Маленький

Они только дебютировали. Общественное давление, физическая и эмоциональная усталость... Феликс не сразу понял, что это отныне с ним надолго, если не навсегда. И что самое ужасное - с другими ребятами тоже. Чан не мог спать, часами бродил призраком по общежитию, обхаживая каждый угол, в надежде найти свой покой. Чанбин много и неуместно шутил, лез к мемберам с тупыми подколами и всеми способами привлекал к себе внимание, чтобы отвлечься. Хан заедал тревогу сладостями. Частенько они с Феликсом пересекались ночью на кухне, делясь друг с другом теми немногими конфетами и печеньями, которые удалось спрятать от других мемберов (в первую очередь от гиперответственного и принципиального «папочки»). После этого Хан уходил к себе, а Ликс - в ванную комнату. Нельзя поправляться ни на грамм, нельзя, никак нельзя. А противостоять желанию заесть свои переживания всякой дрянью пока не выходило. Так что Феликс научился вызывать у себя рвоту. Вроде, пока никто его не спалил. А если и спалили - все молчали. Таков был негласный принцип их жизни: все свои личные проблемы держи при себе и справляйся с ними самостоятельно, один смертельно раненный солдат едва ли чем-то может помочь другому смертельно раненому солдату. Кошмары. Они снились Феликсу каждую ночь. Мозг разрывался от бесконечного попурри из неясных силуэтов, преследований, борьбы с монстрами, падений с высоты, которые следовали друг за другом сменяющимися после кратковременных помех кадрами как на старой кассете. Феликс постоянно просыпался, пытался вырваться из этого дешевого фильма ужасов, но истощенный организм не был в состоянии проснуться окончательно. Только что с большим трудом разомкнувшиеся веки слипались обратно, а парня с новой силой засасывало в пучину не поддающегося описанию мракобесия. Несколько раз Феликс падал в обморок на репетициях. Медицинский персонал разводили руками: «Переутомление и недосып». Два диагноза, шедшие рука об руку с карьерой каждого айдола. Решение этой проблемы только одно: «Вывози. Если не вывозишь - уходи». Уходить Феликс не хотел, поэтому искал любые способы нормально выспаться: пробовал медитировать, слушать перед сном успокаивающую музыку, зажигать ароматические свечи, молиться... Но чем чаще он молился, тем явственнее убеждался, что Бог не желает сейчас его слушать. Может, это он так наказывает его за гордыню? О кошмарах Феликса знали все. Вернее, слышали все. Парень часто кричал во сне, или скулил, или плакал, иногда метался по кровати так, что сваливался на пол вместе с одеялом. Чан пытался поговорить с младшим об этом, остальные, кроме Сынмина, делали вид, что ничего не замечают. Разговоры с лидером ни к чему не приводили - Крису бы самому кто-то помог. Как тот, кто тонет, может спасти другого утопающего? К тому же периодические приступы неконтролируемой агрессии сильно подорвали доверие мемберов к «папочке». Феликс не осуждал его, понимая, какой груз ответственности давит тому на плечи и на горло, но и оправдывать не хотел. Феликс больше не чувствовал себя рядом с этим человеком в безопасности. Не то что с Хенджином. С Хенджином было хорошо, легко, весело. Закрытый и утонченный по своей натуре, он притягивал Феликса к себе, как луна притягивает отливы и приливы. Хенджин существовал в своем мире, скрытом от мемберов за семью печатями, и вел себя просто и непринужденно (даже отчужденно). Бывало, обижался из-за ерунды и начинал громко спорить с Ханом или Сынмином, потом хлопал дверью и какое-то время оставался один, чтобы остыть. Снова закрывался. Снова отгораживал себя настоящего, уязвимого, обнаженного от всех остальных участников группы. Зато никогда не грузил никого своими личными проблемами. Через время Феликс, ведомый необъяснимым и непреодолимым желанием прикоснуться к его душе, таки смог подобрать ключи от всех замков. Или почти от всех. Парни стали чаще разговаривать наедине: о танцах, о музыке, о моде, о погоде в Сеуле, о неудобных сценических костюмах, о небольшом уродливом шраме на коленке от первой езды на велосипеде... обо всем. Инициатором был Феликс. Всегда. Нарушал ли он личные границы Хенджина? Пожалуй. Сопротивлялся ли этому как-то Хван? Нет. Даже когда младший начал липнуть к своему не тактильному хену, прижимаясь к нему со спины, обвивая руками и ногами, Хенджин не говорил словами через рот, чтобы Феликс перестал. Поэтому Феликс не переставал. А остальные парни дружно охуевали от того, что на прикосновения Феликса Хенджин никак не реагировал - он так привык, что не ощущал их чем-то инородным. Зато от попыток объятий со стороны Минхо или Чанбина кривился так, словно только что съел самый кислый в мире лимон. Про кошмары Феликс с Хенджином не разговаривали. Младший мимоходом упоминал о неприятных снах, стучащихся в его голову каждую ночь, но никогда эту тему не развивал, а Хенджин, ощущая неуверенность друга, просто кивал в ответ на его откровения и никак их не комментировал. - Ты жаркий, - периодически жаловался Хенджин, сжимая между ног хрупкое тело Ликса. - Мне отодвинуться? - Феликс старался не показывать разочарования, слезать с хена ему вообще не хотелось. - Нет. Дай я только толстовку сниму. Хенджин стягивал толстовку, под которой была футболка, и укладывал Феликса обратно к себе на грудь. Енбок был готов поклясться - это были самые лучшие минуты в его жизни. Находиться в объятиях Хенджина это как вернуться домой после долгого путешествия и вновь вдохнуть родной запах, вспомнить, что в тебе нуждаются и ты не один. Думая об этом, Ликс трепетал от радости причастности и нервно подрагивал от страха быть однажды отвергнутым. Ведь обратной стороной сближения стало появление конфликтов. Хван никогда не умел прямо высказывать свое недовольство, а Феликс вечно бегал за ним, накаляя и без того разгорячившегося парня. В его мироустройстве не укладывалось «Оставь меня», в его мироустройстве надо было решать разногласия сразу, разговаривать, искать компромиссы, чтобы игра в молчанку, не дай бог, не переросла в разрыв отношений. Только не это - терять свой «дом» Ликс не был готов. Один раз они поругались на ровном месте из-за того, что на репетиции дэнс-рачи в зале для практики Феликс, истощенный от постоянных диет, чередующихся с компульсивным перееданием, безостановочно и очень глупо лажал. Ноги были ватными и отказывались его слушаться как он не старался с ними договориться. Минхо терпел долго, а вот Хенджин взорвался: - Ты издеваешься?! - заорал он, когда младший в очередной раз чуть не навернулся прямо на него. - Я не специально. - Не специально?! Ты либо возьми себя в руки, либо вали домой ко всем чертям! Толку от тебя, если ты тут еле ноги переставляешь! Совсем свихнулся на своих диетах. Давай еще в обморок снова хлопнись! Или, нет, хлопнись в обморок прям на каком-нибудь выступлении, чтобы все сразу поняли, что у тебя крыша едет! Подступающие слезы предательски сдавили горло. Феликс не мог ничего ответить на этот выпад, а молчание и покрасневшие глаза с дрожащими губами окончательно взбесили Хенджина. Он махнул рукой, схватил свою кофту с пола и вылетел из тренировочного зала, звонко хлопнув дверью. Вот теперь можно плакать. - Не реви, - успокаивал Минхо. - К тому же он в чем-то прав. Прекрати изводить свой организм, ты подставляешь себя и всю группу. Мы беспокоимся о твоем состоянии. Хенджин, возможно, сильнее всех. - Это поэтому он на меня наорал чуть ли не матом? - Вообще-то, да. «Вообще-то, да». Феликс не мог перестать думать об этой фразе, лежа под одеялом ночью. Трясло от холода, он сходил в душ перед сном, и мокрые волосы неприятно липли к лицу. Хотелось Хенджина рядом. Хен всегда был горячий как печка - на нем очень приятно распластаться звездочкой и залезть холодными руками под толстовку, согреваясь. Он обычно даже не сопротивлялся, только немного тихонько бухтел. Кто-то аккуратно приоткрыл дверь спальни, пуская в комнату тонкую полоску света, помялся какое-то время у порога и тихими шагами подкрался к кровати. На бок Феликса, укутавшегося в одеяло по самый нос, опустилась чья-то рука. - Не спишь? Hey, Felix? Парень дернулся под одеялом, узнавая голос хена. - Не спишь, - шепотом продолжал Хенджин. - Прости за сегодняшнее. Я не должен был говорить тебе то, что сказал. У меня язык без костей и рот открывается быстрее, чем успевает сработать мозг. Понимаешь? Феликс понимал. Но боялся и молчал. - Енбок? Енбок, ты простишь меня? - произнес Хенджин самым виноватым из голосов. Вопрос был идиотским, так как Феликс уже давно его простил, еще до начала их перебранки, заранее. Хенджину он был готов простить авансом что угодно. - Мне холодно, - вместо ответа буркнул он. Хенджин фыркнул. Значит, улыбнулся, подумал Ликс. После этого парень аккуратно вытащил край одеяла, зажатый у Феликса между ног, и без приглашения нырнул к нему, отодвигая. Односпальная кровать потому и называется односпальной, что рассчитана на одного человека. Чтобы не свалиться на пол, пришлось максимально близко прижаться друг к другу. Феликс как маленький ребенок, обвил грудь Хвана руками и стыдливо спрятал в ней свое обиженное лицо. Хенджин поудобнее устроил его на своем теле, по-хозяйски закидывая ногу младшего на свое бедро, и задышал как всегда ровно и спокойно. Лежать на мирно вздымающейся груди, к которой Феликс беззастенчиво прижимался щекой, убаюкивало. Все тревоги, роящиеся в голове, мигом прыснули по самым далеким темным углам сознания. Наконец-то Феликс вернулся «домой». В эту ночь впервые за долгое время кошмаров не было. - Маленький, подвинься, - с этой фразы теперь начиналось почти каждое утро. Феликс спросонья жмурился, смешно морщил нос и отрицательно мотал головой, поглубже зарываясь лицом в пахнущую свежестью стирального порошка футболку хена. Хенджин лениво сопротивлялся его попыткам не вставать с постели после первого будильника, не особо настойчиво отнимал от себя руки младшего, обивающиеся лозами вокруг торса, и что-то недовольно мычал. Никого не смущало, что парни теперь практически каждую ночь проводили в объятиях друг друга. Чаще всего Феликс первым приходил в комнату Хенджина, забирался на второй ярус кровати к себе «домой» и по-хозяйски распластывался по постельному. Особенно ему нравилось приходить, когда Хенджин был еще в душе, чтобы занять собой все свободное место на кровати, сделать вид, что задремал, а потом почувствовать, как кто-то горячий и с влажной после душа кожей притирался к нему сбоку, стараясь не потревожить, и прижимался максимально близко, настолько, насколько позволяло свободное пространство, чтобы не разбудить друга. Порой, если никого кроме них в комнате в этот момент не было, мальчики негромко болтали перед сном о всяких глупостях. Это Феликс называл их «глупостями», а Хенджин поправлял его, что это «философия». - Нет, ну правда, как думаешь, мы бы дружили в другой вселенной? - не унимался он, раскрывая в этих непостижимых вопросах бытия свою романтическую натуру. - Например, в каких вселенных? - тихонько смеялся Феликс. - Хм, если бы была вселенная, где мы были бы едой, ты был бы чем-то мучным. - Почему? - Ну ты такой... Ну... Такой... Мягкий? М-м-м, нет, не то... Воздушный, вот! Ты воздушный и сладкий. Но с нотками пряности. Как синнабон с корицей. - Тогда ты... лавандовый капкейк. - Чего? - Десерт такой. - Это я знаю. Но почему лавандовый? И почему капкейк?.. - недоумевал Ликс. - Очень нежный, сладкий, но необычный на вкус, с цветочным послевкусием. Выглядишь очень аппетитно, но по-настоящему такой десерт могут оценить только гурманы. - А ты гурман? - хохотнул Феликс, горячо выдыхая эту фразу прямо в лопатки хена, не размыкая объятий. - Я слишком мало разной еды успел попробовать, чтобы об этом судить. Ну, возможно. Да, вполне возможно. Этого «возможно» Феликсу хватало с головой, чтобы что-то доныне неизведанное, но такое приятное, разливалось в груди и мелко трепетало, как будто кто-то зажег керосиновую лампу и с нее одним махом вспорхнули десятки мотыльков, разлетаясь во все стороны. Эти мотыльки бились о грудную клетку и просились наружу. Но Феликс еще не понимал, чего они хотят и чего начинает хотеть он сам. Так тянулись дни и складывались в недели, перетекая в месяца. Привычка засыпать в обнимку стала ритуалом. Другие мемберы быстро перестали шутить на эту тему - Феликс больше не кричал во сне, это главное. А то что Хенджин стал его плюшевым медведем для обнимашек... ну так что? - Маленький, ты не спишь? Когда Хенджин в первый раз так назвал Феликса - сам испугался того, что сорвалось с его языка. Он ожидал, что малой начнет спорить или как минимум выразит недовольство (Феликсу не нравилось, что все до сих пор видели в нем ребенка, о котором нужно заботиться), но ничего подобного не произошло. Енбок отреагировал на это обращение так же просто, как на собственное имя. Эта реакция сняла с Хенджина страх быть посланным нахуй за такие приколы, так что «маленьким» Феликс теперь становился каждый раз, когда парни оставались наедине. У них было похожее чувство юмора. Больше они ни в чем не были похожи. Не противоположные, но разные. Хенджин любил кофе по утрам и наполнять фигурные вазы нежными цветами, а Феликс не переносил вкус кофе и не обращал особого внимания на медленно умирающие на столе букеты. Хенджин предпочитал тишину и одиночество, а Феликс жить не мог без шумных разговоров в больших компаниях друзей. Хенджин рисовал лепестки незабудок на полях ученических тетрадей по японскому и английскому языкам, а Феликс ломал клавиатуры об стену после очередной слитой катки. Хенджин любил мучное, а Феликс не любил себя. Но это ничего. Ведь Феликса Хенджин тоже любил. За них обоих. - А тебе признавались в любви в школе? - как бы невзначай однажды поинтересовался он, перестилая постельное белье, готовясь ко сну. Феликс сидел на свободной кровати и обнимал подушку, беззаботно болтая ногами. - Да. Мне даже валентинки дарили! Одна девчонка, мы с ней вместе занимались танцами, меня поцеловала. Прямо на репетиции, при всех. Представляешь? - Ликс рассмеялся. - Наверное, она была в меня влюблена. - А ты? - тихо отозвался Хенджин. - А я не понял, что тогда произошло. До меня только потом дошло. Нам было лет четырнадцать. Это был мой первый поцелуй. - И как? - Да странно как-то... Быстро, непонятно, мокро... Это был мой первый и последний поцелуй с языком, мне не понравилось. - С языком? Значит, ты на поцелуй ответил? - Ну как тоже ответил... Я так офигел, когда она в мои губы своими губами врезалась, что рот сам от удивления раскрылся. Хенджин захихикал. Феликс не видел его лица, тот стоял к нему спиной, но плечи подскакивали от смеха. - Эй, не смейся! Хочешь сказать, у тебя первый поцелуй был идеальным как в кино? - Мне кажется, да. Хван закончил застилать постель и повернулся к Феликсу. В малого полетела подушка, которую он тут же перехватил налету. - Пошли спать, Феликс. - Ну не-е-ет! Так нечестно! Я тебе рассказал про свой первый поцелуй, теперь твоя очередь. - М-м-м-м... - Что такое? - Обещай, что не будешь смеяться. - Как ты надо мной? В Феликса полетела еще одна подушка, на сей раз с кровати Джисона. - Возможно, я слишком романтизирую свой первый поцелуй и не хочу, чтобы ты разрушил мою иллюзию. Я никому о нем еще не рассказывал. После таких слов Ликс насторожился и посерьезнел. - Я обещаю, что не буду смеяться, даже если твой первый поцелуй был с одноклассницей весной под цветущей сакурой, лепестки которой падали со скоростью пять сантиметров в секунду. Хван напрягся. Когда разговор заходил о чем-то настолько личном, он чувствовал себя как рыба в воде: молчит и ебало тупое. - Да ладно, - выдохнул Феликс, воображение которого уже во всех красках нарисовало эту кинематографичную картину. - Так и было. И одноклассница. И весна. И сакура. И мне очень понравилось. От этого признания Феликсу даже стало обидно. А еще самую малость завидно. Его первый и единственный поцелуй был слишком реалистичным, кринжовым. - Я тоже так хочу, - неожиданно буркнул он и надулся, сильнее подминая под себя подушки. - Она даже не пыталась тебя съесть? - Чего? - этот вопрос донесся уже из кровати, куда Хенджин только что взобрался по лестнице. - Когда та девчонка меня целовала, клянусь, она так это делала, как будто сожрать меня хотела. Снова раздалось приглушенное хихиканье, а Феликс, распаляясь от негодования все больше, продолжал: - Она мне своими зубами чуть мои зубы не выбила! И язык. Она мне им до гланд пыталась достать! И губы. То обе губы одновременно, то... И весь рот мокрый... И... Меня облизали, как леденец, Хенджин! Хихиканье переросло в звонкий разливистый смех. Смаргивая слезы, Хван давился воздухом. - Иди уже в кровать, - попросил он, подвигаясь, и откинул край одеяла у себя под боком. - Нет, ну это несправедливо! Я тоже хочу поцелуй как в кино! - Ну иди сюда, я тебя поцелую. - Правда? На мгновение в комнате повисла тишина. Ликс начал взбираться на второй ярус кровати, с любопытством выискивая лицо хена. - Свет выключи, - донеслось до него. Пришлось слезть обратно, проделать бесконечно длинный путь до выключателя, щелкнуть им, погружая спальню в темноту, и вернуться к кровати. Феликс нетерпеливо завозился под боком у Хенджина, отвернувшегося лицом к стене, и запыхтел, выражая таким образом свое недовольство на прервавшийся на самом интересном месте разговор. Через какое-то время Хван не выдержал и тихо спросил: - А тебе не противно было бы целоваться с парнем? - Ну, с Чанбином же мы целовались, - как всегда по-детски непосредственно ответил Ликс. - Это не то. Хотя было забавно. - А тебе было бы противно целоваться с парнем? - Не знаю. Никогда не пробовал. И вот снова повисла тишина. Парни еще немного повозились на кровати, переворачиваясь с боку на бок, в итоге устроились лицами друг к другу, и сомкнули глаза. Феликс честно старался угомонить свое неуемное любопытство и шило в жопе, но в итоге не выдержал и приглушенно занудел в шею хена: - Хенджин... а ты правда мог бы показать мне... ну... как это... настоящий поцелуй... который был у тебя... приятный. О котором хочется вспоминать, а не наоборот... Хенджин ответил не сразу, замялся: - Наверное... да... возможно... скорее всего... в этом же нет ничего такого, да? - Ага. Так покажешь? Старший снова медлил в нерешительности с ответом. - А ты не испугаешься? Чтобы показать свою готовность к любого рода экспериментам и непоколебимую уверенность в себе, Феликс постарался сделать максимально серьезное выражение лица, даже лоб нахмурил. Так он был похож на нахохлившегося цыпленка, храбрящегося перед матерым лощеным деревенским котом. - Тогда... закрой глаза. - Ладно, - Феликс крепко зажмурился. В комнате с выключенным светом было так темно, что во мраке различались только общие очертания. Поэтому Хенджин сначала несмело потянулся рукой к лицу младшего, осторожно нащупывая бархатистую кожу щеки самыми подушечками пальцев. Енбок от прикосновения не вздрогнул и не отстранился. Тогда Хван решился идти дальше: пальцы огладили мальчишечьи скулы, медленно убрали волосы за ухо, затем с легким нажимом скользнули по линии острого подбородка, указательный и большой настойчиво зажали и его и потянули вверх. В жизни каждого случаются такие моменты, когда все вокруг замедляется, собственные движения как будто в слоумо, фон размыт, вместо звуков - схлопнувшаяся тишина. Хван медлил, жадно считывая и впитывая в себя реакцию Феликса, все, что мог рассмотреть в темноте: дрожащие ресницы, морщинки в уголках глаз и на переносице, которые постепенно разглаживались, пока Феликс расслаблялся в предвкушении, губы-бантики, все шире размыкающиеся для поцелуя... Хенджину нестерпимо захотелось выпить дыхание Енбока до дна, без остатка, чтобы легкие горели от нехватки воздуха, чтобы губы кололо от настойчивых прикосновений. Но торопиться нельзя. Феликс попросил показать ему каким был первый поцелуй Хенджина. А его первый поцелуй был долгим и тягучим. - Останови меня, если тебе будет неприятно, - прошептал Хенджин, собирая последние остатки самообладания. Его губы, пухлые, мягкие, желанные миллионами, очень аккуратно опустились на губы Феликса. Не углубляя поцелуй, Хенджин водил ими, позволяя младшему привыкнуть к незнакомым ощущениям, медлил. Но Енбок сам начал несмело двигать своими губами в ответ, негромко причмокивая. Младший двигался наугад, легко сминая то нижнюю, то верхнюю губу Хвана. Ощущения пьянили, инстинкты звали зайти дальше и взять больше. Оценив заинтересованность и раскованность Феликса, Хенджин с замиранием сердца начал проникать языком в горячий рот младшего. А тот лишь призывно раскрыл его в ответ. Хорошо, что свет выключен - щеки парней горели стыдливым ярко-розовым румянцем, который с потрохами выдал бы желание обоих оказаться еще ближе. Эксперимент выходил из-под контроля, оба это ощущали, но не могли осознать. Больше, глубже, сильнее... еще. Феликсу очень хотелось еще, и он в нетерпении направил свой язык навстречу чужому, они соприкасались кончиками, нежно оглаживая, даря фантомное ощущение сладости, патокой растекающейся во рту. Огонь с щек постепенно опускался ниже, от шеи к груди, где разросся маленьким пожаром, а потом еще ниже, к животу, где отдавал тянущей болью. Феликс не выдержал первым. Сколько они уже так целовались? Минуту, две, три, пять? Очень долго и при этом очень мало. Ликс дернулся вперед, углубляя поцелуй, этот порыв был таким спонтанным, что парень непроизвольно замычал в рот старшего, без слов моля о большем. Его прожигало и плавило на чистых прохладных простынях, а маленькие влажные ладони призывно сжали футболку на груди Хенджина, притягивая ближе. Жадность? Интерес. Искренний, неконтролируемый. Хенджин сдался. Он больше не боялся напугать или сделать больно. Губы-бантики закололо от мягких укусов. Феликс начал сдавленно постанывать от удовольствия, позволяя Хенджину снова вести, вести его все дальше в этот неизведанный мир телесной близости на грани сумасшествия. Что еще хен ему покажет? Чему еще научит? А с той девчонкой он целовался так же беззаветно и откровенно? Эта мысль почему-то разозлила - Ликс зашипел в поцелуй, настойчиво посасывая чужой язык, немного отстранился и куснул нижнюю губу Хенджина, выражая свое не имеющее права на существование недовольство. Хенджин воспринял это по-своему. Он разорвал поцелуй, убрал руку с подбородка младшего и остекленевшими глазами уставился в осоловевшие от желания глаза напротив. Низ живота сводило тягучими волнами удовольствия. Хенджин был достаточно взрослым, чтобы понять, что это значило. Он попытался сжать ноги и развернуться на живот, чтобы скрыть эрекцию, и бедром случайно зацепил такой же бугорок в штанах Феликса. Это напугало. Напугало своей неправильностью, неуместностью, неожиданностью, необъяснимостью. А вот Ликс, казалось, ничего странного в своих штанах не замечал, поэтому снова завороженно потянулся к лицу хена. - Все, - хрипло остановил его Хенджин, отталкивая рукой в грудь. - Что все? - не понял Ликс, он как зачарованный ерзал по кровати, покачиваясь. - Все, я показал тебе каким был мой первый поцелуй, - соврал Хенджин. Конечно, поначалу это правда было похоже на его первый поцелуй. Но только поначалу. Никаких переплетающихся языков и укусов в его первый раз не было. - Ладно. Ликс мотнул головой, стряхивая наваждение, и немного отодвинулся, оставляя между ними больше пространства. - Поспи сегодня в своей комнате, Енбок. - Что? Почему? В воздухе повисло невысказанное: «Потому что у меня на тебя встал». - Это все было очень смущающе. Я теперь хочу остаться один. Сегодня ночью. - А. Эм. Ладно. Ликс не стал спорить. Собственному возбуждению он до сих пор так и не придал значения. Поэтому без споров слез с чужой кровати и поплелся к себе. Ничего такого ведь не произошло. Да, они целовались. Немного. Чисто из спортивного интереса, ничего такого. Ну и что, что подобного он еще никогда в жизни не испытывал? Просто это было очень необычно и ново. И приятно. Не более. С Хенджином вообще всегда было приятно. Обычный вторник. Кошмаров в эту ночь не было. А что тогда снилось Феликсу?.. О снах, бесследно канувших в чертоги бессознательного в первые же секунды после пробуждения, красноречиво напоминали только белесые разводы на боксерах, которые парень обнаружил переодеваясь, чтобы принять утренний душ. Феликс не сразу сложил в голове два плюс два. А когда сложил – решил забить на это. Всякое в жизни бывает. Айдолы, по долгу службы оторванные от всех прелестей обычной человеческой жизни, тоже имеют свои естественные потребности. На эту тему даже проводились специальные беседы с медицинскими работниками и психологами, в целом сводившиеся к одному: трахаться нельзя, не трахаться – вредно для здоровья, так что берите дело в свои руки (правую или левую, на ваше усмотрение). Парни так и делали. Иногда палились друг перед другом. Дело житейское, с каждым бывает. Из-за работы времени думать о личной жизни как-то особо не было. Так что Феликса мало беспокоили как вопросы дрочки, так и вопросы сексуального влечения в целом. Поцелуй с Хенджином был невероятным и точно раскрыл в парне какую-то новую, доныне неизведанную сторону. Но какую и что с этим делать, рефлексировать было некогда. Они вели себя как ни в чем не бывало. Так же подшучивали друг над другом, обнимались, завалившись на пол в репетиционном зале, щекотали друг друга, иногда кусались, по-дружески боролись и, пусть реже, но все еще иногда делили по ночам одну кровать. Хенджин уже начал осознавать свои далеко не-братские чувства к младшему. А Феликс, готовый любить весь мир, просто считал, что Хенджина он любил чуточку больше кого бы то ни было только потому, что он его лучший друг. Работа кипела, карьера шла в гору, голова кружилась, события неслись безумной чередой. Парни были увлечены, желание достичь большего дурманило и придавало сил, группа единым организмом на одном энтузиазме на всех парах неслась вперед в будущее – к успеху, к славе, к признанию. А потом случился март две тысячи двадцать первого года. Хенджин официально ушел в рест. Феликс почти ушел в депрессию. Хван закрылся от всех, не отвечал на звонки, игнорировал сообщения. Ликс не давал ему покоя: искал варианты встречи, искал способы поддержать, искал возможность согреть своей безусловной любовью, чтобы защитить от всего мира, искал свой «дом», с исчезновением которого наступила кромешная тьма. Кошмары вернулись. Теперь в них часто мелькала фигура неизвестного. Человека, которого Феликс совершенно точно где-то видел, но не мог узнать. Образ знакомого незнакомца туманился в голове, расплывался мутной дымкой, оседал горечью на кончике языка, оставался слезами на подушке. Хенджин вышел на связь. Он был разбит. Как одна из его любимых декоративных ваз для цветов. Феликс принял единоличное решение любой ценой спасти, стать тем самым суперклеем, который соединит все острые осколки воедино и будет держать их так крепко и долго, сколько это вообще возможно. Навечно. Енбок подступал к хену очень осторожно, нежно, бережно. Не так бесцеремонно, как раньше. А Хенджин отвечал теплотой. Не сразу, но он вновь раскрыл для друга свои горячие объятия, на сей раз отдавая себя им без остатка. Они начали больше говорить о своих страхах. Феликс стал первым, кому Хенджин выложил все, что было у него на душе во времена реста. И Феликс стал первым, перед кем Хенджин в этот момент расплакался. Размазывая по опухшему лицу слезы и сопли, Хван думал о том, как же уродливо и жалко он выглядит в этот момент. А Ликс, заботливо вытирающий любимое лицо рукавами собственной толстовки, думал о том, как же прекрасен этот человек, особенно сейчас, когда он так обнажен, открыт, когда он нуждается в нем. Они разъехались по разным общежитиям, но часто приходили друг к другу поболтать обо всем и ни о чем, пообниматься, поиграть в игры, просто посидеть в тишине. Феликс готовил очень вкусные брауни. А Хенджин рисовал очень красивые картины. Феликс снова любил и был «дома». А Хенджин снова начал загоняться о том, о чем наивный Енбок не думал в силу своей простоты и чистоты. - Почему ты вчера носил кольца Хенджина? – спросила одна фанатка на фанмитинге. Ликс, привыкший отвечать честно и не раздумывая, выложил все как есть: - Я сказал ему, что они очень красивые. - Он отдал их тебе, потому что ты сказал, что они красивые? - Он сказал: «Не хочешь, чтобы они были парными?», - рассмеялся Феликс. Для Феликса это многое значило. Для Хенджина тоже, но по-своему. А потом случилось то, что случилось. Они снова поцеловались. В комнате для практики, которую покинули все, кроме этих двоих. Феликс тогда собрался танцевать до потери пульса, пока не откажут все мышцы, а Хенджин не хотел оставлять его одного в таком разъебанном состоянии. Кто-то из хейтеров снова пожелал Ли смерти только из-за того, что он дружил с Хенджином. А Феликс снова не пропустил такое сообщение мимо глаз и ушей, и теперь чувствовал вину вперемешку со злостью на самого себя, такого слабого, такого неспособного защитить одного из самых дорогих людей… самого дорогого. - Енбок, перестань, - просил Хенджин, останавливая музыку. - Я хочу еще порепетировать, - не отступал Ликс. - Это уже слишком. Пошли домой. «Домой?». Домой. Феликс не успел понять, как это произошло: по щекам потекли горячие слезы. Он уже был дома, прямо сейчас, и уходить никуда не собирался. Молчаливый плач быстро перерос в неконтролируемую истерику. Феликс скулил и захлебывался слезами, кричал и что-то бессвязно бормотал в ворот чужой футболки, пока Хенджин вдавливал его дрожащее тело в свое и гладился щекой об осветленную макушку. Губы-бантики шептали тысячи проклятий, смешанных с миллионами молитв и миллиардами риторических вопросов. До Феликса давно дошло: общественность и сама компания пытаются отнять у него Хенджина. Какого черта? Нет, этому не бывать. Говорите что хотите, угрожайте, ненавидьте, но только не отбирайте. Теплые пальцы нащупали на крохотном указательном пальчике Енбока два кольца, гладили, проворачивали их в успокаивающем жесте. В ухо ударил бархатистый молящий голос: - Не плачь, пожалуйста. Феликс, пожалуйста, не плачь. Или я тоже заплачу. Скажи, это опять из-за меня? Опять из-за нас? Хочешь, я больше никогда не прикоснусь к тебе на людях, хочешь, больше никогда даже смотреть в твою сторону не буду? Маленький, ну перестань… Маленький, послушай… - Нет. Твердый уверенный бас разбил тишину пустого зала. Сердце Хенджина затрепетало. - Не смей, - звучало как приказ. - Феликс, если это защитит тебя… - Только попробуй выкинуть что-нибудь такое, Хван Хенджин, и я клянусь, я оторву тебе яйца. Или разобью лицо. Но скорее первое, потому что целое и красивое лицо нам еще нужно для работы. - Маленький, ну послушай… - Заткнись, - в моменты гнева, случающиеся с Феликом очень редко, его голос приобретал стальной отзвук, наполнялся такой твердостью, что им можно было бы пробивать стены. – Заткнись или я сам тебя заткну. - Маленький… И Феликс заткнул: с силой больно впечатался в чужие пухлые губы. Поцелуй был настойчивым, Ликс схватил Хенджина за загривок, прижимая к себе еще ближе, не давая возможности вырваться, подчиняя и наказывая, как и обещал. Хенджин всхлипнул в поцелуй и подался навстречу в отчаянной попытке вплавиться насмерть в любимые губы-бантики. Это была битва, в которой оба заранее выбрали проиграть. Феликс, сердитый, колол Хенджина блестящим слезами взглядом исподлобья. Он жаждал зрительного контакта, он безмолвно требовал, чтобы хен тоже смотрел на него, чтобы своими неописуемо красивыми лисьими глазами просил прощения за то, что даже в теории посмел отказаться от них, даже в отчаянной попытке защитить. Феликс сильный, он справится, он защитит себя и Хенджина тоже защитит, не позволит отнять у него «дом». Но Хван непрерывно нервно моргал, отводил глаза, стыдился непрошеных слез, ведь до ужаса боялся, что Феликс, как и всегда, прочитает в его глазах то, что произнести вслух казалось крамольным, непозволительным. Еще один громкий всхлип Хенджина и язык Феликса бесцеремонно проникает в чужой горячий рот, быстро, с опаской исследуя. Между плотно прижатых в поцелуе губ скапливается соленая вода, соль ощущается и во рту, придавая этому поцелую особый проникновенно-болезненный вкус, который они теперь не забудут никогда. Они делились друг с другом слезами, дыханиями, болью, любовью. Маленькие пальчики Феликса переместились на плечи Хенджина, огладили, а потом мертвой хваткой вцепились в мокрую от пота футболку, сжали до треска, потянули, даже сквозь ткань царапая в районе лопаток. Хенджин пеплом рассыпался в родных руках, умирал и воскресал, взлетал и падал-падал-падал… Эта пытка была выше его сил. - Маленький, - он пытался оторваться от соленых губ младшего, вырваться из забытья. – Маленький… Постой… Феликс. Остановись. Но останавливаться Феликс был не намерен, только не теперь, когда они наконец-то были так близко. Парень фыркнул что-то неразборчивое и дернул Хенджина за одежду обратно к себе. Податливый, как теплый воск зажженной свечи, Хван не мог сопротивляться даже тогда, когда холодные ладошки Енбока нырнули под его футболку, снова заботливо погладили сначала в районе живота, потом выше, у груди, где безумный ритм отбивало загнанное сердце, а потом опять стали царапать, оставляя жгучие дорожки на нежной коже. - Я люблю тебя, - очень тихо выдохнул Хенджин в губы-бантики признание, которое он месяцами прятал даже от самого себя. Оно тяжелым камнем ухнуло с души прямо под ноги Феликса. Феликс слышал, но не слушал. Его признание в любви сейчас застывало влажными следами десятков нежных поцелуев на любимых щеках, сомкнутых веках, носу, подбородке… словом, на каждом миллиметре самого красивого лица, до которого только удавалось дотянуться. - Я люблю тебя, Феликс, - прозвучало тихо и отчаянно, как заговор или молитва. Как они оказались на полу? Когда начали так бесстрашно исследовать тела друг друга? Зачем стали притираться друг к другу, бесстыдно срываясь на стоны? Как? Когда? Зачем? Хенджин был сверху, пригвоздил тело младшего собой к полу и исступленно двигал бедрами в такт чужим рваным движениям, продолжая целовать давно опухшие и потрескавшиеся губы, налившиеся кровью, вишнево-алые, как и у него самого. Феликс инстинктивно подстраивался под ритм старшего, извивался под ним, вздрагивая каждый раз, когда коленка Хенджина так правильно проходилась между его ног. Они занимались любовью. Страстно, жертвенно, откровенно. Хенджин зафиксировал руки возлюбленного над головой и не позволял заходить дальше, боялся, что Феликс сделает то, что забыть и простить они уже никогда не смогут. Но несмотря на это, все равно снова и снова проходился своей эрекцией по бедру Енбока, ликуя при соприкосновении собственного колена с бугорком в штанах парня под ним. Они должны остановиться. Сейчас или никогда. «Сейчас» - мысленно умолял Феликса и самого себя Хенджин. «Никогда» - твердо решил Енбок, высвобождая руки из захвата. В неподвластном разуму порыве он вплел пальцы одной руки в отросшие волосы Хенджина, оттягивая, массируя, сдавливая, а другой провел по собственному возбуждению, повинуясь велению не тела, а самого сердца. - Дотронься до меня, - почти проскулил он. Феликс был уверен, что Хенджин сейчас хочет этого точно так же, как и он сам. - Не надо, - протестовал Хенджин, но вопреки собственным словам накрыл хрупкую ладошку младшего своей, усиливая давление на член под спортивными штанами. - Почему, Хен… Хенджин? – язык заплетался от волнения и предвкушения, колени непроизвольно сгибались. - Потому что… это… неправильно… плохо… опасно… ради всего святого, Феликс, это грех! - Тогда я приму этот грех на себя, - серьезно заявил Ликс, притягивая Хенджина за затылок ближе, чтобы с силой стукнуться мокрыми лбами и хотя бы на миг забыться, доверчиво утыкаясь друг в друга, как щенки утыкаются носом в теплый бок хозяина. - Нет. - Да. Феликс схватил чужую дрожащую руку и направил под резинку своих боксеров. Соприкосновение кожи с кожей пробило насквозь, Ликса подбросило как от удара тока, он несдержанно застонал в голос, выгибая спину, как бы моля продолжать. Хенджин подавился воздухом, несколько раз всхлипнул и пронзил зубами шею младшего. Это вызвало еще один громкий стон, такой звонкий и откровенный, сметающий все преграды, разбивающий все страхи. Пока шея Феликса покрывалась ярко-красными засосами со следами зубов, тонкие пальцы Хенджина несмело ласкали его небольшой твердый член, несильно, но ощутимо проводя вверх-вниз, распаляя. - Делай это так, как ты делаешь приятно себе, - Феликс прочитал мысли возлюбленного. – Я слышал, как ты это делаешь. В ванной комнате. Я слышал тебя и… м-м-м-м… сделай мне так же хорошо, прошу. После этой фразы Хенджин сорвался на рык, впечатался в раскрасневшиеся губы Ликса, начал двигать рукой смелее, собрал большим пальцем скопившийся на крайней плоти предэякулянт, растер и резко направил ладонь вниз, раскрывая набухшую головку. Одновременно с этим он зашипел в рот Феликса не признающее отказа: - Пусти. Мокрые языки переплетались в диком танце, тонкая полоска слюны медленно скатывалась из уголка губ-бантиков. Так хорошо, так правильно и так… - Мало, - взмолился Ликс, - Мне мало. Еще. Пожалуйста. Хенджин остановился. Он отстранился от любимого лица, оценивая состояние Феликса. Долго всматривался в пьяные кукольные глаза, закатывающиеся от каждого движения рукой в штанах, и, что-то для себя решив, неожиданно начал спускаться вниз. Феликс протестующе захныкал, заерзал под ним, обижаясь на то, что его перестали ласкать. Он даже не успел среагировать на то, как спортивные штаны вместе с боксерами одним рывком были спущены, обнажая уже почти болезненную эрекцию. Хенджин замялся лишь на мгновение, зачарованно и немного испуганно рассматривая то, к чему только что так неприлично прикасался рукой. А после, поудобнее расположившись между дрожащих ног Феликса, опалил своим дыханием раскрытую влажную головку. Едва соображающий в этот момент Ликс слабо трепыхнулся, поражаясь новым ощущениям, и уставился на любимого хена сверху вниз молящим голодным взглядом. Это было непривычно, ново и неописуемо хорошо. Хенджин не брал член полностью в рот, пока лишь водил по нему языком, растягивая удовольствие, томя. А когда в первый раз насадился на него, почти полностью, Феликсу показалось, что он умирает. Горячо, мокро, Хенджин медленно посасывал его небольшой член, то втягивая в себя, то почти полностью выпуская, дразнил языком чувствительную уздечку, надавливал им на уретру и снова насаживался. Находясь на грани жизни и смерти, Феликс вдруг осознал непреодолимую потребность в том, чтобы тоже чувствовать вкус любимого во рту, тоже быть наполненным, тоже отдавать себя. В пьяном забытьи он нащупал руку хена, придерживающую край его футболки на животе, и, схватив за запястье, потянул ее к своему лицу. Когда тонкие изящные пальцы были окольцованы мягкими губами, Хенджин вздрогнул и поднял затуманенный взгляд на возлюбленного. Зрительный контакт отозвался волной жара в паху, запуская тысячи мурашек по коже. Феликс слюнявил его пальцы, проталкивал их глубже в рот, посасывал, гладил подушечки кончиком языка и смотрел на него так, что живот почти скрутило тем самым приятным спазмом. Хенджин отвел глаза и застонал Феликсу в пах, пуская вибрацию по его члену. От этого действия Ликс почти кончил, больно закусывая зубами пальцы во рту. Свободной рукой младший снова потянулся к затылку Хвана, хватая за волосы, и попытался оттянуть от себя. Но Хенджин, который уже чувствовал нарастающую пульсацию твердой плоти, не позволил Феликсу себя остановить. Солоноватая сперма толчками выходила из головки, заполняя его рот. Он глотал и продолжал совсем медленно, очень размеренно двигаться по стволу губами. Феликсу было так хорошо, что он почти не заметил, как парень над ним начал дрожать и громко дышать через нос. Шум неистово колотящегося сердца заглушил все звуки, так что он не смог различить как в тишине зала в этот момент бешено зашлось еще одно сердце. А потом наступило облегчение, и приятная пустота заполнила голову на долгие несколько минут. Обессиленный, Ликс почти отключился, полностью расслабляясь, пока Хенджин торопливо обратно натягивал на него одежду. После этого он лег рядом, но так, чтобы они больше не соприкасались друг с другом. Оба загнанно дышали. Через какое-то время Феликс начал приходить в себя, повернулся к закрывающему лицо руками Хенджину, и спросил: - А ты? Хенджин не отвечал, только грудь тяжело вздымалась, а капельки пота скользили по обнаженным участкам кожи на шее, руках. - Я хочу, чтобы ты тоже… - не унимался Ликс и уже потянулся рукой к резинке на штанах любимого. - Я уже, - приглушенно бросил Хенджин, останавливая руку младшего. До Феликса не сразу дошел смысл этих слов, а когда дошел, его сердце сделало который по счету кульбит и замерло в груди. Потом они снова обнимались, вдавливаясь в разгоряченные тела друг друга, старались не встречаться взглядами и бесконечно бесконтрольно плавились от ощущения близости – физической и духовной. Перебирая пальцами волосы любимого, задремавшего на его плече, Феликс думал о его словах про то, что все это неправильно, все это грешно, и мысленно недоумевал: как любовь может быть грехом? Феликс верил в бога, Феликс ходил в церковь, Феликс читал священные писания и совершенно точно знал, что любовь не может быть грехом. В его голове всплывали строчки, которые однажды запредельно глубоко иглой застряли в его чутком сердце:

"Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь;

люта, как преисподняя, ревность;

стрелы ее – стрелы огненные;

она пламень весьма сильный.

Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее.

Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презреньем" *

Это была любовь. Ни Хенджин, ни Феликс больше этого не отрицали. Они любили друг друга, растворялись друг в друге, берегли и защищали, помогали и поддерживали. Но... Было множество «но». Хенджин не хотел переступать черту, за которой их ждала катастрофа, боялся рисковать своей репутацией и репутацией Енбока. С того случая в репетиционном зале он старался держать дистанцию, запрещал себе быть слишком близко. Пока их души сливались в тайном сакральном танце, между их телами была возведена невидимая неприступная стена. Феликс самоотверженно штурмовал ее на протяжении года, но все было тщетно. Хенджин не отталкивал, но и не подпускал к себе. Он любил и был любим, но боялся. Слухи, фанатские теории, волны угроз… и компания обратила внимание на их слишком близкие отношения: парням запретили активно взаимодействовать на публике ради собственной безопасности. Феликс бунтовал и не принимал такие правила игры, а Хенджин видел в ограничениях от руководства единственное возможное для них обоих спасение. К младшему он теперь прикасался чаще на духовном уровне: выплескивал свою любовь, такую большую, необъятную, на холсты. Хенджин рисовал дорогие глаза, желанные губы, родные руки, смешивая масляные краски со своими слезами и невысказанными словами обожания. Проводя подушечками пальцев по застывшим мазкам, он представлял, как гладит возлюбленного – самую его душу. В декабре две тысячи двадцать второго года* Феликс верил и не боялся заявить об этом всему миру: - Я верю. Феликс сидел на диване, расслабленный, разнеженный от тепла любимого человека рядом. А Хенджин сидел едва дыша, в закрытой позе, окаменевший от страха. - Даже с самого начала, несмотря на то, что у нас было много сложностей, очевидно, что не каждый может сойтись с другим человеком, но насколько бы мы ни были разными, мы пытаемся понимать и заботиться друг о друге. Это само по себе очень важно и ценно. Ни у кого больше не может быть таких отношений… Ликс смотрел прямо на него так смело и искренне, что у Хенджина не хватало сил встречаться с ним взглядами. Он знал наверняка: достаточно одного пересечения с горящими широко раскрытыми глазами возлюбленного и его бастион рухнет. Нельзя. Не думай, не слушай, не чувствуй. Абстрагируйся и проглоти предательский ком в горле. - …так что это одна из причин, почему я верю, что мы предназначены друг для друга. Не только как одна команда, но и… Мы созданы для того, чтобы быть вместе как друзья и семья. Глаза Хенджина нервно бегали по полу, съемочная группа и стафф застыли, затаив дыхание в страхе, потому что тонкий лед под ногами хенликсов очень опасно трещал, один неверный шаг и их ждет погружение на самое дно. Нужно срочно что-то солгать. И Хенджин солгал, отчасти: - Думаю, я недостаточно старался, чтобы ты стал моим настоящим другом… «Прости, маленький». -…Я думаю, ты укрепляешь нашу дружбу. И я очень благодарен тебе за это. «Прости, прости, прости. Только улыбайся, пожалуйста, маленький». Феликс, подмечая облегченные выдохи окружающих и дрожащие руки возлюбленного, нервно комкающие край толстовки, злился и не желал отступать. Пусть все знают: - Когда я думаю о тебе, то чувствую, что у меня есть еще одна причина, чтобы жить, - произнес он, но заметив панику на родном лице, быстро поправил себя, сглаживая углы. - Но это уже слишком, и иногда мне нужно успокоиться. Ликс постарался улыбнуться, вышло вполне мило, как всегда солнечно и тепло. Только Хенджин, заедающий ком в горле противным приторным виноградом, прекрасно знал, как тяжело ему далась эта улыбка. - Давай просто оставаться как обычно хорошими друзьями, - откровенная ложь, такая горькая, что першит в горле. – Потому что я всегда могу слишком серьезно о тебе думать. Я счастлив из-за того, что ты здесь. Благодаря тебе я тот, кто я есть. Стоп. Снято. Это было опасно. Очень опасно. Они зашли слишком далеко. Хенджин сбежал первым, без боя трусливо сбежал, предал, обесценил все, что между ними было. Феликс долго гнался за ним, но это было бесполезно, оставалось только принять реальность такой, какая она есть. Он потерял свое единственное лекарство от кошмаров, и потерял свою опору, без которой начало рассыпаться даже его тело. Феликс потерял свой «дом». А Хенджин «потерял» их парные кольца.