит о ней же как о Богине, которой поклоняется. Дине совсем не хочется ехать домой после такого вечера, хотя она жутко устала. Но она прекрасно понимает — останется одна, и её мысли и воспоминания об Элли просто сожрут её заживо. Поэтому Дина плетётся в бар для девушек, увешанный радужными флагами, который пару раз посещала с компаниями знакомых. Садится в самый угол длинной стойки, заказывает лёгкий алкогольный напиток и просто изучает посетительниц, подперев голову рукой. Наверное, встреть она Кристу в самом начале своих поисков замены Элли, прыгала бы до потолка от счастья. Хотя… Нет, об этом даже думать жутко. Одно дело, когда люди действительно похожи, совсем другое, когда одни копируют других. В этом нет ничего забавного. А ведь Элли ещё не обрела действительно безумную популярность. Интересно, насколько сойдёт с ума мир, когда это случится? Дина прерывает свой поток мыслей, когда шумная компания, сидящая рядом с ней, уходит, оставляя за баром лишь двоих — её и девушку на другом конце стойки, сидящую почти в той же скучающей позе, правда, в руках у неё пиво, а не коктейль. Дина представляет, как они выглядят со стороны — две одинокие лесбиянки в полупустом баре в будний день, которые даже в людном месте не могут найти себе компанию. Иронично и печально. Дина почему-то смеётся от этой мысли, хотя она должна бы вызвать грусть в её душе. Девушка поднимает глаза на неё и, видимо, та же картинка всплывает и в её голове, поскольку её губы трогает точно такая же усмешка. Она в простой чёрной футболке, которая обтягивает плечи и руки с ярко выраженными мышцами, и в серых широких джинсах. У неё смуглая кожа, тёмные глаза, волосы собраны в растрёпанный пучок. Она с первого взгляда кажется той, кто умеет держаться прямо даже в среди незнакомцев: уверенная, с какой-то внутренней спокойной силой. И она будто бы читает мысли Дины и, дабы подтвердить эти догадки, поднимает свою бутылку пива и с лукавой полуулыбкой произносит: — За одиночек, которые почему-то обожают ходить в бары. Дина, застигнутая врасплох, чуть смеётся и поднимает свой стакан, в котором льда осталось больше, чем самого напитка. — Поддерживаю, — кивает она, и впервые за вечер ощущает, что её тост — не пустой жест. Они ещё какое-то время переглядываются на расстоянии. Девушка то возвращается к своему пиву, то скользит взглядом в сторону Дины, словно проверяя — смотрит ли та в ответ. Дина смотрит, и не может стянуть со своего лица глупую улыбочку, потому что даже эта детская игра в гляделки для неё сейчас самое яркое событие за неделю. И в какой-то момент девушка с глухим стуком ставит пустую бутылку на барную стойку и уверенной походкой направляется к Дине. — Можно? — спрашивает она просто, указав на свободный стул справа от Вайнберг. — Или ты предпочитаешь пить за одиночество в одиночестве? — Буду рада разделить с кем-то своё бремя, — отвечает Дина с улыбкой и чувствует, как внутри что-то отзывается лёгким, но неожиданным интересом. На лице её новой собеседницы нет ни единого намёка на самоуверенную ухмылку, на хитрость во взгляде, где читаются сотни тройных смыслов. И это кажется Дине таким давно забытым и приятным. По-настоящему приятным. — Я Рэйн, — девушка протягивает руку для знакомства. — Дина. Разговор начинается с самых простых фраз. О музыке, о том, что пить в одиночестве в баре — это вообще-то показатель внутренней силы, о том, что иногда лучше вот так посидеть одной, чем застрять в бесконечной череде скучных свиданий. Но Дина сразу замечает мелочи. Как Рэйн, жестикулируя, подаётся вперёд — сильные руки двигаются легко, будто она привыкла к нагрузке. Как её тёмные глаза вспыхивают живостью, когда она что-то рассказывает. То, что в её улыбке нет ни грамма фальши, только спокойное тепло. И впервые за долгое время Дина чувствует, что рядом с ней сидит кто-то, кого совсем не хочется сравнивать с Элли. — И что же ты отмечаешь в одиночестве, Дина? — спрашивает Рэйн, делая глоток уже из новой бутылки пива. — Самое худшее свидание в своей жизни, пожалуй. — Всё так плохо? Или она просто не пришла? — Если бы она не пришла, всё было бы намного лучше, — смеётся Дина по-настоящему впервые за долгое время. — А что тебя сюда занесло? — Отмечаю свой перевод в новую часть. Как видишь, я уже завела там кучу друзей, — Рэйн раскидывает руками, обводя глазами весь бар, который забит её невидимой компанией. — В новую часть? А чем ты занимаешься? — Я пожарная. Да, да, — она кивает, забавно наморщив нос, — пожарная по имени Рэйн. Родители с рождения знали, куда меня занесёт. И со временем этот лёгкий флирт в баре перерастает во что-то большее, настоящее и столь трепетное, что Дине сложно поверить, что это вообще возможно. Рэйн оказывается не из тех, кто торопится. Она ухаживает за Диной удивительно бережно, с какой-то старомодной галантностью: дарит цветы без повода, встречает её после работы, даже если сама едва стоит на ногах после двух ночных подряд. Она с готовностью выслушивает все её жалобы на работу в ювелирном магазине, с пониманием относится к истории её прошлого, в котором мать, плевавшая на неё с самого рождения; Джесси и самый унизительный период её жизни в дорогой красивой обёртке; и, конечно же, Элли — девушка, перевернувшая всё одним своим появлением. Дина впервые чувствует, что рядом есть человек, который не только слышит слова, но и замечает тишину между ними. Который действительно стремится её понять, отбросив собственные эмоции. — Ты слишком внимательная, — однажды смеётся Дина, когда Рэйн дарит ей букет полевых ромашек с уставшими глазами, но той же тёплой улыбкой, что в их первую встречу. — Это даже немного пугает. — Это не внимание, Дина, — качает в ответ головой Рэйн. — Это привычка беречь то, что дорого. И после она касается ладони Дины и тихо, будто это что-то сакральное, добавляет: — Пламя. — Пламя? — удивляется Дина, приподняв бровь. — Почему? Рэйн улыбается, её глаза мягко блестят, словно искры бенгальских огней плещутся внутри. — Потому что ты зажигаешь меня. И это единственное пламя, которое я точно не хотела бы тушить. С этого момента «Пламя» становится их маленьким секретом. Дина улыбается каждый раз, когда слышит это слово. Но однажды привычную спокойную идиллию нарушает новость: по всем афишам и в новостных лентах Сиэтла мелькает имя Элли Уильямс. Грандиозный концерт, тур, возвращение. Дина чувствует, как в груди что-то неприятно сжимается, как от одного имени все жизненные процессы встают на «стоп», вытаскивая из подсознания воспоминания, которые больше ранят, чем греют. И Рэйн это замечает. — Пламя… — её голос звучит мягко, но твёрдо. — Я знаю, что ты всё ещё думаешь о ней. Дина хочет возразить, но слова застревают в горле. Рэйн продолжает, теперь уже чуть больше давя, чтобы Дина точно услышала. — Я не могу быть на сто процентов с человеком, чьё сердце отдано другой. Это нечестно — ни по отношению к тебе, ни ко мне. Сходи на её концерт. Может, когда ты увидишь её вживую, ты поймёшь, поставлена ли в этой истории точка. Дина молчит, лишь сильнее сжимая её руку. — Если да, — мягко улыбается Рэйн, — я буду счастлива и дальше беречь твоё Пламя. А если нет… Я не хочу, чтобы мне было больно, когда мы зайдём слишком далеко. Дина смотрит на Рэйн и понимает, что это, наверное, самый честный разговор, который у неё был за последние годы. И она откладывает деньги, берёт дополнительные смены, и нервно кусает губу в день открытия продаж билетов. Их расхватывают моментально. И Дина отдаёт свою судьбу в руки браузерной страницы, которая бесконечно долго обрабатывает платеж: если платёж пройдёт, она увидит Элли вживую, а если нет — она свяжет свою жизнь с Рэйн и останется её Пламенем. Дина уже устаёт от напряжения и готовится перезагрузить страницу, когда на почту ей приходит уведомление: «Поздравляем с приобретением билета в фан-зону на концерт 'Come back to the start'!» Судьба решила всё без неё.

***

Стадион ревёт. Тысячи голосов сливаются в один гул, но для Дины всё это будто отодвинуто на второй план. Четыре года. Четыре года, как она не видела её вживую. И вот прожекторы загораются, когда на сцену выходит Элли Уильямс. Дина замирает. Сердце больно бьётся в груди, дыхание сбивается. Перед ней уже не та девочка, которую она знала — не та скромная, упрямая Элли с тихим взглядом и немного сутулой спиной. На сцене стоит взрослая девушка, уверенная, сильная, будто бы сотканная из стали и плоти — непробиваемая, неприкосновенная. Как недосягаемый миф. Джинсы сидят на ней так, словно они были сшиты под заказ, белая футболка обтягивает плечи и руки, на которых проступают жилистые мышцы. На коже — новые татуировки, гитара висит чуть ниже пояса. Волосы растрёпаны, лицо освещено прожектором. От неё исходит бешеная энергетика — электричество, которое моментально подчиняет себе зал. Толпа кричит её имя, а Дина не слышит ничего. Только звук собственного сердца. Элли наклоняется к микрофону, проводит пальцами по струнам. У Дины перехватывает дыхание на каждой песне, что она знает наизусть. Desire. Эта песня. Та, которую Элли когда-то написала про неё. Та, которую впервые исполнила на том самом вечере в Imperia Lake Union. В их последнюю ночь, в их последнюю встречу. И теперь она поёт для тысяч людей. И, неважно, окружена Дина толпой поклонников, или слушает эти строки впервые в камерном зале — каждая строчка всё так же бьёт прямо в сердце. Слова рвут изнутри. Элли поёт так, будто прожигает глотку, будто это единственное, что держит её живой. Её голос хриплый, рваный, и в нём столько страсти, что у Дины подкашиваются ноги. Она смотрит на Элли, и все четыре года разлуки исчезают. Внутри всё переворачивается. Перед глазами всплывают обрывки воспоминаний — как Элли играла на гитаре для неё по FaceTime, как засыпала на её плече в той маленькой съемной квартирке, как смотрела прямо в глаза и шептала, что никогда не отпустит. И даже сейчас, когда она через целую пропасть от неё, такая властная и нереальная, Дине кажется, что она не поёт в полный голос в микрофон на весь стадион, а шепчет ей прямо на ухо, касаясь одними кончиками пальцев её тела так, что смуглая кожа под ними вибрирует. И Дина понимает: точка так и не поставлена. Её сердце всё ещё принадлежит этой девушке на сцене, какой бы она ни стала. Всё ещё бьётся ради неё, всё ещё горит. Слёзы катятся по щекам, но Дина не вытирает их. Она стоит, вцепившись в поручень, и смотрит, как Элли, взрослая, уверенная, безумная, рвёт струны так, словно от этого зависит её жизнь. И толпа орёт вместе с ней. Она чувствует, как внутри ломается то хрупкое равновесие, которое она пыталась выстроить рядом с Рэйн. И понимает: сначала ей придётся пройти через это, через Элли, через свою прошлую любовь. И только тогда — возможно — она сможет отпустить. «Я всё ещё люблю её,» — признаётся она себе впервые за эти годы. И это признание, сделанное самой себе, ещё не сказанное вслух, что-то больно режет внутри. Будто бы делит её плоть на две разные части. А потом концерт заканчивается и толпа выстраивается в очередь для мит-н-грита. Элли в окружении охраны и нескольких девушек в строгой одежде проходит вдоль людей и машет руками, приветствуя своих фанатов. Разумеется, Дину она не замечает, даже головы в её сторону не поворачивает, будто бы специально игнорирует. У Дины колотится сердце так сильно, что она слышит стук в ушах. И он громче с каждой секундой, которая приближает их первое взаимодействие после такого долгого перерыва. Очередь продвигается быстро, но каждый шаг для неё — вечность. Она уже не чувствует ног, не понимает, что говорить. Всё, что у неё есть, — фотография Элли, та самая официальная карточка, которую выдают на входе. Но она держит её так, будто это что-то священное. Вот и её очередь. Элли не смотрит на неё, только тянется к снимку, привычно спрашивает: — Для кого подписать? Голос холодный, уставший. На автомате. Но для Дины это как удар. — Для Дины, — вырывается у неё шёпотом, и собственное имя звучит чужим. Она видит, как Элли замирает. Как перестаёт дышать. Как на секунду теряет контроль. И вот в этот миг Дина чувствует надежду: может быть, всё ещё можно вернуть? Но Элли поднимает взгляд, и в нём нет тепла. Нет боли. Нет того огня, который когда-то был только для неё. В её глазах — пустота и холодная стена. Дина с трудом улыбается, губы дрожат. Хочет сказать «привет», но выходит только беззвучное движение рта. Ком в горле не даёт дышать. Элли резко отводит глаза, берёт маркер, коряво выводит подпись и добавляет: «Для Дины». Всего два слова. Без «с любовью». Без «спасибо». Без ничего. Она даже не протягивает снимок — просто отталкивает его, словно хочет поскорее убрать это воспоминание со стола, из жизни, из сердца. Дина ловит фотографию дрожащей рукой. Смотрит на неровные буквы. Они жгут сильнее любого признания. Элли уже снова улыбается, уже снова сияет перед другим человеком, спрашивает о концерте, словно ничего не произошло. И Дина понимает: для Элли она — никто. Ошибка прошлого. Тень, которую та вычеркнула. Она прижимает фото к груди, будто это способ не развалиться на месте, и разворачивается. Уходит медленно, оглядывается, надеясь увидеть взгляд, знак, хоть что-то. Но Элли даже не смотрит в её сторону. И в этот момент Дина чувствует, как внутри что-то окончательно ломается. Это конец. Элли её ненавидит. А дома её ждёт Рэйн. Та, что дарила цветы, слушала, обнимала. Та, что называла её «Пламенем» и любила без остатка. Но Дина знает: дать Рэйн ту любовь, которой она заслуживает, она не сможет. Потому что сердце всё ещё в оковах Элли, и пока оно бьётся в этом ритме, ни у кого не будет шанса. Она идёт по тёмным улицам Сиэтла и впервые осознаёт: ей придётся вырвать Элли из своей жизни, как занозу, глубоко вонзившуюся в душу. Потому что если оставить, будет нарывать снова и снова. Иначе она просто никогда не сможет жить дальше. Дина открывает дверь и слышит знакомый тихий скрип паркета. Рэйн сидит на диване, согнувшись с чашкой чая и книгой, волосы слегка растрёпаны, глаза усталые, но внимательные. Она смотрит на Дину и сразу понимает: что-то случилось. — Всё в порядке? — мягко спрашивает Рэйн, но Дина уже знает, что её «всё в порядке» не вылезет наружу. Она медленно идёт к дивану, присаживается рядом, держит фотографию Элли в руках, как оберег или яд. Слёзы катятся по щекам, но она не скрывает их. — Я видела её, — говорит она тихо.Голос срывается. — Рэйн… я думала, я справилась. Думала, я оставила это позади. Но когда она вышла на сцену… всё вернулось. Слова падают в тишину тяжёлым грузом. Рэйн медленно откладывает книгу, смотрит на неё долгим взглядом. В этом взгляде нет ни осуждения, ни злости — только та самая честность, которой Дина боялась. — Я люблю тебя, — продолжает Дина, — но люблю не так, как ты этого заслуживаешь. И я не хочу, чтобы ты страдала из-за того, что моё сердце всё ещё занято Элли. Ты заслуживаешь кого-то, кто может дать тебе всё, а я… не могу. Рэйн наклоняется, её взгляд мягкий, чуть грустный, но без боли. — Пламя… — шепчет она. — Я понимала, что может быть так. И всё равно хотела попробовать. Дина опускает голову, с трудом сдерживая рыдания. — Мне жаль, — говорит она, едва слышно. — Мне жаль, что я не могу быть с тобой так, как ты заслуживаешь. Рэйн кладёт ладони ей на плечи, притягивая ближе к себе. — Не извиняйся. Это не вина. Это твоя правда. Тишина нависает над ними, наполненная лишь звуком дождя за окном. Дина кивает, с трудом удерживая рыдания. — Ты заслуживаешь лучшего. — Я заслуживаю честности, — спокойно отвечает Рэйн. — И ты тоже. Дина кивает, сжимая фотографию Элли. Она понимает, что это единственный способ — дать Рэйн шанс на счастье и попробовать самой отпустить прошлое. — Я… постараюсь, — говорит она, почти шёпотом. — Постараюсь вырвать Элли из себя. Рэйн улыбается, крошечная тёплая улыбка, и бережно обнимает её. — И я буду ждать, Пламя. Но не спеша. Они сидят в тишине, обнявшись, и Дина впервые за долгое время чувствует странное облегчение. Боль есть, рана глубока, но теперь она знает: она делает правильный шаг. Следующим утром Дина просыпается одна в своей постели. Рэйн ушла. И больше не вернётся.