Indelible Scars

«Он является под личиной учителя, но его истинное наслаждение — чужая боль».

— Уилл Грэм, 3-й сезон, 5-я серия, «Конторно» [2:07]

В первый день третьего курса университета внимание Уилла Грэма сразу же приковывает профессор Лектер. Уилл, с его аналитическим умом, не мог не заметить обилие любопытных деталей в образе нового преподавателя. Тёмно-серый костюм, словно сотканный из оттенков угля и болотной зелени, дополнялся бордовым галстуком, рубашкой в тонкую полоску и слегка неуместным белоснежным платком в кармане. И всё же, Уилл должен был признать, профессор выглядел на удивление привлекательно. Волосы, зачёсанные назад и разделённые пробором в стиле, казалось, ушедшем в прошлое ещё в середине минувшего века (а точнее, в 1946 году, как отметил про себя Уилл), гладко выбритое лицо и безупречно подстриженные бакенбарды. Всё в этом мужчине выдавало тщательность, продуманность, кажущуюся лёгкость и в то же время — некую театральность. Всё то, чего так не хватало самому Уиллу. В то время как профессор с его чёткими линиями, несомненно дорогой кожаной сумкой и едва уловимыми европейскими манерами явно заботился о создании определённого впечатления, Уилл не видел смысла в притворстве и маскировке. Он предпочитал практичность: крепкие джинсы, тёплые свитера и запас из десяти одинаковых белых хлопковых футболок, чтобы каждое утро не тратить драгоценные нейроны на столь тривиальный выбор. Уилл достал из своего потрёпанного рюкзака помятую и видавшую виды записную книжку и положил её на узкий стол перед собой. Профессор, тем временем, представлялся, запуская при этом громко жужжащий проектор. Свет в аудитории приглушён, голос профессора тих, но полон резонанса. Уилл почувствовал, как приятная прохлада помещения после душного августовского зноя Мэриленда клонила его в сон. Ему было совершенно наплевать на эту «Историю искусств», но его куратор настоял на зачёте по предмету, связанному с искусством. Пачкать руки в мастерской, занимаясь углём или гончарным делом, Уилл категорически не хотел, поэтому «История искусств» показалась меньшим из двух зол. Запоминать даты, имена художников и направления у него получалось лучше, чем создавать изящные безделушки, достойные изучения и места под стеклом в левом крыле художественного факультета. Профессор начал с томного изложения сути дисциплины, с напыщенностью и важностью, которые Уилл, честно говоря, презирал. Вернее, презирал бы, если бы это не выглядело в профессоре столь органичным. Уилл ненавидел притворство, манерность, неискренность и позёрство. Но в манерах профессора не было ни капли фальши, и это почему-то успокаивало. В этот момент Уинстон уткнулся носом в ногу Уилла и тихо фыркнул, отвлекая его от почти пугающе пристального изучения профессора Лектера. Большинство студентов уже почти полчаса что-то увлечённо строчили в своих ноутбуках, но Уилл даже не достал ручку из сумки. Он слегка наклонился и открыл блокнот. Сегодня день организационный, никакой учёбы, и он понятия не имел, почему все остальные так усердно записывают каждое слово профессора. В течение следующих трёх недель, шести лекций и одного экзамена, Уилла не покидало неприятное чувство: профессор Лектер смотрел на него слишком пристально. Уилл старался избегать зрительного контакта — излишняя близость вызывала у него зуд и дискомфорт. Он не нуждался в рационализации, ему просто это не нравилось. Однако, профессор Лектер, казалось, находил в этом какое-то удовольствие. Возможно, это игра воображения, но Уилл был почти уверен: после нескольких случайных встреч взглядами, когда он поспешно отводил глаза, профессор начал намеренно искать его в толпе, смотреть на него, пока Уилл не был вынужден ответить на этот вызов. В конце шестой лекции Уилл, как обычно, закинул пустой блокнот в рюкзак, перекинул его через плечо и схватил поводок Уинстона, собираясь покинуть аудиторию. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как профессор окликнул его по имени. — Уильям Грэм, — произнёс профессор Лектер, не отрывая взгляда от аккуратной стопки своих записей. — Не могли бы вы задержаться на минутку для короткого разговора, или у вас ещё одна лекция после этого? Уилл намотал поводок на руку и осторожно спустил Уинстона по ступенькам, не поворачиваясь обратно к дверям. — Нет, на сегодня всё, — он засунул свободную руку в карман джинсов. Его не покидала почти наивная надежда, что профессор не посмотрит на него, но как только тот аккуратно сложил свои книги, его взгляд тут же устремился на Уилла. Последние студенты покинули аудиторию, и всё погрузилось в тишину. — Это служебная собака? — с любопытством спросил профессор, указывая на Уинстона. — У меня эпилепсия, — коротко ответил Уилл. Уинстон уткнулся носом в его икру, а затем сел и устремил на незнакомого мужчину свои тёмные внимательные глаза. — А, — профессор сдержанно кивнул, бережно укладывая свои записи в элегантный кожаный портфель. Уилл заметил ещё с дальних рядов, что страницы исписаны от руки, но вблизи его каллиграфический почерк поражал своей филигранной безупречностью, изысканными завитушками и вычурными росчерками. Конечно, педантичный профессор Лектер не позволил бы себе ничего иного. — Я проверил ваш блестящий экзамен, — продолжил он, присаживаясь за полированный стол и жестом приглашая Уилла занять одно из откидных кресел в первом ряду. Уилл послушно последовал его примеру. Это немного успокаивало его встревоженные нервы. Профессор Лектер был выше его всего на несколько дюймов, если не меньше, но, стоя перед ним, Уилл чувствовал себя необъяснимо маленьким и уязвимым. — Надеюсь, я не оглушительно провалился, — усмехнулся Уилл, в его голосе прозвучала ироничная, сардоническая нотка. — Кажется, вы искренне удивлены, — проницательно заметил профессор, и Уилл немного смутился под его изучающим взглядом. — Вероятно, потому что вы прекрасно осознаёте, что получили наивысший, безупречный балл. Уилл скромно пожал плечами, скрывая самодовольную улыбку. Он был умён, бесспорно умён и прекрасно это знал. Не было ни малейшего смысла притворяться обратным, хотя, если он этого не делал, другие люди обычно считали его надменным и высокомерным. Впрочем, его мало волновало, что о нём думает эта серая, безликая масса. — У меня отличная зрительная память, — уклончиво ответил Уилл. — Ваш проницательный анализ Контрреформации и её глубокого влияния на причудливое искусство барокко — это не просто механически зазубренные, безжизненные факты, — возразил профессор, вызвав на лице Уилла мимолётную, едва заметную улыбку. Уилл не отводил пытливого взгляда. Это казалось своего рода молчаливым вызовом, своеобразной проверкой на прочность. — И всё же я ни разу не видел, что бы вы делали какие-либо пометки, вы никогда не предлагаете свои остроумные ответы на уроках, вы намеренно пропускаете обязательные дискуссии. — За обсуждения начисляется целых десять баллов. За активное участие в занятиях — пять. — И если вы способны набрать безупречные сто баллов за каждое задание, за каждый тест, вас действительно устроят жалкие восемьдесят пять? Это кажется оскорблением вашего собственного выдающегося интеллекта, Уилл. — Я не чувствую себя оскорблённым, — равнодушно пожал плечами Уилл. Профессор улыбнулся, и вокруг его медово-карих глаз собрались лучики морщинок. — Вы когда-нибудь сталкивались с трудностями? С настоящими академическими вызовами? — Нет, — откровенно признался Уилл. Он не был самовлюблённым нарциссом, считающим себя лучше всех вокруг, хотя и был талантлив. Он умел писать эссе, с блеском сдавать экзамены и читать скучные учебники. Ничто из этого не представляло особой сложности, особенно если предмет вызывал его живой интерес. Пожалуй, не заснуть на лекциях профессора Лектера было сложнее, чем хорошо учиться на его курсе. — Разумеется, нет. Если вы можете превосходно справляться, прилагая лишь восемьдесят пять процентов усилий, зачем раскрывать весь свой дремлющий потенциал? Возможно, это и станет вашей задачей на этот семестр, мистер Грэм. Он поднялся со стула, закидывая сумку на плечо, и Уилл понял, что это завуалированный сигнал к завершению разговора. Уинстон оживился, вставая между Уиллом и профессором Лектером, словно оберегая его от возможной угрозы. — До встречи на пятничном обсуждении? — поинтересовался профессор, когда они с Уиллом остановились у самой двери. Уилл на мгновение задумался. Лицо профессора оставалось непроницаемым, но в глубине его глаз мелькнуло едва уловимое, почти хищное возбуждение. Словно он и Уилл негласно вступили в некое интеллектуальное соперничество. Что хуже: принять брошенный профессором вызов и подыграть его неуместному интересу, или же трусливо отступить и тем самым признать поражение? Уилл расправил плечи, выпрямился и шагнул за дверь. — Непременно.

***

— Чёрт, чёрт, чёрт, — пробормотал Уилл себе под нос, отчаянно стуча в запертую дверь библиотеки. Он проверил остальные три двери, но ни одна из них не поддалась. Из-за какого-то религиозного праздника у них были продолжительные выходные, но он наивно полагал, что библиотека останется открытой в пятницу днём. У него оставалось всего двадцать минут, чтобы распечатать свою работу и успеть на обсуждение, и будь он проклят, если признается профессору Лектеру, что так глупо облажался. В бессильной злобе он прислонился к запертой двери и достал свой телефон. Уилл: Ты в общежитии? Мне срочно нужно распечатать один документ, а все библиотеки закрыты Алана: нет, прости :(( у меня сегодня отменили дневную пару, поэтому я уехала к родителям пораньше Уилл: Чёрт Уилл: Ладно, как-нибудь попробую переписать от руки Он нашёл заброшенную бетонную скамейку и выудил из рюкзака свой потрёпанный блокнот. У него даже не было с собой ноутбука, чтобы открыть эссе и просто переписать его, что, при катастрофической нехватке времени, было бы хоть каким-то решением. Он лихорадочно набрасывал в блокноте всё, что мог вспомнить, проклиная себя за отсутствие точных цитат и выражений, которые, как он помнил, гораздо элегантнее сформулировал в своём настоящем, напечатанном эссе. Ему едва хватило времени, чтобы набросать черновик, и он помчался через кампус, плюхнувшись на своё место как раз в тот момент, когда профессор Лектер начал вступительную речь. По крайней мере, Уинстону понравилась эта внеплановая пробежка. — Рад, что вы смогли к нам присоединиться, мистер Грэм, — профессор бросил ему мимолётный кивок, и Уилл с удовольствием показал бы ему язык, если бы это не выглядело так по-детски и нелепо. — Если вы ещё не сдали свои работы, прошу подойти к столу, пока я делаю перекличку, — объявил он, и половина студентов, шаркая ногами, потянулась к столу с аккуратно скреплёнными степлером работами в руках. Уилл оказался последним в очереди. Профессор долго, изучающе смотрел на небрежно вырванные страницы, а затем перевёл свой проницательный взгляд на Уилла. Тот ожидал увидеть на его лице снисходительное удовлетворение, возможно, даже злорадство оттого, что Уилл оступился, упал с воображаемого пьедестала, но профессор выглядел скорее разочарованным. — Простите, — не сдержавшись, прошептал Уилл, прежде чем положить свою работу и поспешно вернуться на своё место. Обсуждение прошло на удивление хорошо, и Уилл даже позволил себе однажды высказаться, хотя пристальный, оценивающий взгляд профессора Лектера вызывал в нём нестерпимый зуд и неконтролируемое ёрзанье. К концу часа Уилл с нетерпением ждал, когда сможет сорваться в столовую, пока она не закрылась, купить себе огромный бургер с горой картошки фри и наесться до отвала, прежде чем принять ударную дозу мелатонина, способную свалить даже скаковую лошадь, и проспать все предстоящие выходные. — Уилл Грэм, — окликнул его профессор Лектер, прежде чем Уилл успел незаметно скрыться. В душе Уилла пронёсся тихий вздох смирения, и, лишь отчасти удивлённый, он направил Уинстона к его столу. — Что это? — профессор брезгливо поинтересовался, держа жалкий листок бумаги кончиками двух пальцев, словно боялся запятнать себя одним прикосновением. — Моя работа. Эссе, — пояснил Уилл, чувствуя, как к щекам подступает предательский румянец. Профессор что-то неразборчиво пробормотал себе под нос, и живот Уилла вдруг сковал неприятный спазм. Что-то в этом снисходительном презрении заставило его щёки гореть, а грудь — нестерпимо стесняться. Это было почти возбуждающе, в каком-то мазохистском смысле. — Я не могу принять это в таком виде. Это оскорбление лично для меня, для всего моего класса и для вас самих. Вам следует быть благодарным мне за то, что я отвергаю столь небрежную, халтурную работу, учитывая, что в ней нет ни единой ссылки на использованные источники, что превращает это… сочинение, если я позволю себе его так назвать, — в один из самых вопиющих случаев плагиата, которым когда-либо оскорбляли мою академическую честь. Уилл опустил глаза на свои поношенные кроссовки. — Я не подумал об этом, — смущённо признался он. — Это был отчаянный крик о помощи? Намеренное проявление неповиновения после того, как вас настойчиво уговорили принять активное участие? — профессор, казалось, заглядывал ему прямо в душу. — У меня было всё напечатано, готовое эссе, — устало вздохнул Уилл. — Но библиотека закрылась раньше, чем я успел его распечатать. — Разве в ваших комфортабельных общежитиях нет принтеров? — в голосе профессора прозвучала едва уловимая насмешка. — Я не живу в общежитии. Я живу в коммуналке в центре города. Клянусь, у меня всё было сделано, и я бы показал вам, если бы у меня был ноутбук. И, правда, я не… не хотел проявлять неуважение, — честно признался он, опуская голову. Профессор Лектер устало вздохнул, в его взгляде промелькнула едва заметная тень снисхождения, и он аккуратно сложил оскорбительное эссе. — В моём кабинете есть принтер. Я готов предоставить вам отсрочку, но только на один раз и при условии, что вы продолжите активно участвовать в занятиях на протяжении всего семестра. — Благодарю вас, сэр, — с облегчением выдохнул Уилл. Он сам не понимал, почему это глупое эссе вдруг приобрело для него такое огромное значение. Профессор собрал свои вещи и направился к выходу. Уилл, ведя за собой Уинстона, последовал за ним. Под мышкой у профессора было тяжёлое пальто, явно не подходящее для лёгкого сентябрьского ветерка. Они шли в молчании почти целую минуту. — У вас есть какие-нибудь планы на эти продолжительные выходные? — наконец поинтересовался профессор, в его голосе звучала неподдельная заинтересованность. — Обычно я скрываюсь в библиотеке и усиленно занимаюсь, но… полагаю, это исключено. Не знаю, наверное, поищу какую-нибудь тихую кофейню или другую открытую библиотеку. В съёмной квартире не так-то просто найти тишину и уединение, а я… Боже, я бы отдал всё на свете за тихую комнату, где можно спокойно заниматься. Профессор издал негромкое хмыканье, и они вновь погрузились в тишину, нарушаемую лишь тихим сопением Уинстона и размеренным стуком их ботинок. Коричневые кожаные мокасины профессора были отполированы до почти зеркального блеска. Уилл ценил тишину. Он вообще предпочитал её всему остальному. Когда-нибудь он обязательно купит дом в глухом лесу, где в радиусе десяти миль не будет ни единой живой души, способной нарушить его долгожданный покой. Кабинет профессора был оформлен со вкусом и нескрываемой роскошью. На столе возвышался мраморный бюст Аристотеля, а вдоль стен тянулись бесчисленные полки с книгами в тканевых переплётах, украшенных золотым тиснением и изящными стеклянными абажурами. Стены были выкрашены в глубокий изумрудный цвет, а книжные шкафы изготовлены из благородного красноватого дерева. В воздухе отчётливо ощущался терпкий аромат дорогого кофе и старинной бумаги. Уинстон наотрез отказался переступать порог. Профессор указал на свой стационарный компьютер. Уилл, немного поколебавшись, опустился в неудобное кожаное кресло и авторизовался с помощью своего студенческого удостоверения. Он ощущал на себе пронзительный, почти обжигающий взгляд профессора Лектера, когда открывал файл со своим эссе и отправлял его на печать на принтер, спрятанный под столом. — Я же говорил, что у меня было настоящее эссе, — слабо пошутил он, протягивая профессору ещё тёплую стопку напечатанных листов, после чего расписался и выключил компьютер. — Действительно, — профессор невозмутимо кивнул. Уилл подхватил свой рюкзак и, слегка неуклюже обойдя профессора, направился к двери. — Спасибо, что помогли. — Хороших вам выходных, Уилл, — произнёс профессор с едва заметной, снисходительной улыбкой, которая, по идее, должна была успокаивать. Должна была… Но как только Уилл повернулся, чтобы уйти, профессор вновь обратился к нему: — У меня есть часы приёма студентов, знаете ли. С трёх до пяти. Если вам вдруг понадобится тихое, уединённое место для занятий перед предстоящими экзаменами. — О, — удивлённо хмыкнул Уилл. — Я… Спасибо. Я подумаю над этим предложением. Уиллу удавалось держаться до самой среды. По непонятной причине возможность заниматься в кабинете профессора казалась ему унизительной уступкой, потерей какой-то важной части себя. Он отыскал укромное место в городской библиотеке, где смог провести выходные, и вновь вернулся в университетскую библиотеку во вторник, но непрекращающееся шмыганье носами и тихий шёпот других студентов, словно наждачная бумага, терзали его нервы. Он яростно сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чувствуя, как кровь приливает к голове. Почему-то его возмущало само присутствие других людей, толпящихся в тех же местах, что и он. Умом Уилл понимал, что они имеют на это полное право, но в глубине души считал, что заслуживает хоть какой-то степени уединения. В среду он явился на занятия — как и в любую другую неделю. Он молча слушал лекцию профессора об искусстве рококо и Французской революции, сдержанно разглядывая слайды с непристойно роскошными платьями, помпезными коридорами и зеркальными залами, и изо всех сил боролся с неистовым желанием съёжиться под пронзительным, обжигающим взглядом профессора. После занятий Уилл задержался в аудитории, пока в ней не остались лишь он и профессор. — У вас же есть часы приёма студентов, да? — как-то глупо и неловко поинтересовался Уилл. — Разумеется. Вы хотели составить мне компанию, Уилл? — профессор склонил голову набок, в его глазах играли лукавые искорки. Уиллу показалось забавным, с каким старанием профессор произносил его имя. По правде говоря, ему нравилось, как его акцент обволакивает этот короткий слог, почти так же сильно, как ему нравилось, когда профессор величал его «мистером Грэмом» — так чётко, низко и нарочито официально. В этом словно сквозила тонкая ирония по поводу их расстановки сил, шутливое возвышение младшего по возрасту. — Я, наверное, кого-нибудь убью, если мне и дальше придётся заниматься в этой библиотеке. Там такой яркий, режущий глаза свет, который к тому же мерзко жужжит, если прислушаться, и, кажется, мои однокурсники совершенно не понимают, что такое тихий этаж. Видимо, они наивно полагают, что шёпот — это уже достаточно тихо, — пробормотал Уилл, чувствуя, как его терпение лопается, словно натянутая струна. — Они также считают, что их преподаватель не заметит, если они будут смотреть футбол на своих ноутбуках вместо того, чтобы слушать лекцию, — усмехнулся профессор. — Не все студенты наделены таким острым умом, как вы, Уилл. Уилл смущённо опустил голову. Стеснение было притворным, он считал показное смирение нелепым, но нескрываемое одобрение профессора задело что-то глубоко внутри, затронуло давно загнанную вглубь потребность в признании, которую Уилл обычно старался игнорировать. Возможно, дело было в том, что профессор Лектер был невероятно эрудированным человеком, погружённым в литературу, искусство, историю и науку, как мало кто другой. Уилл редко встречал равных себе по интеллекту, не говоря уже о превосходящих, даже среди преподавателей. Профессор Лектер, несомненно, превосходил его. И это было почти забавно. — Вас беспокоят яркий свет, посторонние звуки? Возможно, какое-то расстройство восприятия? — спросил профессор, когда они направились к выходу. Теперь, когда Уилл знал, где находится кабинет профессора, он чувствовал себя гораздо увереннее. — Мисофония? — Наверное, я просто раздражительный человек, — признался Уилл. Учитывая постоянное стремление Уилла к абсолютной изоляции, было удивительно, насколько ему нравилось общество профессора во время совместной работы. Непрерывное звучание музыки Вивальди и Порпоры расслабляло его вечно напряжённые плечи, а размеренный стук старой клавиатуры профессорского компьютера и скрип перьевой ручки неожиданно умиротворяли. Мягкое зелёное кресло было необычайно удобным, и даже Уинстон, казалось, чувствовал себя несколько спокойнее. — День прошёл плодотворно, Уилл? — спросил профессор, когда Уилл начал собирать свои вещи ровно в десять минут шестого. Уилл взглянул в окно, затянутое тонкими деревянными переплётами. Двор выглядел великолепно в лучах закатного солнца, листья наконец-то начали менять свой цвет, приобретая оттенки жёлтого и ржавого, предвещая приближение осени. — Я прочитал книги на неделю, сделал несколько заметок, никого не убил… довольно плодотворно по моим меркам. — Да, пожалуйста, продолжайте воздерживаться от убийств. Я бы не был рад, если бы вы лишились стипендии, — пошутил профессор, и в его голосе послышалась лёгкая ирония.

***

— Вы мне кое-кого напоминаете, Уилл, — неожиданно произнёс профессор, прервав затянувшееся молчание. Уилл оторвал взгляд от исписанного блокнота, слегка нахмурив брови. Уинстон вздрогнул от непривычного звука голоса профессора, но тут же успокоился и вновь устроился у ног Уилла. — Кого же я вам напоминаю? — с любопытством спросил он, откладывая ручку в сторону. — Вы помните «Давида» Бернини? — профессор с хитринкой посмотрел на него. — Разумеется. Это великолепное произведение искусства, — первым впечатлением Уилла от этой статуи было искреннее сожаление о том, что «Давид» Микеланджело получил такую всемирную известность, в то время как «Давид» Бернини, ничем не уступающий, а возможно, и превосходящий его по мастерству, остаётся в тени. — Он ведь немного похож на вас, как вам кажется? — профессор указал на небольшую мраморную копию статуэтки, которую Уилл прежде никогда не замечал. Она скромно стояла рядом с экземпляром «Илиады» в переводе Александра Поупа на одной из книжных полок. — Волевой подбородок, непокорные вьющиеся волосы… выражение сосредоточенности, с которым он закусывает губу… Уилл почувствовал, как на него накатывает новая волна неприятного, сковывающего стеснения. Не было абсолютно никаких причин чувствовать себя настолько взволнованным и польщённым словами профессора. Уилл никогда не видел себя в подобном ключе. В его собственном представлении он был угрюмым, с суровым выражением лица и непослушными волосами. Но профессор описывал его с такой деликатностью, с такой… нежностью? — Мне больше нравится Бернини, — вдруг заявил Уилл, пытаясь скрыть внезапно возникшую неловкость. — В его Давиде чувствуется воинственный дух, он полон адреналина, гнева и непоколебимой решимости. Мне всегда казалось, что Микеланджело изобразил его слишком… отстранённым. Он собирается убить великана, но выглядит при этом скучающим, — закончил он с усмешкой. — В своей работе Бернини запечатлел что-то очень человеческое, живое и волнующее, — задумчиво кивнул профессор, словно соглашаясь с самим собой. — Но не стоит забывать, что Микеланджело создавал своего Давида с расчётом на то, что статуя будет возвышаться над городом, паря на вершине собора, а не стоять в музейном зале, под пристальными взглядами посетителей. Высеченный из несовершенного, грубого мрамора, он воспринимается скорее как божественное, нежели человеческое создание. Всего через неделю посещение кабинета профессора вошло у Уилла в привычку. Раз или два в течение этих часов какой-нибудь любопытный студент заглядывал минут на десять, чтобы задать пару уточняющих вопросов об экзамене или наверстать упущенный материал после нескольких пропусков, но в основном они занимались вдвоём, не отвлекаясь на посторонние раздражители. Уилл никогда не стремился к общению, по крайней мере, ни с кем, кроме Уинстона, но он обнаружил, что жаждет уютного кабинета и незримого присутствия профессора, словно наркотика, стоит ему лишь переступить порог и покинуть это благословенное место. Конечно, у него была Алана, но она была слишком занята получением двойной степени, и Уилл не мог избавиться от ощущения, что иногда она его жалеет, а этого он не выносил. Профессор не жалел его, не отчитывал за немногословность и скованность в общении. Когда-то, ещё в далёкой Луизиане, у Уилла был парень. Но он никак не мог понять, что Уилл не хочет ходить на банальные свидания за мороженым, не хочет целоваться и нежно ласкать друг друга на продавленном диване в полумрачном подвале, не хочет без умолку болтать о других ребятах из их школы. Уилл не винил его за стремление быть обычным подростком, но ему нужно было гораздо больше. Когда они расстались, он назвал Уилла высокомерным придурком. И он был прав, Уилл вполне мог с этим согласиться. Наверное, ему не следовало говорить, что он ищет интеллектуальные беседы и академическое общение, если он не хотел казаться выскочкой и тщеславным занудой. Но профессор, похоже, понимал его. Он точно не стал бы называть его заносчивым, исходя из таких соображений. Бог знает, сноб ли Уилл на самом деле, но профессор находился в совершенно иной вселенной высокомерного покровительства. — Почему криминалистика? — поинтересовался профессор, сопровождая Уилла от лекционного зала до своего кабинета. — Меня всегда завораживали расследования. В детстве я зачитывался детективами, это стало своего рода одержимостью. Это… вызов. Собирать воедино фрагменты, строить психологический портрет, ощущать адреналин погони… Это настоящая интеллектуальная игра, и, кажется, у меня к ней есть природный дар. — То есть, это для вас… игра? — Звучит слишком легкомысленно, — усмехнулся Уилл, отбрасывая ногой небольшой камешек. — Скорее, сложная головоломка. У меня… обострённое чувство эмпатии. Я словно вижу всю картину целиком, от мотива до малейших деталей. Это приносит невероятное удовлетворение. — Вас увлекали логические игры в детстве? Судоку, например? Уилл невольно рассмеялся, удивлённый этой проницательностью. — Да, было дело. Они успокаивали. Нравилось, когда всё… вставало на свои места. Профессор удовлетворённо кивнул. Дни складывались в привычную рутину: работа бок о бок под аккомпанемент итальянской оперы, Уинстон, мирно дремлющий у ног. Иногда Уилл ловил взгляд профессора, сосредоточенно пишущего. Его рука уверенно выводила строки. Совместная работа продвигалась хорошо, но ближе к четырём часам живот Уилла начинал громко протестовать. Сначала едва слышно, напоминая о пропущенном завтраке, затем всё настойчивее, с приближением вечера. — Вы голодны, Уилл? — спросил профессор Лектер с едва уловимой ироничной улыбкой. Уилл смущённо опустил взгляд. — Нет, сэр, я в порядке. Я съел протеиновый батончик. — Протеиновый батончик, — профессор презрительно цокнул языком. — Американцы готовы питаться чем угодно. Уилл усмехнулся, мысленно отметив, что от переработанного сывороточного протеина ещё никто не умирал. — Правда, всё хорошо. Спасибо за заботу. Профессор вытянул руку под стол и достал коричневый бумажный пакет. Это стало для Уилла полной неожиданностью. — Я взял сегодня обед, но в итоге ужинал с коллегой. Надеюсь, моё предложение вас не обидит… Уилл не был из тех, кто страдает от гордости. Во всяком случае, не сейчас, когда он уже мечтал о энергетическом напитке и глубоком выдохе за ужином. — Нет, что вы, ни в коем случае, — пробормотал он. — Это… это было бы… да, я был бы вам очень признателен, — признание прозвучало болезненно искренне, оставив его с ощущением обнажённости. В присутствии профессора он всегда чувствовал себя слегка уязвимым. Может быть, дело в безупречной, дорогой, сшитой на заказ одежде Лектера. Или, может быть, в том, как профессор смотрел на него, будто оценивая кусок отборного мяса. Впрочем, быть похожим на вагю для человека с таким утончённым вкусом не так уж и унизительно. Раньше на него смотрели как на собачье дерьмо, так что, наверное, ему не стоит быть слишком привередливым. Профессор протянул ему пакет, и Уилл тихо поблагодарил его. Внутри оказался домашний сэндвич, завёрнутый в вощёную бумагу и перевязанный бечёвкой. Чёрт возьми. Даже этот простой сэндвич был слишком хорош для него. Хлеб на закваске, мягкий и пышный, с тонкими ломтиками свинины или говядины, вперемешку с рукколой и ещё чем-то, что Уилл не мог идентифицировать. Бри, возможно? Он откусил немного, и его челюсть свело от наслаждения. Слюнные железы заработали на полную мощность. Мясо просто таяло на языке, солоноватость свинины и сыра прекрасно дополнялась сладковатым джемом. Абрикосовым? Инжирным? Хлеб превосходил любую покупную закваску, что он пробовал. Скорее всего, домашний, либо из невероятно дорогой пекарни. В сравнении с этим великолепием его обычный сэндвич с арахисовым маслом и желе казался жалкой насмешкой. — Спасибо, — произнёс он, с трудом проглотив самый вкусный кусок, который когда-либо пробовал. — Не за что, — ответил профессор, возвращаясь к своим бумагам. — Я предпочитаю, чтобы вы были со мной честны, а не мучились от голода. Уилл не спеша растягивал удовольствие, смакуя каждый кусочек сэндвича в течение следующих двадцати минут. Голод не позволял откладывать наслаждение. К тому времени, как он свернул вощёную бумагу и выбросил её в корзину, желудок приятно наполнился. — Этот джем… инжирный или абрикосовый? — Инжирный, — кивнул профессор, с едва заметным удовлетворением наблюдая за реакцией Уилла. — С лёгким оттенком мёда манука. — Вы, должно быть, в прошлой жизни были шеф-поваром? — усмехнулся Уилл, поглядывая на старинные часы, висевшие на стене. Уже перевалило за пять, почти шесть. Неужели профессор собирается его выпроводить? — У меня было много жизней, — серьёзно ответил профессор. — Шеф-поваром, к счастью, не был. Но, похоже, мои способности находят применение и здесь. Уилл начал собирать свои вещи. Ему почудилось мимолётное выражение сожаления на лице профессора, но, обернувшись, он ничего не увидел. — Ваши способности? — Я был хирургом, — произнёс профессор, и Уилл невольно поёжился, представив добродушного профессора в хирургической маске по локоть в чьей-то грудной клетке. — Кулинария требует схожей методичности. Я сам разделываю мясо. И, конечно, присутствует элемент творчества. — Разделываете? — с нарочитой небрежностью переспросил Уилл. Профессор внимательно посмотрел на него. — Я не совсем это имел в виду. Хотя, полагаю, в этом есть своя своеобразная красота, не так ли?

***

— Это подойдёт для собеседования? — спросила Алана, демонстрируя тёмно-синий брючный костюм. Уилл не отрывался от своего «Твиззлера». — Подруга, я не из тех геев, к которым обращаются за модными советами. — Ладно, но у тебя же есть глаза, олух. — Да, будешь выглядеть сногсшибательно. Как пугало. Она фыркнула и положила костюм на край кровати, а затем запрыгнула рядом с Уиллом и достала свой «Твиззлер» из сумки. Прислонившись к стене, она мельком взглянула на его блокнот. — Что пишешь? Кажется, ты вечно бездельничаешь. Уилл моментально захлопнул блокнот. — Разрабатываю идеи для курсовой по истории искусств. — Там у тебя целые исписанные страницы, — задумчиво произнесла она. — Да, но ни одна идея не достаточно хороша. Алана издала скептический звук, что-то среднее между смешком и вздохом. — Никогда не видела, чтобы ты так переживал из-за учёбы. Тот факт, что ты вообще об этом думаешь… меня пугает, если честно. Когда у тебя в последний раз был приступ? Головой не ударялся? Услышав слово «приступ», Уинстон подскочил с пола и попытался выхватить «Твиззлер» из рук Аланы. Она отмахнулась от него, и он, сделав круг, плюхнулся обратно на пол. — Просто… не хочу, чтобы этот профессор думал, что мне наплевать на его предмет. — Но тебе ведь не наплевать? — Не знаю, — Уилл неопределённо пожал плечами, будто выдавая секрет. — Так, это всё из-за профессора? Кто ведёт этот курс? Я вроде не знаю никого из преподавателей истории искусств. — Профессор Лектер, — Уилл пожал плечами, стараясь казаться непринуждённым, словно не проводил большую часть свободного времени с этим человеком в последние недели. — Он… увлекательный. Не могу понять, что именно в нём цепляет, но что-то явно есть. Алана тихо хмыкнула и кивнула. — Что ж, наверное, полезно, когда тебя стимулируют. Хоть чем-то занят будешь. — Да, он… он довольно требователен на занятиях. Думаю, он действительно хочет, чтобы я выкладывался, понимаешь? Обычно профессорам всё равно, лишь бы эссе и экзамены были сданы вовремя. Но он… другой. Алана задумчиво жевала свой «Твиззлер». — Это тот, кто всегда одет с иголочки? Выглядит, как будто ему слегка за тридцать? — Да, — усмехнулся Уилл. — Я уважаю такой уровень безмятежности. — Ты же его полная противоположность. Он одевается как гомосексуальный аристократ времён «ревущих двадцатых», а ты выглядишь как бомж. Но при этом ни одному из вас нет дела до того, что о вас думают. Кажется, вы созданы друг для друга. — Тебе бы увидеть его кабинет. Это как… представь себе, как должен выглядеть кабинет профессора, и ты увидишь именно это. Чёрт… статуи повсюду, тысячи книг, совершенно нелепая, дорогая мебель… — Ты часто ходишь на консультации? — усмехнулась она. В шутливом тоне сквозило еле заметное осуждение. Неужели беспокоится? — Уилл, ты никогда не разговаривал с профессорами, разве что спорил из-за ошибки в ответе на экзамене. Потому что, боже упаси, получил девяносто восемь баллов. — У него просто приятный кабинет, — пожал плечами Уилл. — Я… провожу там какое-то время. Там тише, чем в библиотеке, и это помогает мне сосредоточиться на его предмете, да и на всех остальных. Маленькая искорка беспокойства в глазах Аланы разгоралась всё ярче. — И вы вдвоём просто… сидите в его кабинете целыми днями? — Всего пару часов. У него каждый день приёмные часы, так что я просто… там работаю. Уинстон тоже. Иногда приходят другие студенты, но чаще всего мы одни. — Это не… как-то странно? — Не думаю. Мы просто… занимаемся рядом. Алана одарила его проницательным взглядом. — Слушай, если бы он был извращенцем, я бы сразу понял. Он просто… нормальный старик с каким-то комплексом по поводу воспитания юных умов. Я знаю только, что в последние недели у меня впервые пропало желание придушить хоть одного студента, и я наконец-то успеваю по учёбе. Потому что не могу бездельничать, когда он рядом. А Винни всегда со мной, он защитит меня от негодяев, верно, Вин? Пёс при этих словах приподнял уши и лениво посмотрел на Уилла, высунув язык из уголка пасти. — Я ни в чём его не обвиняю. Уверена, он очень достойный человек, — сдалась Алана, разведя руками. — Просто странно видеть тебя таким… — Нормальным? — усмехнулся он. По крайней мере, он отдавал себе в этом отчёт. Она поджала свои вишнёво-красные губы и попыталась улыбнуться. — Я рада, что он тебе помогает. Наверное, мне не стоит быть такой мнительной. — Давай прибережём мнительность для работы, когда станем следователями, — поддразнил он. Её улыбка превратилась в настоящую ухмылку.

***

Голова Уилла раскалывалась. Вероятно, из-за влажности и беспросветного дождя, который лил с самого утра. Он промок до нитки, как и Уинстон. Кроссовки противно хлюпали при каждом шаге, а холодная, наждачная ткань джинсов липла к ногам, пока он безуспешно пытался найти удобное положение на задних рядах аудитории. Уилл не понимал, как профессору Лектеру удаётся сохранять невозмутимый вид. На его бордовом костюме не было ни единой капли. Дождь мерно барабанил по высоким окнам, почти усыпляя Уилла, который боролся с нахлынувшей усталостью. Он с завистью прислушивался к мирному храпу Уинстона. Профессор Лектер что-то бубнил о Гогене и Сезанне. Уилл слушал, стараясь запомнить каждую дату и каждое имя. Взгляд скользил по проекциям огромных полотен. Яркие лаймы, сиены, бирюза и фетишизация Гогена, в контрасте с приглушёнными пудровыми голубыми, нежными зелёными и мучительно перегруженными перспективой работами Сезанна. К концу лекции на улице стояла кромешная тьма. Казалось, что уже полночь, настолько укоротились дни и сгустились тучи. Уилл разбудил Уинстона и собрал свои вещи. Как обычно, он ждал профессора в задней части аудитории, пока тот надевал длинный плащ, готовясь к встрече с ливнем. — Вы всегда добираетесь до кампуса пешком? — спросил профессор Лектер, и они быстро зашагали по коридору. — Обычно еду на автобусе. До остановки минут пять пешком, потом минут двадцать на автобусе, и ещё минут десять до кампуса. Меня это не напрягает. В моём родном городе вообще не было общественного транспорта. — Откуда же вы родом? Этот вопрос застал Уилла врасплох. — Из Луизианы, — ответил он и замолчал, намеренно избегая конкретики. Дождь хлестал их словно осколками зеркала. Уинстон, казалось, совершенно не замечал непогоды, но к тому времени, как они добрались до кабинета профессора Лектера, Уилл чувствовал себя совершенно разбитым. Он откинул с лица мокрые пряди волос, оставляя лужи на покрытом воском кафельном полу. Профессор смотрел на него с печальной, почти сочувствующей улыбкой. — Я не хочу запачкать ваш кабинет, — вырвалось у Уилла с нервным смешком. Капли продолжали стекать с подола джинсов и молнии толстовки. В вестибюле стоял спёртый воздух с запахом плесени. — Думаю, я просто пойду домой. Профессор нахмурился и посмотрел в окно на бушующий ливень. — Позвольте хотя бы подвезти вас. Мне невыносима сама мысль о том, что вы пойдёте пешком в такую погоду. Уилл слабо возразил, но профессор лишь покачал головой и вышел вперёд. Его машина была не просто роскошной, а неприлично роскошной даже по меркам Уилла — «Бентли». Ему казалось, что он уже пачкает её одним своим присутствием. Он неохотно помог Уинстону запрыгнуть на заднее сиденье, мысленно молясь всем богам, чтобы пёс провёл всю дорогу на полу. Сам он уселся на пассажирское сиденье, застыв в напряжённой позе, боясь испачкать что-то настолько лучшее, чем он сам. — Вы можете просто подвезти меня до автобусной остановки, — настаивал Уилл, когда профессор выезжал с парковки. — Ерунда. Это совсем не накладно, уверяю вас, Уилл. Они проехали в тишине минуту-другую. Профессор затормозил, подъезжая к затопленной улице. «Бентли» явно не была рассчитана на передвижение по превратившейся в болото местности. — Вы можете просто высадить меня здесь, — снова попытался Уилл, но уже знал, что профессор не согласится. Он умело лавировал по улицам, объезжая затопленные участки. Уилл проверил расписание автобусов на телефоне. Все маршруты отменены на неопределённый срок. До возобновления движения, после того как стихнет дождь и сойдут воды, оставался как минимум час, а конца буре не было видно. — Мне очень жаль, Уилл, — произнёс профессор с вздохом, в котором слышалось искреннее сожаление. — Я правда могу дойти пешком, всё в порядке, — заверил Уилл. — Уинстон любит дождь, он будет в восторге. Уже представляю, как он радуется. Дождь, барабанивший по крыше машины, лишь усиливал нарастающую головную боль, которая пульсировала в висках. — Я не могу этого допустить, — покачал головой профессор. — С моей стороны было бы непростительно не предложить вам переждать непогоду в более комфортных условиях, пока не сойдут воды и не возобновится движение автобусов. — Переждать… где? — вырвалось у Уилла, и он удивлённо вскинул брови. — У вас? — Разумеется. Вы сможете высушиться, перекусить, отдохнуть. У меня достаточно места для работы, так что вы не потеряете времени. Поверьте, это гораздо лучше любой другой альтернативы. Уилл мог только гадать, насколько роскошным окажется дом профессора, судя по его кабинету, автомобилю и общему впечатлению. И он не сомневался, что своим присутствием осквернит этот оазис богатства. — Я правда не хотел навязываться… — Что вы, ни о каком навязывании и речи быть не может. Я ведь регулярно устраиваю званые ужины, мой дом всегда открыт. Как насчёт того, чтобы я протестировал на вас пару новых рецептов? Хоть какая-то польза от моего общества, помимо наших восхитительных эрудированных бесед. Дом оказался высоким, сложенным из тёмного камня. Каждая поверхность была заставлена дорогими вещами, каждый уголок дышал роскошью. Как и в кабинете профессора, здесь царил полумрак. Глубокие полуночные оттенки синего, полированное дерево и приглушённое освещение создавали ощущение уюта и тайны. Уилл неловко застыл в просторном холле. Уинстон свернулся калачиком у его ног, но стоило Уиллу сделать шаг вперёд, пёс остался на месте. Он тихо скулил, не решаясь двигаться. Если бы Уилл не был так благодарен за то, что собака, похоже, не собирается устраивать погром в доме профессора, он бы не на шутку забеспокоился. Профессор снял с себя пальто, затем пиджак и, наконец, ботинки. Уилл остался стоять, в весьма невыгодном свете, в одних брюках, рубашке и жилете, с растрёпанными волосами, упавшими на лицо. — Проходите, Уилл, можете оставить ботинки у двери. Уилл снял ботинки, хотя носки его были немногим суше, и повесил промокшую толстовку на крючок. Он оставлял на полу небольшие лужицы, следуя за своим профессором. — Чёрт, простите, я всё испортил. Профессор обернулся через плечо и окинул его ленивым взглядом. Мягкий полумрак и уютная домашняя обстановка смягчали даже его черты. — Может быть, хотите одолжить что-нибудь сухое? Было бы проще, если бы вы просто убили меня сейчас, это было бы менее унизительно, чем принимать вашу помощь. — Я ужасно себя чувствую из-за того, что вторгаюсь, — вздохнул он, проводя пальцами по влажным волосам, которые постоянно лезли в глаза. — Моя спальня наверху. Я найду что-нибудь подходящее по размеру, а вашу одежду повешу сушиться. Затем вы сможете продолжить работу, пока я приготовлю ужин. Надеюсь, мистер Грэм, вас это устроит, или вы предпочтёте стоять в коридоре, пока я не отвезу вас домой? Всё это прозвучало как единое целое — утверждение, предложение, команда, и Уилл почувствовал себя марионеткой, безвольно подчиняющейся чужой воле. — Был бы признателен за словесный ответ, — непринуждённо заметил профессор, поднимаясь по лестнице с ковровым покрытием, и Уилл чуть не споткнулся. Казалось, в воздухе витал какой-то наркотик, притупляющий волю. — Всё в порядке, спасибо, — прошептал Уилл. Профессор нашёл для него красный свитер и полосатые хлопковые пижамные штаны — наверное, это были единственные повседневные вещи в его гардеробе (казалось, он принимает душ в костюме-тройке) — и оставил Уилла одного в спальне, чтобы тот переоделся. Уилл аккуратно повесил свою промокшую от пота рубашку и брюки в ванной, прежде чем надеть невероятно мягкую и, несомненно, дорогую пижаму. Профессор даже позаботился о чистой и сухой паре носков. Вытерев волосы полотенцем, Уилл спустился вниз. Холод наконец отступил, и дрожь постепенно утихла. В гостиной он присмотрел себе уютное местечко — кресло с бархатной обивкой и начищенными латунными гвоздиками, рядом с горячей батареей. Устроившись поудобнее, Уилл открыл учебник и блокнот, время от времени делая пометки. Из дальней части дома доносились приглушённые звуки готовки — шипение, бульканье и тихая музыка. Это было приятно. Довольно уютно. И отчего-то непривычно ностальгично. Его отец никогда не обременял себя приготовлением пищи, а мать, если и готовила, то её уход произошёл слишком рано, чтобы он мог об этом помнить. Он рос на крекерах в виде зверушек, бесплатных обедах в школе и бутербродах с арахисовым маслом, которые делал на кухонном стуле, потому что был предоставлен самому себе ещё до того, как вырос достаточно, чтобы дотянуться до столешницы. В голове возникло странное чувство, будто всё происходящее нереально. — Вы голодны, Уилл? — голос профессора заставил Уилла вздрогнуть. Он кивнул, инстинктивно собирая книги и следуя за профессором вглубь дома. Кухня поражала стерильной чистотой, разительно отличаясь от европейской академической атмосферы остальной части дома. Всё здесь было современным, гладким, из полированной стали. Однако звучащая из скрытых динамиков музыка — переливы скрипки и фортепиано — умиротворяла. — Куриный бульон, — профессор представил блюдо с театральным жестом, пока оно тихо булькало на плите. — Поможет вам согреться. Уилл снова почувствовал, как его знобит. — Запах восхитительный, — он обхватил себя руками, словно защищаясь. Ему не было так неловко, как, наверное, следовало бы. Он в доме своего профессора, в его одежде, ест его еду. Словно его сын, или любовник, или равный ему. Он ни за что не расскажет об этом Алане. Профессор налил суп в две тарелки и поставил их в столовой. Он сел во главе стола, Уилл — справа от него. Профессор приступил к еде с безупречными манерами, стараясь не причмокивать и не наклоняться над тарелкой. — Это невероятно, — тихо произнёс Уилл, отчаянно борясь с желанием поднести тарелку к губам и выпить всё до дна. Вкус согревающего имбиря и аниса переплетался со сладостью фиников. Курица была настолько нежной, что почти не нуждалась в жевании. — Я сам варю костный бульон, — профессор улыбнулся с довольным видом. — Сам разделываю кур. Мне нравится принимать активное участие в каждом этапе процесса. — Возможно, мне придётся почаще застревать под дождём, — пошутил Уилл. — Я бы не возражал. Съев вторую порцию супа, которую профессор с удовольствием ему предложил, Уилл присоединился к профессору в его кабинете. Он закинул ноги на соседний стул с высокой спинкой у камина, пока профессор работал за столом, а огонь радостно плясал под Шопена. Дождь продолжал барабанить по толстым стёклам. Если бы у Уилла была такая возможность, он бы целыми днями сидел, свернувшись калачиком, в этом кресле. Дождь постепенно стих до едва заметной мороси, и улицы внизу начали подсыхать настолько, чтобы по ним можно было проехать. Уилл, с неохотой, признал, что на один вечер он уже более чем достаточно нарушил границы приличия. Они оба смотрели в окно, пока Уилл, наконец, не прервал сосредоточенность профессора: — Похоже, дождь прекратился. Думаю, мне пора идти. — Хотите, я вас подвезу? — спросил профессор, откладывая карандаш и пристально глядя на Уилла. — Нет-нет, сегодня вы и так помогли мне больше, чем я заслуживаю. — Я настаиваю, Уилл. Уже слишком темно, чтобы идти домой одному. Уилл попытался возразить, но сдался довольно легко. Он уже понял, что гораздо проще уступить тому, чего хочет профессор. И если Уилл не против провести ещё несколько минут в его компании… что ж, это ничего не значит. Ничего для такого человека, как Уилл — независимого, одинокого. Совершенно ничего. — Спасибо вам, — прошептал Уилл. — Всегда пожалуйста, — кивнул тот. — Ваша одежда, вероятно, уже высохла. Уилл переоделся обратно в джинсы и футболку, хотя его толстовка всё ещё оставалась влажной. Профессор настоял, чтобы он надел его красный свитер для поездки домой. Уиллу было неловко принимать от него ещё что-то, но он всё же согласился. Мелкий дождь продолжал монотонно барабанить по стёклам. Тёплый воздух из дефлекторов ласково касался щеки Уилла, когда он откинулся на спинку сиденья. Его глаза закрылись. Он задремал. В ту ночь он заснул легко, храня в себе тепло профессора, словно тот был рядом.

***

В следующий раз не будет никаких оправданий, никаких смягчающих обстоятельств, как в прошлый раз, когда профессор пригласит его. Приглашение прозвучит прямо, открыто, без обиняков. И Уилл, ценящий прямоту, ждал этого момента с нетерпением. Он жаждал ещё одной ночи, подобной той, что они провели вместе, не зная, что влекло его сильнее: изысканная трапеза или возможность находиться в интимной близости с профессором. В сущности, это было неважно. Уилл жил предвкушением субботнего ужина всю неделю. Наверняка профессор сделал это намеренно, бросив мимоходом это приглашение в обычный понедельник вечером, обрекая Уилла на неделю томительного ожидания. Уилл оделся как можно лучше, учитывая его скромный гардероб: свитер на пуговицах поверх слегка помятой рубашки. Галстука не было, а джинсы, как назло, слишком помяты, чтобы выглядеть прилично. Но Уилл надеялся, что профессор заметит его старания, пусть даже молчаливо. Он размышлял над тем, что можно было бы принести с собой. Вино казалось слишком претенциозным для его возраста и статуса. Цветы или шоколад — слишком женственными, слишком… романтичными. В какой-то момент ему пришла в голову мысль о книге, но у профессора их были тысячи, и он мог позволить себе любое издание. Уиллу казалось, что ему нечего предложить этому человеку. В итоге он просто принёс обратно выстиранный и аккуратно сложенный красный свитер, чтобы его руки не казались совсем уж пустыми и бесполезными. Пока профессор приветливо распахивал перед ним дверь, Уилл воспользовался возможностью рассмотреть прихожую более внимательно, теперь без страха быть облитым дождём и без гнетущего чувства стыда за то, что нуждался в посторонней помощи. Прихожая напоминала башню: стены глубокого синего цвета, щедро украшенные золотистыми акцентами. Она казалась одновременно старомодной и невероятно современной. Слишком много мебели для человека, живущего в одиночестве. Уинстон, как и в прошлый раз, робко замер на пороге. — Ваш свитер, — произнёс Уилл ровным тоном, практически вкладывая сложенную вещь в руки профессора Лектера. Он заметил, как пальцы профессора на мгновение сжали мягкую ткань. — Кажется, ваши манеры заметно улучшились с момента нашего знакомства, — заметил профессор Лектер, откладывая свитер на ближайший столик и направляясь вглубь дома. Уилл следовал за ним на шаг позади. — Уверен, при нашей первой встрече вы бы не упустили возможности уколоть меня. Уилл усмехнулся, признавая его правоту. Раньше он бы точно этого не упустил. «Вы больше не вызываете во мне прежней неприязни, — хотелось ему сказать, — вы стали для меня своего рода утешением, вы дали мне структуру, которой мне никогда не могли дать ни семья, ни религия. Мы понимаем друг друга». Вместо этого он промолчал. Похоже, профессор ожидал, что Уилл поможет ему приготовить ужин. Пока профессор колдовал над оссобуко, Уилл взялся за нарезку овощей и приготовление ризотто. В движениях профессора на кухне было что-то тревожно-чувственное. Возможно, дело было в рукавах, небрежно закатанных до локтей, или в той уверенности, с которой он перемещался в этом пространстве. Уилл всегда находил компетентность невероятно привлекательной. Он подавил неуместные мысли, изо всех сил стараясь не обращать внимания на игру мускулов и вен на руках профессора, на то, как чертовски очаровательно он напевал отрывки из оперы, выбранной им в качестве саундтрека на этот вечер. Если бы это не влекло за собой искушений библейского масштаба, Уилл хотел бы проводить так каждый вечер: готовить вместе с профессором Лектером, заниматься в гостиной, зная, что его ждёт изысканный ужин, наблюдать, как он с хирургической точностью разделывает беззащитных животных. Уилл ждал в столовой, пока профессор раскладывал еду по тарелкам. Столовая, как и всё в этом доме, была странной. Уилл не мог понять, какая идея объединяла интерьер комнат. Одна стена была заставлена бетонными полками с обилием зелени, напротив неё располагался камин, облицованный камнем. Задняя стена представляла собой панорамное окно с двумя высокими стеклянными дверями, ведущими в сад. Казалось, что каждый предмет интерьера принадлежал разной эпохе, разным людям: охотничьи трофеи, чучела оленей, картины, цветочные композиции, создающие причудливый диссонанс. Представляя каждое блюдо, профессор перечислял все ингредиенты. Уилл, в большей степени поглощённый борьбой со слюной, невольно собравшейся у него во рту, чем словами профессора, кивал и делал вид, что слушает. — Дело только в том, что вы лично разделываете животное, или вы просто невероятный повар? — спросил Уилл, откусывая первый кусок мяса и изо всех сил стараясь не поперхнуться, при этом не забыв деликатно промокнуть уголок рта тканевой салфеткой. Профессор усмехнулся. — Безусловно, есть разница, когда сам выбираешь лучшие отрубы. Уилл попытался есть с той же грацией, что и профессор, но это оказалось на удивление сложно. Даже движения челюсти профессора во время жевания были достойны восхищения. По сравнению с ним Уилл чувствовал себя коровой, пережёвывающей жвачку. Как такой крупный мужчина мог казаться таким изящным и утончённым? — Откуда вы родом? — спросил Уилл. За все недели их общения они ни разу не касались этой темы. У профессора был едва уловимый европейский акцент, но не такой, что смог бы различить среднестатистический американец. — Из Литвы, — ответил профессор, делая глоток вина. Уилл ещё не притронулся к своему бокалу. Он не был уверен, понимает ли профессор, что он несовершеннолетний. — Я родился и вырос в Литве, в семье литовца и итальянки. Какое-то время я учился в Италии, а затем переехал в Соединённые Штаты. — Что заставило вас покинуть Италию? — Уилл усмехнулся, не веря, что кто-то мог променять Италию на Мэриленд. — Я не могу долго оставаться на одном месте. У меня всего одна жизнь, и я считаю, что было бы непростительной тратой провести её, погрязнув в рутине одного и того же места. У меня появилась возможность уйти, и я ею воспользовался. Подобно птицам и бабочкам, которые мигрируют, когда окружающая среда перестаёт им подходить. — Полагаю, я вас понимаю. Хотя не думаю, что я впитываю культуру настолько быстро, чтобы это стало проблемой, о которой мне когда-либо пришлось бы беспокоиться. Профессор неспешно отправил в рот ложку ризотто. Уилл почувствовал огромное облегчение, осознав, что ему удалось избежать неловкой ситуации. — Собираетесь ли вы прожить всю жизнь в Мэриленде? Или, может быть, когда-нибудь вернётесь в Луизиану? — В Луизиане мне нечего делать, — выпалил Уилл, слишком резко. — Я вижу себя в Мэриленде ещё, как минимум, несколько лет. А потом… кто знает? Полагаю, это зависит от того, куда меня занесёт работа, а не от моих личных желаний. — И вы позволите другим решать вашу судьбу? — Я не доверяю ни институтам, ни богу, ни судьбе, ни чему бы то ни было ещё, — сухо ответил Уилл. — Но я уважаю ход вещей. Я недостаточно сильно привязан к кому-либо или чему-либо, чтобы меня заботило, куда меня занесёт. Профессор вновь усмехнулся и одобрительно кивнул. — Рассудительно. Не по годам мудро. Уилл наконец решился сделать глоток вина. Оно было кислое, как цитрусовые, и горькое, как цедра. Взгляд профессора был прикован к тому месту, где губы Уилла соприкасались с тяжёлым хрустальным бокалом. Либо он не пытался скрыть свой интерес, либо Уиллу посчастливилось застать профессора в редкий момент оплошности. — Я быстро повзрослел. Мой отец не хотел воспитывать ребёнка, поэтому я решил им не быть. — Он был отцом-одиночкой? — Практически всю мою жизнь. Не по своей воле, не стоит его идеализировать… Он не был героем. Он не защищал меня, его просто не было рядом. Он остался лишь потому, что выгонять четырёхлетнего ребёнка на улицу незаконно. «Он молился, чтобы меня забрали социальные службы, — добавил бы Уилл, если бы не боялся показаться слишком жалким, — он молился, чтобы меня забрали, потому что я унаследовал мамины глаза и его отвращение к кровным узам». — Приношу свои извинения. Уилл сделал ещё один глоток вина, почти залпом. Жидкость обожгла ему горло. — Мальчик, которому это нужно было услышать, всё ещё живёт в Луизиане, а единственный человек, который мог бы сказать это, уже мёртв. Нет смысла думать об этом. — И как далеко, Уилл, вы сможете убежать от своего прошлого? — До Мэриленда добрался, — Уилл лукаво взглянул на него. — А вы? Зачем вы покинули Италию? Вы от чего-то бежали? — Смело, — профессор произнёс это слово, наполовину упрекая, наполовину одобряя. — Я думал, мы обмениваемся секретами, — на обычно бесстрастном лице Уилла появилась едва заметная улыбка, скрытая за бокалом вина. — Услуга за услугу. Расскажите, почему уехали из Италии, а я — почему из Луизианы. Профессор усмехнулся, тщательно пережёвывая мясо и наслаждаясь его вкусом, обдумывая свой ответ. Глаза Уилла сверкнули вызовом. Профессор Лектер не мог отвести от них взгляд. И впервые Уилл не хотел, чтобы он отводил его. — Я преподавал в престижной флорентийской академии, — начал он, сделав последний глоток вина и откашлявшись, прежде чем продолжить. — И оказался втянут в… соперничество. Я считал его… академическим. Всегда полагал, что конкуренция стимулирует рост, что амбициозным людям необходим стимул для развития… — он сделал паузу, пристально глядя на Уилла. — Но соперничество оказалось не таким благородным, как я предполагал. Погибли двое мужчин, и мне посоветовали покинуть страну, пока не стало слишком поздно. Так я и сделал. Не без последствий, но выжил. Уилл широко распахнул глаза. У него, конечно, были свои фантазии о высшем академическом обществе, о том, каково быть среди амбициозных, высокомерных снобов, которым нечем заняться, кроме как тратить деньги и обмениваться циничными шутками, но даже его самые смелые воображения о борьбе за власть и соперничестве не были столь жестокими. — Если бы я знал об этом при нашей первой встрече, я бы, пожалуй, питал к вам больше уважения. — Вас восхищает моя живучесть, Уилл? Или вы просто не заметили моих шрамов? Уилл посмотрел профессору в глаза, представляя, что в них скрывается страх. Гнев. — Я просто нахожу это интересным. — А раньше я вам не казался интересным? Уилл осушил свой бокал, и профессор, не отрываясь от него, наполнил оба бокала. — Полагаю, я не знал, на что вы способны. — И теперь вы думаете, что знаете? Уилл не ответил. Они продолжили трапезу, и он допил второй бокал вина. — Почему вы уехали из Луизианы? — спросил профессор, когда Уилл почти забыл, что пообещал ответить на этот вопрос. Он мог бы отделаться полуправдой, просто сказав, что у него возникли проблемы с религиозными фанатиками в его родном городе. Пусть профессор воображает, будто Уилл что-то натворил, разгневал прихожан или провёл неудачный спиритический сеанс. В конце концов, профессор Лектер не мог заставить его сказать то, чего он не хотел. Но было что-то в его присутствии, что-то в ощущении кипящей крови, помутнении разума, лёгкой пульсирующей боли, позволяющей при этом мыслить ясно, и в рушащейся защите, которую он так тщательно выстраивал… Захотелось избавиться от этого бремени. Хотелось передать его профессору, чтобы разделить эту ношу с тем, кто ещё не осудил его. — У меня есть талант, — произнёс он тихо, почти шёпотом, словно опасаясь, что кто-то может подслушать. — Однажды я упомянул, что способен составлять психологические портреты убийц. Но я не просто составляю их портреты. Я становлюсь ими. Я проникаю в их сознание. Насколько я понимаю, это комбинация обострённой эмпатии и некоторых нарушений в работе мозга. — В их сознание? — лицо профессора озарилось неподдельным любопытством. — Я вижу себя на их месте. Занимаю то пространство, которое занимали они. Совершаю их действия. Понимаю их мотивы. Дважды я так делал. — И именно поэтому вам пришлось уехать? Уилл украдкой огляделся, словно кто-то мог проследить за ним из Луизианы и оказаться здесь, в столовой его профессора. — Когда мне было семнадцать, умерла жена пастора. Он утверждал, что группа сатанистов ворвалась в дом священника, пока он служил мессу, и убила её. Некоторые детали были расплывчатыми, но большая часть города была готова поверить в эту версию, поэтому после непродолжительного допроса в полиции его отпустили домой. Во время поминок я пробрался в их спальню. Там всё было нетронуто. И мне стало ясно, что произошло на самом деле. — О? — Была и вторая жертва. Одну оставили умирать на полу, другую — унесли. В неё выстрелили в кровати, в него — когда он пытался спрятаться у шкафа. На внутренней стороне ящика комода, где его жена хранила пижамы, обнаружились кровавые отпечатки пальцев. Её одели уже после смерти, чтобы создать видимость, будто она заснула. — Значит, у неё был любовник, — заключил профессор. — Муж застал их, застрелил её, пока она лежала в постели, а затем и его, когда тот попытался спрятаться? Уилл энергично кивнул, подбадриваемый интересом профессора. — Её одели после смерти, чтобы создать видимость, будто её застрелили, пока она спала. Тело оттащили туда, где он её якобы нашёл. А тело любовника истекало кровью на полу, прежде чем он расчленил его, упаковал в мешок или брезент и избавился от него. — И вы были правы? — В каждой мельчайшей детали, — Уилл не смог сдержать довольную усмешку. — На её ночной рубашке не было следов от пули. В багажнике его машины обнаружили следы крови. Экспертиза подтвердила, что два выстрела были произведены в разных частях комнаты. В итоге он признался. Тело любовника так и не нашли. — И это вынудило вас уехать? Уилл издал тихий смешок. — Распускали слухи, что я заключил сделку с дьяволом, чтобы подставить пастора. Говорили, что мне даровано сверхъестественное прозрение, или что я колдовством заставил копов поверить в мою версию. Пара поколений инцеста и полное непринятие науки сотворили с городом страшное. Если уж их пастор был способен лгать, то во что им ещё оставалось верить? В итоге они нашли во мне козла отпущения. Не помогло и то, что я был одиночкой, что я отдалился от них после ухода моей матери. И уж точно не добавило очков то, что я был геем. Довольно скоро стало очевидно, что мне здесь больше не рады, поэтому я подал заявления на всевозможные гранты и стипендии, и вот я здесь. В обители рациональности, где люди предпочитают факты пропаганде сатанинской паники восьмидесятых. — Это было в первый раз, когда вы использовали свой… талант? — Хм-м? — Когда вы использовали свой дар. — Во второй, — глаза Уилла хитро блеснули. — Но я никогда не обещал рассказывать вам о первом.