Forbidden Desire | Ashes

«Привет, дневник! (всё ещё чувствую себя идиотиной, когда пишу это) Чикаго прекрасен! Мне нравится этот город. Он совсем не похож на Сиэтл, и потому нравится мне ещё больше. Мы здесь уже неделю. Оплаченное проживание от конкурса оказалось обычным клоповником. Ладно, может не совсем. Но это, наверное, самый дешёвый отель из всех возможных. Нас заселили в комнаты по трое. Я хотела жить с Челси, но её поселили с Валери, и эта сука упёрлась своим рогом, из принципа не уступая место. Дрянь. Сара сняла себе крохотную квартирку рядом с нашей «общагой». Я часто зависаю у неё, потому что лучше сидеть в этих двух квадратных метрах, чем слушать бесконечные скрипы кровати со всех сторон. Я не шучу, все как с ума посходили и трахаются просто как кролики. А стены в общаге тонкие. ОЧЕНЬ ТОНКИЕ. Нет, я не завидую. Честно говоря, мне всё ещё немного сложно полноценно функционировать. Да и репетиции выматывают так, что я прихожу и падаю спать почти сразу (если, конечно, никто не ебётся под ухом). Я стараюсь. Правда, стараюсь. Наставники тут другие. И пока что более строгие. Скучаю по Харви и его гейским шутейкам. И по впечатлительной Лауре. С ними хотя бы поржать можно было. А тут все занятия пока проходят как в армии, под конвоем и жёстким надзором. Но, если не выпендриваться и не мазать мимо нот, то почти не ругают. Жить можно. Я много пишу. Столько стихов накопилось, что поработать есть над чем. Саре даже заставлять меня не приходится. Точнее это стало сложнее делать, потому что я больше не живу с ней в одной квартире. Даже грустно. Вспоминаю, как мы иногда весело проводили время в Сиэтле. Вот бы повторить то же самое и в Чикаго. Может даже как-нибудь останусь ночевать у неё в кресле ради такого?»

***

«Я ненавижу ебучий секс!!!!!»

***

«Уже два дня остаюсь у Сары. Мы спим вместе на её узенькой кровати. Неудобно, но зато тихо. Она постоянно мёрзнет и греет об меня свои ледяные ноги. Я говорю, что ненавижу это, но на самом деле мне нравится. Чувствую себя ещё более живой, когда она вот так рядом. Кажется, ей становится немного лучше после развода. Я последовала её примеру и снесла с её телефона все сообщения и соцсети Николя. Теперь он хрен до неё доберётся. Она скучает. Я это вижу. Но стараюсь её отвлекать. Иногда получается. Написала уже три новые песни. Пока складываю всё в стол, жду момента, когда мы сможем записать их на студии. Здесь на конкурсе всё устроено не так как в Сиэтле. К студиям звукозаписи нет свободного доступа, туда нужно записываться заранее и тебе даётся всего лишь час на запись песни к выступлению. Какие-то дурацкие ограничения. Да и в целом атмосфера здесь не такая творческая. Я будто попала в какой-то лагерь, где следят за каждым шагом и заставляют играть на музыкальных инструментах. Кстати, меня посадили за фано и сказали, что буду теперь учиться. Ха-ха. Смешно. Я, играющая на фортепиано.»

***

«Прошел первый отчётный концерт. Меня даже похвалили за то, как держусь на сцене. Слышал бы это Харви, наверное, заплакал бы от счастья. А ещё Сара познакомилась с каким-то крутым перцем, который организует мне выступление в местном клубе. Немного волнительно выступать перед теми, кто меня знать не знает. Но всё же я рада, что наша концертная деятельность сдвинулась с мертвой точки.»

***

«Это было просто охуенно!!! У меня так много эмоций после выступления, что я будто бы сейчас взорвусь! Я спела три песни: кавер на Nirvana — Something in the way, Desire и With or without you. И все мне аплодировали, им правда понравилось. Меня не хотели отпускать со сцены. Кто-то даже попросил сделать селфи после. Я по-настоящему кайфанула. Сара даже напилась от радости, и я тащила её домой. Пьяная Сара — это нечто между сонным гномиком и неугомонным бунтарём. Она выторговала у бармена бесплатный сет шотов взамен на автограф Леди Гаги, которого у неё, разумеется, нет. Но бедняга повелся. Потому что Сара весь вечер вешала ему на уши лапшу о том, что раньше была её менеджером, а теперь решила раскрутить ноунейма. То есть меня. Она так увлеченно и красочно описывала жизнь в Калифорнии и особенную жару в Малибу, что даже я начала верить, что она приехала прямиком оттуда. Я обожаю Сару, серьёзно. Кстати, мне ни одного шота так и не досталось.»

***

«В квартире Сары завелись клопы, и она переселилась в хостел. А моя соседка Джия наконец согласилась поменяться местами с Челси. Теперь в общаге оставаться стало чуточку приятнее. Челси лучшая соседка — делает мне кофе по утрам, собирается тихо, будит меня так ласково. Это приятно.»

***

«Кажется, Челси кого-то себе нашла. У неё появилась на лице эта идиотская улыбочка, и она почти не бывает в общаге. Вечерами стало одиноко. Обычно она залезала на мою кровать со своими ноутбуком и мы смотрели вместе что-нибудь. Теперь я чаще остаюсь одна, и это до жути скучно. Я вроде бы и рада за неё, но как будто не от всего сердца. Сара говорит, что я ревную. Что за бред? Челси моя подруга, и после той тупой ночи в Сиэтле между нами ничего не было. Она, кажется, вообще забыла об этом, как и о разговоре во время отборочного концерта, когда она призналась, что влюбилась в меня. А теперь у неё появился кто-то другой. Я даже не знаю, девушка это или парень. Она ничего не рассказывает. Только ходит и улыбается загадочно. Всё таки влюблённость — это тупая сука, которая отключает человеческий мозг. Уже неделю не писала песен. Да и вообще сейчас всё даётся через силу. Всё достало. Абсолютно всё. Ничего не радует, музыкой я уже по горло сыта. Жить среди музыкантов — полная жопа. Если они не трахаются и не бухают, они постоянно играют или распеваются. Я будто поселилась в сраную школу искусств, в которой никогда не бывает тихо. Я просто хочу пять минут абсолютной тишины и чтобы людей рядом не было от слова совсем. Заебало.»

***

«Челси привела на отчётный концерт свою девушку. Девушку. Сколько они знакомы то? Пару недель? Её зовут Лизетт (тупое имя). Эта дылда выше меня на голову, у неё пирсинг в носу и цветные волосы. И она весь вечер после концерта очень упорно пыталась со мной подружиться. Говорит, что видела моё выступление с Desire в Нью-Йорке. И намекнула, что я бабница. С чего блядь такая информация??? У меня вообще никого не было уже… довольно давно. Не хочу я этих ебучих отношений. От них одни проблемы. Дина до сих пор иногда снится. Хотя бы не в кошмарах, и на том спасибо.»

***

«Сара вплотную занялась моим пиаром. Она так мастерски раскручивает мужиков, что я не успеваю поднимать с пола челюсть. На днях она прикинулась влиятельной богачкой. Оказывается, для этого достаточно взять в аренду брендовое платье и прийти на какую-то закрытую тусовку. Вернулась с этой тусовки Сара жутко голодной, потому что богачей, видимо, не кормят, навернула в своём фэнси платье быстрозавариваемой лапши и сказала, что нашла студию для записи моего первого альбома. Понятия не имею, как Сара это делает, но у неё реально прирожденный дар убеждения. Я ещё несколько раз выступила на концертах в клубе. Даже заплатили, хоть и не особо много. В общаге я почти не появляюсь, живу с Сарой. Туда Челси часто приводит свою девушку, так что… В общем мы сейчас почти не общаемся. Нет, я не ревную!!!»

***

«Месяц не писала сюда… А произошло так много всего. Я написала около 20 песен для первого альбома. Точнее дописала. Большая часть из этого была написана ещё в Сиэтле. Не уверена, что это прямо хиты, но всё же мне нравятся. Совмещаю конкурс с выступлениями. Концертов стало намного больше, и у меня появились постоянные слушатели. Это круто, когда люди начинают тебя узнавать. Познакомилась с одной журналисткой, Скайлер. Она пишет о звёздах, в основном о скандалах, разумеется. У неё оказалась хренова туча разных связей, она меня познакомила с одной компанией местных популярных музыкантов, мы частенько собираемся и играем вместе. Да и не только. В общем, эти ребята заядлые тусовщики. Вечеринки Паппи — детский сад в сравнении с тем, как они «развлекаются». Я правда очень стойко держалась, не ходила туда, хотя они много раз звали. А потом мы с Сарой поссорились из-за её очередного хахаля, и ноги как-то сами занесли. Мне просто хотелось отвлечься. Разумеется, там был кокс. Разумеется, трезвой я на весь вечер не осталась. Стыдно ли мне? Очень. Знает ли Сара? Пока нет. И я не уверена, что смогу ей рассказать. Да и стоит ли? Это вообще считается за срыв? Если я разок нюхнула? Может я всё-таки смогу как Адам, не увлекаться, просто пробовать иногда ради веселья? А вообще совесть душит. Сара убьёт меня, если узнает. И сильно разочаруется во мне. Мы столько раз обсуждали, что я должна быть честна. Она просила рассказать, если мне захочется опять. Честно говоря, я и не переставала хотеть. Просто я держалась ради Сары. Но мы так отдалились в последнее время, что я будто бы потеряла смысл в этом своём обещании. Да и вообще. Я для Сары живу или для себя в конце концов?»

***

«Появился спонсор, который обсуждает с Сарой тур по городам. Этап в Чикаго почти завершён. Я почти не сомневаюсь в том, что попаду в финальную десятку и поеду в Лос-Анджелес. Мои рейтинги сейчас зашкаливают, наставники хвалят, моё имя уже у многих на слуху. Говорят, даже своя фанбаза появилась. Отношения с Сарой сейчас натянутые. Одной тусовкой я не ограничилась, разумеется. И сама рассказала Саре, что снова подсела на кокаин. В рокерский тусовке его достать не проблема, особенно, когда есть бабки и узнаваемое имя. Проще, чем купить бутылку пива в супермаркете. Она даже не накричала. Но плакала ночью, я слышала. Я бы и рада не быть такой сукой, правда. Но это будто бы сильнее меня. А может я просто не пытаюсь больше сопротивляться, потому что устала, не знаю. В любом случае, карьера потихоньку складывается и это радует.»

***

Раскаяние. Вот, что ядовитыми плетями бьёт Уильямс по лицу и груди каждый раз, когда она видит Сару. Что она делает для того, чтобы избавиться от этого чувства? Заваливает Сару всевозможными подарками. То ли пытается переключить её внимание, то ли хочет хоть как-то загладить свою вину за то, что не справилась. Сара округляет глаза всё шире, когда Элли с улыбкой ставит перед ней всё более и более дорогие подарки. Конечно, это не сумка Hermes из мечт Миллер, но другие брендовые вещи за баснословные деньги. И в какой-то момент Сара понимает, что эту бездумную трату огромных средств пора прекращать. — Элли, остановись, — жалобно просит она, держа в руках большущий пакет с надписью Dior. — Что ты делаешь? Уильямс, которая почему-то не сменила в первую очередь свой разбитый телефон, а потратила первые авансы на подарки для Сары, лишь виновато опускает глаза. Она пытается так извиниться, потому что слова оказываются уже бессильны; пытается отплатить материальным за дорогущий рехаб в Сиэтле, который, получается, помог лишь временно; пытается хоть чем-нибудь возродить улыбку на лице Миллер. — Почему ты не можешь бросить? — напрямую спрашивает Сара, заглядывая в зелёные глаза. — Что тебе мешает сейчас? Если в Сиэтле Элли употребляла просто ради того, чтобы заглушить свою боль и чёртово сознание, которое сводило её с ума. То сейчас, когда на улицах её стали узнавать, когда коммерческие выступления стали приносить хорошие доходы, когда рокерская тусовка окружает её каждый день, и на пару с музыкой и талантом они разделяют вечеринки, она стала употреблять просто ради веселья, отдыха, отвлечения. Только вот сама не успела заметить, насколько часто это стало происходить. — Все музыканты употребляют, — отмахивается она. — Вот как? — щурится Сара. — Какая удобная отговорка. Теперь и повода искать не надо? «Я ненавижу, когда Сара так смотрит на меня. Не злится. Не орёт. А просто смотрит так, будто я — кто угодно, только не та Элли, которой она помогала. И от этого хочется разнести всё к чёртовой матери, чтобы только не видеть её глаза.» — Все музыканты употребляют, — снова бросает Элли, будто это весомый аргумент. — Так будь другим музыкантом, Элли, — тихо отвечает Сара. — Не жалкой копией тех, кто дохнет в тридцать. Её слова бьют сильнее, чем любая ругань. Элли пытается пошутить, отмахнуться, но ком в горле не даёт. — Я не дохну, — выдавливает Уильямс. — Я… я держу себя в руках. — Ты уже теряешь хватку, — парирует она. — Смотри, — она берёт её ладони, как будто Элли несмышлённый ребёнок, которому всё нужно показывать на пальцах. — Вот. Пустые. Элли, наверное, ударила бы кого-то другого за такие слова. Но Сару ударить невозможно. Она только и делает, что сжимает зубы так, что скрип стоит на весь этот убогий хостел. Ей хочется послать Сару к чёрту, хлопнуть дверью и уйти в ночь, к знакомым ребятам, где вечно весело и никогда не бывает тишины. Но она остаётся. Остаётся, потому что впервые за долгое время боится, что если выйдет — то уже не вернётся. И тогда весь тот ад, что остался запертым в Сиэтле и в её голове, выберется наружу, он напомнит, чего ей стоила эта слабость, этот порыв сбежать и не возвращаться. Эти шрамы так глубоко внутри, что их невозможно увидеть, но менее ощутимы они от этого не становятся. На следующий день Сара забирает у Элли ключи от общежития, карточки, даже этот чёртов айфон с треснувшим экраном. «Поживёшь у меня. Как раньше.» Элли смеётся. Холодно, надломлено и наигранно. — Как раньше? Когда ты закрывала меня в комнате и заставляла писать песни через силу и боль? — Именно, — улыбается она. — Тогда ты была жива. «Это было адом. Первую неделю я только и делала, что выворачивалась наизнанку, ругалась на Сару, ненавидела её, ненавидела себя, ненавидела вообще всё. Потом я орала в подушку, кусала руку до синяков, чтобы не сорваться и не сбежать. Но Сара сидела рядом. Иногда молчала. Иногда включала мне музыку. Иногда просто клала свою руку поверх моей — и от этого будто отпускало. Я заставила её пройти через это во второй раз.» — Почему ты не сдаёшься? — шепчет Элли ночью, когда Сара греет свои ледяные пальцы о её плечо. — Потому что ты стоишь этого, — отвечает она.

***

«Я не знаю, когда именно это случилось. На десятый день? На двадцатый? Может, в тот момент, когда я впервые за долгое время взяла в руки свою гитару и сыграла первые аккорды Desire, и голос дрожал, но он был мой, чистый. Может, когда я увидела, как Сара смеётся над каким-то тупым мемом и на секунду перестаёт быть серьёзной взрослой, а становится той девчонкой, с которой можно валяться на полу и есть лапшу, запивая пивом из банки. А может, когда я просто поняла: если сорвусь ещё раз — потеряю её. И себя тоже. Я не верю в бога, дневник. Но если бы верила — то сказала бы спасибо за Сару. Она единственная, кто всё ещё видит во мне больше, чем эту упрямую, уставшую и иногда абсолютно ебанутую девчонку.»

***

«Лос-Анджелес ждёт. Я боюсь. Я одновременно люблю и ненавижу сцены, я ненавижу людей, я ненавижу весь этот глянец. Но теперь я точно знаю, ради кого я не буду нюхать ни грамма этой дряни. Ради неё. И ради себя.»

***

«Лос-Анджелес пахнет по-другому. Здесь нет сырости Сиэтла, нет приторности Портленда. Здесь пахнет чем-то сладким, бензином и золотой пылью. Даже воздух будто светлее. Когда мы приехали сюда на финал конкурса, я впервые за долгое время почувствовала, что не хочу уезжать обратно. Ни в Сиэтл, ни в какие чёртовы Портленды. Только здесь. Первый альбом уже вышел. Его слушают, о нём говорят. «Взорвал чарты», — сказала Сара, глядя на цифры и графики на экране ноутбука. «Взорвал меня к хуям», — подумала тогда я, потому что внутри всё горит: эти песни были написаны кровью и солью, каждая. И теперь они принадлежат всем, не только мне.»

***

Вечером перед выступлением Элли сидит в гримёрке. На столике — пластиковый стакан воды, какие-то дурацкие снеки, и ещё кое-что. Маленький пакетик. Не её. Кто-то оставил. Но он смотрит на неё, как старый давний друг, который знает её лучше всех в этом мире, который всегда готов поддержать и выслушать, впитать в себя её боль и разочарование. «Ты же знаешь, что будет легче», — шепчет внутри знакомый голос. «Ты выйдешь, и у тебя не будут дрожать руки. Ты споёшь и не сорвёшься на крике. Ты просто сделаешь всё идеально.» Элли смотрит на порошок, и пальцы сами, дрожа, тянутся в его направлении. И тут — стук в дверь. — Эл? Пора на саундчек, — голос Сары. Спокойный, как будто всё в порядке. Элли зажмуривается. Выдыхает. И одним броским движением швыряет пакетик в урну, предварительно сжав до хруста, будто на секунду надеется, что он просто растворится в её руках, и ей не придётся этого делать. Но приходится. Впервые в жизни Элли собственными руками, осознанно, отказывается от того, чему так долго потакала. — Минуту! — орёт она. И впервые чувствует, что орёт не на Сару, а в пустоту. На сцене — свет, жар, тысячи глаз. Элли берёт свой Fender Stratocaster со стойки под аплодисменты зрителей. И когда она играет первую песню, понимает: да, ей страшно. Да, руки всё ещё дрожат. Но это она. Настоящая. Без костылей, без дерьма. Она победила. И Лос-Анджелес становится её домом. Местом, в котором она впервые за долгое время выбирает себя. И этот город выбирает её в ответ — даёт популярность, любовь толпы, свободу творчества, энергию, которая разрывает стадионы. «Теперь я знаю точно. Я не хочу возвращаться. Я хочу жить здесь. Писать здесь. Гореть здесь. Потому что если уж сгореть — то только в этом светлом, безумном аду.» Она всё ещё до жути одинока, что-то в груди периодически скрипит, особенно, когда очередная девчонка вешается ей на шею и шепчет о том, как обожает её. Но это ложь. Никто из них не знает Элли, совершенно. Им нравится успешная молодая девушка, которая выходит на сцену и поёт о любви с улыбкой, заряжая зал и выбивая из гитары риффы, гремящие потом по радиостанциям. А та Элли, которая остаётся за кадром — сломленная, разбитая, абсолютно пустая, вакуумная — её видит только Сара. Никто другой никогда больше и не пытался. И вот она, её жизнь. Пусть не идеальная, пусть хаотичная и нестабильная — с выматывающими турами, с сотнями девушек, которых она укладывает в свою постель, но даже имён их не запоминает, с дорогим алкоголем, который заменяет наркотики и горечь внутренней пустоты — всё ещё её жизнь. Всё ещё то, что она в силах контролировать и, пусть редко, но всё же быть искренне счастливой. Она поднялась с колен. Она идёт вперёд, стиснув зубы. Но даже так что-то тёмное волочится за ней, грозной тучей нависая над головой и заставляя обернуться. Как бы далеко не шла, как бы быстро не бежала. И однажды Элли решает избавиться от этой тени окончательно. Она стоит босиком на холодном полу своего дома в Лос-Анджелесе. Огромные окна пропускают мягкий утренний свет, воздух пахнет кофе и чуть-чуть солью океана. Машина гудит, наливая ей очередной латте с карамелью — привычный ритуал, маленькая зависимость, которая давно заменила ту, другую. Она берёт кружку в ладони и идёт по дому. Он просторный, стены тёмные, строгие, но уютные, и в каждой детали чувствуется она сама. Всё, о чем она так мечтала ещё в детдоме: личное убежище, крепость, где её ничего и никто не достанет. Она садится на диван, откидывается, делает глоток. Вкус сладкий, чуть приторный, и с ним накатывает мысль, которую она давно гнала прочь. Мысль, от которой не убежишь ни в Лос-Анджелес, ни в туры по двадцати городам. Четыре года прошло с тех пор, как она уехала. Четыре года — и она так ни разу не вернулась в Сиэтл. Рука дрожит, кружка звенит о край стола. Элли смотрит на своё отражение в стекле окна: взрослая, узнаваемая, с усталым, но сильным взглядом. И понимает — пора. — Сара, — зовёт она. Голос хрипнет, но она не исправляет. Сара появляется почти сразу, с планшетом в руках, волосы собраны в небрежный пучок. Она всегда так: деловая, собранная, но в глазах всё равно забота, которую ничем не спрячешь. — Что? У нас интервью через час, — говорит она, садясь рядом. Элли поворачивает голову и смотрит прямо. — Я хочу концерт в Сиэтле. Большой. Самый большой, — голос звучит ровно, но пальцы дрожат, и Сара это замечает сразу. Сара опускает планшет, всматривается в неё, будто не верит. — Что? — её голос резкий, будто слово вырвалось само. — Ты серьёзно? Элли поворачивается к ней. Лицо спокойное, но в глазах — что-то ломкое. — Я не могу бесконечно убегать. Это должен быть Сиэтл. — Элли, — она почти смеётся, но смех нервный, — ты вообще понимаешь, что говоришь? Ты четыре года даже на карте на этот город не могла смотреть. Элли снова крепко сжимает кружку в руке. — Я понимаю. — Нет, не понимаешь! — перебивает Миллер и резко встаёт. — Ты не представляешь, что на тебя обрушится. Ты же знаешь, там всё… там всё осталось. Зачем рвать себя снова? У тебя есть всё: дом, музыка, туры… Ты наконец-то счастлива! — Знаю, — Элли сжимает кружку так сильно, что костяшки белеют. — Но я не могу петь про демонов и делать вид, что их нет. Сара прекрасно понимает, что это правда. Такая грубая и тяжёлая, что её сложно вынести, даже стоя плечом к плечу друг с другом. — Ты уверена, что это не разобьёт тебя снова? — голос Сары дрожит, но в нём есть и злость, и отчаяние. — Это я собирала тебя по кускам, Элли. А, вдруг, если ты поедешь туда, всё снова рухнет?.. Сара обхватывает руками голову, будто борется с потоком мыслей. Потом подходит ближе и тихо, почти шёпотом: — Ты не представляешь, как я тебя боюсь потерять снова. Элли отводит взгляд, тяжело выдыхает и подаётся вперед, упираясь локтями в свои колени. На её лице — усталость, но в глазах заметно пробивается решимость. — Я должна вернуться туда. И спеть так, чтобы этот город наконец услышал меня. Сара долго смотрит на неё, потом тихо кивает, будто сдаётся. Но её глаза полны тревоги, которую она не в силах скрыть. Она качает головой, голос тише, но напряжение только крепнет: — Я боюсь за тебя, Эл. Честно. Боюсь, что этот город тебя сломает окончательно. Элли слабо улыбается, почти криво. — Если и сломает, значит, так и должно быть. Но я хочу знать, что хотя бы попыталась. Элли хмурится, будто сама с собой спорит, обдумывает что-то, и добавляет шепотом, почти неслышно: — Если я не сделаю это сейчас, то уже никогда. И от этих слов по спине пробегает холод. Она понимает, что демоны не ушли. Они просто ждали. И в Сиэтле они обязательно выйдут к ней навстречу.