Indelible Scars

«Я никогда не ощущал себя настолько собой, как в его присутствии».

— Уилл Грэм, 3-й сезон, 3-я серия, Сэкондо [29:17]

— Всё ли в порядке, Уилл? — участливо спросил Ганнибал. Уилл отнял руки от лица, промаргиваясь. Глаза слезились от растирания, и ему потребовалось время, чтобы сфокусировать взгляд и увидеть профессора. Тень, словно обволакивающая лицо Лектера, рассеялась под его изучающим взглядом. Бесстрастно приподняв бровь, Уилл тихо ответил: — Да, сэр. Просто, кажется, кофе сегодня был декафом. Эта сессия выматывает. — Уинстон, его верный пёс, дважды ткнулся носом в его ногу, но Уилл неловко отмахнулся от него. — Проверка на прочность, — профессор чуть самодовольно улыбнулся. — Должно быть, вы в восторге. — В восторге, — эхом повторил Уилл, закатив глаза. Это движение тут же вызвало новую волну тошноты. Возможно, у него начинается мигрень, или что-то ещё. Лет через десять, когда у него будет нормальная страховка, он, может быть, сможет обследоваться. — Поскольку мы приближаемся к середине семестра… — профессор Лектер нарочито громко, как показалось Уиллу, зашелестел стопкой бумаг. — Вы определились с темой для курсовой работы? Уилл тихо вздохнул и откинулся на спинку дивана, отвернувшись к окну. Деревья стояли обнажёнными, их силуэты чётко и резко выделялись на фоне неонового зарева заката. — Я пытаюсь выбрать. — Слишком много идей? Или, напротив, их недостаток? Уилл протянул профессору свой блокнот, почти пустой, за исключением набросков тем. Никаких серьёзных записей, никаких признаков заинтересованности в предмете, хотя профессор уже прекрасно знал, что это не так. Лектер быстро пролистал страницы, несколько раз возвращаясь назад. Затем взял со стола авторучку и подчеркнул одну из заметок. — «Эротизм в католических изображениях мучеников-мужчин», — прочитал он с явным удовольствием. Далее последовала цитата из тезисов, набросанных Уиллом: — «Святые должны быть смиренными и покорными в смерти… отсюда их вид покорности и кротости. Караваджо, Мантенья… Святой Себастьян, Святой Андрей…» Уилл не мог поднять взгляд. Ему никогда ещё не было так стыдно за свои бредовые полуночные мысли. — Это всего лишь одна из идей… — На мой взгляд, весьма захватывающая. Безусловно, существует немало работ, посвящённых Святому Себастьяну, чувственному образу на грани божественной боли и наслаждения. Но мне было бы чрезвычайно интересно посмотреть, какое направление вы выберете, как разовьёте эту концепцию. Профессор вернул блокнот, и Уилл положил его на колени. — Вы считаете, мне стоит остановиться на этой теме? Профессор Лектер одарил его тёплой улыбкой, от которой Уиллу стало почти не по себе. — Мне было бы крайне интересно прочесть такую работу. Уинстон снова ткнулся носом в ногу Уилла, но тот не обратил на него внимания. Он тут же оставил прерванное чтение и погрузился в обдумывание тезисов. Он лихорадочно записывал картины, вспомнившиеся с лекций, имена художников. — Насколько широко я могу толковать термин «эротический»? — Уилл усмехнулся, застыв с ручкой над страницей. — Что вы имеете в виду? — Ну… к примеру, образ связанного мученика. Сегодня это может иметь определённый подтекст, но не искажает ли это первоначальный замысел художника? — Эротизм всегда был понятием субъективным. Что, по-вашему, делает большинство изображений Святого Себастьяна эротичными? Уилл задумался. — Раскрытость тела. Его уязвимость. Часто — выражение лица… спокойное, почти умиротворённое. Озарённое экстазом служения Богу. Профессор усмехнулся, и Уилл почувствовал мимолётную радость, увидев такую почти детскую реакцию на лице Лектера. — Интерпретируйте так, как вам будет угодно, — наконец произнёс профессор, кивнув на блокнот Уилла. — Бо́льшая часть академических исследований строится на предположениях и сборе доказательств, достаточных для их подкрепления. Если вам что-то кажется эротичным, обоснуйте это. Докажите это сначала себе, — он медленно моргнул, — а затем и мне. Уилл открыл было рот, чтобы остроумно ответить, но его прервал резкий стук костяшек пальцев по дверному косяку. Смутившись, он замолчал, внезапно осознав неуместность их разговора. В комнату вошла женщина, изящная, словно остро отточенный нож. Невысокая, но с невероятно вытянутым силуэтом, вьющимися светлыми волосами, уложенными в причёску с винтажной элегантностью. Она взглянула на Уилла с лёгким удивлением, затем на его собаку — с едва скрываемым отвращением, прежде чем повернуться к профессору. Стараясь не показаться навязчивым, Уилл отвёл взгляд и сделал вид, что снова и снова перечитывает свои записи. Они начали обсуждать что-то совершенно банальное: сроки подачи заявок на какую-то программу, но Уилл чувствовал, как взгляд женщины нет-нет да и останавливался на нём. — Беделия, позвольте представить вам Уилла Грэма, — произнёс профессор с непривычно тёплой улыбкой. Уилл, не говоря ни слова, перевёл взгляд на Лектера. — Уилл, это доктор Беделия дю Морье, заведующая кафедрой психологии. Она протянула руку, и Уилл неловко поднялся, чтобы её пожать. Её взгляд из-под полуприкрытых век был пронзительным. Она притягивала, словно сирена, и одновременно отталкивала. — Ганнибал упоминал о вас, — констатировала она. В её голосе звучала интрига. Уилл опустился обратно на диван, едва успев удержать сумку и блокнот от падения на пол. Профессор говорил о нём? В его груди, прямо под бешено колотящимся сердцем, разверзлась бездна тоски и любопытства. — Взаимно, — ответил он, и профессор, казалось, остался доволен его учтивостью. Словно Уилл — хорошо выдрессированная собака. Его хорошо выдрессированная собака. Приручённая, ухоженная и наглаженная. От этой мысли Уилла бросило в жар. В тот вечер, между встречей с профессором и возвращением домой, он распечатал несколько копий картин, необходимых для исследования. Изображения вышли размытыми и монохромными из-за плохого принтера и маленького размера файлов, но для начала сойдёт. Он просматривал их в автобусе, заворожённо разглядывая мускулистые тела и устремлённые ввысь взгляды умирающих святых. Они воспевали своего Бога в момент смерти и даже упивались этой мыслью — умереть от Его руки.

***

Уилл понимал, что их дружба с профессором давно перешагнула некую границу, хоть оговорённую и негласно. Возможно, это произошло в ту дождливую ночь, даже если его решимость оставаться в рамках профессиональных отношений угасла намного раньше. Он осознавал это, поскольку был слишком умён, чтобы обманывать себя. Знал, почему не мог быть до конца честным с Аланой. Знал, почему вторжение доктора дю Морье вызвало в нём такой испуг. Однако профессор не давал ни малейшего намёка на желание сблизиться, и это было единственным утешением для Уилла. Как ни странно, они даже не прикасались друг к другу, не говоря уже о поцелуях или — боже упаси — чём-то большем. Не то чтобы Уилл рассчитывал на такое внимание — он не считал себя достаточно привлекательным. Поэтому, пока он мог держать в узде собственные похотливые порывы и профессор довольствовался ролью лишь чрезмерно заботливого наставника, Уилл находил в этом достаточное удовлетворение. Однажды в субботний вечер Уилл отправился к профессору на ужин. С момента своего первого визита он бывал в его доме, по крайней мере, раз в неделю, чередуя пятницы и субботы, в зависимости от планов профессора. Уилл не мог понять, льстило ли ему, что их отношения держатся в секрете, или же это было унизительно. Прежде чем постучать, Уилл убедился, что его рубашка ровно заправлена в брюки. Ему по-прежнему казалось неприличным приходить с пустыми руками, но он никак не мог придумать, какой подарок был бы уместен и не выглядел бы жалко. Он решил изучить мир вина, чтобы по достижении двадцати одного года преподнести профессору бутылку чего-нибудь изысканного. И, увидев этикетку, профессор будет приятно удивлён и раз и навсегда убедится, что Уилл может похвастаться не только интеллектом, сравнимым с его собственным. Профессор, как и каждую неделю, радушно впустил его. Уинстон, казалось, по-прежнему боялся покидать прихожую. Обычно он чувствовал себя уверенно в незнакомых местах, а здесь же бывал уже столько раз, что Уилл ожидал, что пёс давно привык, но Уинстон лишь беспокойно пыхтел и расхаживал взад-вперёд между прихожей и коридором. Впрочем, Уилл не слишком беспокоился. Он верил, что профессор сможет оказать ему помощь, если у него случится припадок, ведь, в конце концов, он был хирургом… Разве он говорил именно так? Когда профессор работал хирургом? Получал медицинское образование в Италии? До того, как начал там преподавать? Он слишком молод, чтобы иметь две учёные степени, но, с другой стороны, он, кажется, невероятно богат. Возможно, он рано поступил в колледж, или, возможно, Уилл что-то не так понял… — Я бы хотел предложить вам сегодня кое-что необычное, Уилл, — с воодушевлением произнёс профессор. Уилл на мгновение растерялся, но быстро сориентировался. — Необычное? И что же? — Вы как-то упомянули о своей неискушённости во вкусах, — они направились в сторону кухни, где, судя по всему, профессор проводил большую часть времени, когда не был занят преподаванием. — Поэтому я подумал, что мы могли бы попытаться это исправить сегодня. Вы хороший ученик, когда захотите им быть. Уилл тихо усмехнулся. — И как же вы собираетесь меня обучать, доктор Лектер? — Практика в распознавании ингредиентов. Подобно тому, как картину изучают через анализ каждого цвета и формы, нужно знакомиться с ингредиентами, чтобы понимать, насколько искусно приготовлено блюдо. — Вкратце, подумал Уилл, то же самое можно сказать и о месте преступления. Профессор указал ему на его привычное место за столом. Через открытую дверь Уилл увидел маленькие тарелки с готовыми блюдами, стоящие на гладкой столешнице. Ему стало немного не по себе от мысли, что профессор потратил столько времени на подготовку к их совместному ужину. Но в этом было что-то правильное. Он выжидающе смотрел на профессора, ожидая дальнейших инструкций. — Я хочу, чтобы вы закрыли глаза. Когда вы откусите, проанализируйте каждый компонент, и расскажите мне, что вы почувствовали. Что вы попробовали. Таким образом я надеюсь не только развить ваш вкус, но и расширить своё понимание вашего мышления. Уилл чувствовал себя препарированным животным, безмолвно ожидающим вскрытия, пока сидел один в столовой, послушно закрыв глаза и прислушиваясь лишь к мерному стуку ботинок профессора. Вот он снова приближается. Тихий шелест керамики по дереву, когда профессор ставит первую тарелку. Пронзительное звяканье столового серебра. Уилл слегка приоткрыл губы. Кусочек, который профессор положил ему в рот, был мягким, почти маслянистым. Это, безусловно, был фрукт, но Уиллу потребовалось время, чтобы его идентифицировать. Он тщательно пережёвывал, на мгновение задерживая мякоть на языке, прежде чем проглотить. — Он… терпкий. Что-то цитрусовое… сливочное, но не банан… и не совсем дыня. Скорее, очень спелый абрикос. Или, может быть, папайя? Профессор одобрительно хмыкнул, словно Уилл сказал нечто выдающееся. — Это была хурма, — объявил он, и Уилл открыл глаза. Взгляд профессора теперь казался особенно пристальным. — Этот сорт родом из Китая. Следующий кусочек был явно другим фруктом. Со множеством мелких косточек, но не таких, как в гранате. По консистенции напоминал мякоть помидора. — Косточки, — нескладно произнёс Уилл, чувствуя, как крошечные мешочки сока лопаются, а мелкие косточки хрустят у него на зубах. — Вкус… как у ананасовой конфеты. Кисло-сладкий, — он сглотнул. — И послевкусие… ванильное, что ли? Что это? — Маракуйя, — усмехнулся профессор, и Уилл открыл глаза. На тарелке лежала маленькая лужица зеленовато-желтых семян, похожих на головастиков. — И всё это вместе может быть настолько многогранным? — усмехнулся Уилл. — В природе мало простого, Уилл. Особенно если рассматривать её таким сложным разумом, как ваш. От следующего кусочка к лицу Уилла потянулись едва заметные струйки пара. — Рис, — легко констатировал он. Профессор неодобрительно цокнул языком. — Не ожидал от вас такой тривиальности, мистер Грэм. Уилл усмехнулся. Ему в рот отправили ещё одну ложку риса и дали вкусу время раскрыться. Он прислушивался к ровному дыханию профессора, ощущал его явственное тепло, находящееся всего в футе, а также прожигающий взгляд янтарных глаз, который, казалось, касался кожи. Где-то в глубине горла, пока он размышлял, ощущался цветочный оттенок. Пряный, но не острый. Как измельчённые осенние листья, дым и… — Позвольте мне услышать ход ваших мыслей, — прошептал профессор. — Цветочный аромат… Земляной, дымный, пряный. Нежный. Я… я ощущаю его, а потом он исчезает, словно мираж… Он… эфемерный. — Шафран. Следующий кусочек отдавал едва уловимой солёностью. Уилл узнал эту текстуру на своём языке — такую же, как у икры, которую он находил в выпотрошенной рыбе. — Икринки, — усмехнулся Уилл. Каждая икринка лопалась, как апельсиновая цедра. — Солёные, в основном, но… более нежные. Вкус богаче, чем у икры лосося. — Икра. — Я люблю рыбу, — усмехнулся Уилл, открывая глаза. — Почему она такая на вкус? — В икре лосося меньше жира, — пояснил профессор и снова исчез в кухне. Уилл откинулся на спинку стула и закрыл глаза. — Жир в белужьей икре придаёт ей особую насыщенность. Уилл проглотил следующий кусочек. Это было мясо, но не такое волокнистое, как стейк. На вкус оно… — Кровянистое, как… запёкшаяся кровь, — тихо произнёс Уилл. — Железо, кровь и всё… Это… почти как оленина? — он сглотнул, и кусок мяса тяжёлым комом опустился в желудок. — Печень. — Оставляет горькое послевкусие, — Уилл провёл языком по дёснам. — Полагаю, финальное блюдо вам понравится гораздо больше, — усмехнулся профессор, и его голос затих, когда он вернулся в кухню. — Хотя, возможно, у вас ещё появится вкус к печени. Уилл не мог представить, как можно получить удовольствие от этого отталкивающего кровавого куска плоти, но лишь кивнул и закрыл глаза. На этот раз к его губам поднесли выпечку. Она нежно затрещала, словно угасающий костёр, стоило вонзить в неё зубы. Он почувствовал, как рука профессора прижимается к его рту, собирая крошки, и ему пришлось призвать на помощь всю свою выдержку, чтобы не наклониться и не уткнуться лицом в ладонь мужчины. — Сладко, — он откашлялся, вдохнув сахарную пудру, — невероятно сладко. Слоёное тесто, так что чувствуется… большое количество масла. Миндаль в центре? Немного… миндальной начинки. Хрустящая, рассыпчатая… — он слизнул сахарную пудру с верхней губы. — «Sfogliatella», — произнёс профессор на итальянском. Уиллу понравился мягкий акцент в его голосе. Он открыл глаза. Перед ним лежало лакомство, напоминающее морскую раковину с оборками, состоящее из тончайших слоёв хрустящего теста и миндальной пасты, выглядывающей с одного конца, словно краб-отшельник. — Моего выступления было достаточно? — поддразнил Уилл, намереваясь рассмешить профессора, но какая-то жалкая часть его, которую он обычно прятал глубоко внутри, жаждала услышать искреннее «да». — Ваша первая реакция на рис с шафраном оставила желать лучшего, — упрекнул профессор. — Надеюсь, это последний раз, когда мне приходится добиваться от вас удовлетворительного ответа. — Вам нравится совать нос в чужие дела, — слегка усмехнулся Уилл, но в этих словах была доля правды. Профессор вывернул бы его мозг наизнанку, как апельсин, лишь бы понаблюдать за ходом мыслей Уилла. Теперь они приступили к настоящему ужину: на столе красовались мясные нарезки, сопровождаемые деликатесами для дегустации, изысканные сыры, хрустящие крекеры и несколько видов вяленого мяса. Профессор терпеливо объяснял тонкости каждого продукта, а Уилл старался впитать каждую деталь, словно готовясь к ещё одному экзамену с завязанными глазами, где ему придётся доказывать свою способность к обучению. Он делал для себя короткие заметки: какой сыр отдаёт ореховыми нотками, от каких оливок во рту появляется вяжущая сухость из-за танинов и в чём заключаются различия в текстуре каждого крекера. Закончив с дегустацией, Уилл расположился на диване в одной из многочисленных гостиных профессора, держа в руках томик «Илиады». Это был довольно современный перевод, где смысл и ритм ставились превыше рифмы. Профессор, в свою очередь, играл на пианино — ещё один талант в его обширном арсенале, о котором Уиллу прежде не было известно. Музыка была прекрасна, и Уилл с сожалением осознавал, что не знает классические произведения наизусть, чтобы невзначай бросить знающий комментарий о каждой сонате, исполненной профессором. Он нечасто испытывал чувство неполноценности, и это его раздражало. Он невольно отвлекался, сначала лишь на мгновение, а затем на целые минуты, наблюдая за профессором и его руками. Казалось, что они едва касаются клавиш из слоновой кости. В этих движениях не было ни силы, ни напряжения. Его лицо было спокойным, глаза почти закрыты. Уилл отложил книгу и медленно направился к пианино. Он заметил, как в складке между бровей профессора появилась едва заметная тень, прежде чем разгладиться. Безмолвное признание. Профессор продолжал играть, а Уилл открыто смотрел на него. Уиллу потребовались невероятные усилия, чтобы сдержаться и не коснуться профессора. Ему хотелось протянуть руку, провести кончиками пальцев по загорелой коже, ощутить прикосновение, которого он был так жестоко лишён во время ужина. В висках начала пульсировать кровь, ритмично, учащённо, нарастая, пока почти не заглушила звуки фортепиано.

***

Уилл отчаянно боролся со сном, хотя его тело истошно молило о пощаде. Взгляд его блуждал по унылой решётке металлической кровати, застывшей над ним. Если он опустит глаза, то увидит кошмар: его грудь и ноги пропитаны кровью, что сочится и мерцает сквозь влажную от пота ткань. Колотые раны зияли, ужасные провалы между сухожилиями и костями, сквозь которые он мог разглядеть пульсирующие, отвратительно знакомые органы. Те самые органы, которые он ел вместе с профессором. Он судорожно прижал кулаки ко рту, впиваясь зубами в кожу и кость, пытаясь заглушить сухие, отчаянные рыдания. — Это нереально, — твердил он себе, пока эхо прозвучавших слов не заглушило даже его собственное дыхание, собственный пульс. Кончики пальцев ощупывали одну из ран на боку. Горячая кровь волной приливала к коже, заполняя каждый отпечаток, когда он погружал пальцы глубже. Боли нет, лишь давящая тяжесть в голове усиливалась, словно всё вокруг подпитывало вездесущую мигрень, что поселилась в его мозгу, как зловещий паразит. Каждый мерцающий луч флуоресцентного света, каждый резкий шёпот, каждый поток тёплого воздуха от близлежащего радиатора — всё это терзало его. Кровь брызнула из ран, когда Уилл резко сел, едва не стукнувшись лбом о верхнюю койку. Уинстон вздрогнул и спрыгнул с облюбованного места у его ног, чтобы проследовать вдоль рамы кровати, тихо фыркая. Уилл свесил ноги, вытащил из-под кровати пластиковую коробку со своими вещами и, из последних сил, выудил оттуда джинсы, чтобы натянуть их поверх трусов. Ему едва хватило воли, чтобы сунуть ноги в ботинки, прежде чем он поднялся с кровати, а Уинстон последовал за ним, как верный страж. Комната тонула в полумраке и синеватом свете, и Уилл несколько секунд спотыкался о углы и кровати, пока наконец не нащупал дверь. В автобусе его терзала боль. Глаза были закрыты, чтобы избежать гнетущего света уличных фонарей и автомобильных фар. Дыхание было поверхностным, каждый вдох — болезненным; казалось, рёбра прорываются сквозь раны. Дрожащей рукой он нащупал через ткань хрупкую сухую кость. Прижимая руку к кровоточащему животу, подгоняемый лающим Уинстоном Уилл брёл по незнакомым тускло освещённым улицам. От остановки до дома было рукой подать, он чувствовал это так же отчётливо, как и всё остальное — мучительную смесь реальности и галлюцинаций. Он отчаянно заколотил в дверь, прижимая руку к боку, словно это могло остановить поток крови, неудержимо сочившийся между пальцами. Уинстон тыкался носом ему в ноги. Уилл машинально оттолкнул его, а потом на автомате погладил собаку по голове, а другой — всё сильнее барабанил в дверь. Наконец, в холле вспыхнул свет, пробиваясь сквозь мутное, покрытое разводами стекло входной двери. С лязгом и щелчками разной громкости открылись несколько замков, и дверь распахнулась. Уилл стоял в молчании, дрожа от каждого вдоха, его тело покрылось липкой испариной. — Уилл, — произнёс профессор тихим голосом, в котором не было и тени удивления. Он молча посторонился. — Я не знаю, что реально, — прохрипел Уилл между прерывистыми вздохами. Он жадно ловил реакцию профессора, пытаясь понять, заметил ли тот кровавые пятна, превратившие почти всю белую хлопковую рубашку в багровое месиво. Красное, но в тусклом свете казавшееся чёрным. Под дрожащими пальцами ткань была отвратительно влажной. Профессор медленно скользнул взглядом по напряжённому телу Уилла. — Скажите мне, что реально, — взмолился Уилл. Профессор подошёл ближе. — Что вы видите? — прошептал он, понизив голос, словно чувствовал, насколько сильно каждый звук терзает нервы Уилла. — Кровь, — умоляюще прошептал он. — Раны. Они кровоточат. Профессор посмотрел на его футболку, затем поднял взгляд на его лицо. — Вы хотите, чтобы я их перевязал? — Они настоящие? — выдохнул Уилл. — Пожалуйста, не лгите мне. — Вы доверяете мне, Уилл. — Да, — в бреду кивнул он. Его кожа была липкой от пота, желудок скручивался в тугой узел. — Да, я… они настоящие. Профессор бережно опустил Уилла в кресло, и почти вся тяжесть его обмякшего тела пришлась на руку профессора, когда тот следом уселся на этот предмет хоть и ненужной, но дорогой мебели. Затем он начал перевязывать каждую рану, тщательно обрабатывая антисептиком, прежде чем наложить повязки с невероятной заботой и точностью хирурга. Уинстон, свернувшись калачиком в холле, положил мордочку на лапы и внимательно наблюдал за происходящим. Голова Уилла склонилась на грудь, и он то и дело терял сознание, поддаваясь боли и кровопотере. — Откуда эти раны? — тихо спросил профессор. Уилл с трудом сглотнул слюну, пытаясь пошевелить пересохшими губами. — Стрелы. — Стрелы? Кто в вас стрелял, Уилл? — Они сделали это. Профессор кивнул и продолжил: — Знаете, я как раз размышлял над вопросом, который вы задали мне на прошлой неделе. О субъективности эротизма, — Уилл попытался ответить, но из горла вырвался лишь невнятный стон. — Я думал о Святом Себастьяне и о вашем анализе того, что делает его образ таким бесспорно, но в то же время утончённо чувственным. В пронзании есть некая присущая ему сексуальность, не так ли? Ещё один стон сорвался с губ Уилла, сопровождаемый дрожью. — Уязвимость, как вы и сказали. Закончив перевязку, профессор со вздохом выпрямился. Его рука на мгновение задержалась на плече Уилла, ободряюще сжав его, прежде чем он на несколько минут удалился, а затем вернулся со стаканом чего-то сладкого. Лёд деликатно позвякивал о хрусталь. От него пахло мылом, и Уилл впервые осознал, что профессор, должно быть, принял душ прямо перед его приходом. Каждый сантиметр его кожи излучал тепло, а обычно идеально уложенные волосы были влажными и немного растрёпанными. На нём был атласный халат и пижамные штаны. Он поднёс стакан к губам Уилла, наклоняя его, пока тот не сделал первый глоток сока. Затем ещё один, и ещё один, прежде чем Уилл слабо отмахнулся от руки профессора, чтобы набрать в лёгкие воздух. В доме царила тишина. Разум немного прояснился. Острые уколы боли притупились. — Спасибо, — прошептал Уилл, и его голос болезненно царапал горло. Должно быть, Уилл задремал, или почти заснул, потому что он очнулся неловко скрючившимся на диване и укрытым мягким кашемировым пледом, который всё ещё сохранял тепло его тела. В соседней комнате кто-то двигался. В опере тоже звучали голоса. От попытки сесть всё тело пронзила боль. Он замер, положив руки на ноги, и машинально нащупал повязку на бедре, пытаясь восстановить в памяти события прошлой ночи. Перед глазами мелькали лишь обрывочные картины: чёрная кровь, блестящая в голубом лунном свете, тепло рук профессора, всепоглощающее, тошнотворное изнеможение от трёх бессонных дней, накладывающихся друг на друга и словно ввинчивающихся в его череп. Убедившись, что не потеряет сознание, Уилл поднялся, всё ещё одетый в футболку и джинсы, в которых был прошлой ночью, и направился на поиски профессора. Тот оказался на кухне. Естественно. В воздухе витал аппетитный аромат жареных яиц и острых охотничьих колбасок. Уилл едва узнал запах свежесваренного кофе, отвыкнув от него за время, проведённое в университете, с её мерзким, горелым пойлом. Профессор был одет как на показ, но на талии красовался фартук, защищающий дорогую ткань от брызг масла. — Доброе утро, Уилл, — произнёс профессор слишком бодро для столь раннего часа. Они просто смотрели друг на друга, и Уилл утомлённым, мрачным взглядом впивался в улыбающиеся глаза профессора. Он не решался переступить порог. — Можете войти. Болезненная пустота в животе заставила его сделать шаг вперёд. За последнее время он достаточно часто оказывался в неловких ситуациях, и лишь стоический фасад безразличия мог защитить его от нежелательного внимания. Он молча подошёл к отдельно стоящему стальному столу и взял кружку чёрного кофе. Почти обжигающий напиток приятно согрел, успокаивая дрожь после мучительной ночи. — Не хотите ли обсудить вчерашнее? — спросил профессор, выкладывая обжаренные сосиски на блестящую деревянную разделочную доску и с невероятной скоростью нарезая их на ровные кусочки. Уилл сделал ещё один глоток кофе. — Нет. Вся та игривая болтовня, которой они обменивались по вечерам, сошла на нет, оставив после себя лишь краткие, безразличные ответы, присущие их первым разговорам. Профессор продолжал готовить, не прерываясь ни на секунду, нарезал ярко-красные помидоры на кусочки и раскладывал яичницу-болтунью и варёный шпинат по двум тарелкам. Он добавил колбаски и посыпал оба блюда молотым перцем и розовой солью, прежде чем отнести их на стол. Уилл издал довольное мычание, попробовав первый кусочек яичницы. Яйца были воздушными, колбаса идеально приправлена, а помидоры — невероятно спелыми для середины осени. — Полагаю, вы сами приготовили колбасу, — пробормотал Уилл с набитым ртом. — А вы меня хорошо знаете, — они продолжили есть в тишине. Когда первый порыв голода был утолён, Уилл замедлил темп, позволив себе на мгновение отвлечься и осмотреть дом профессора при свете дня. И как только он собрался отпустить какую-нибудь почти оскорбительную ремарку по поводу дизайнерских способностей профессора, его телефон зазвонил. На мгновение Уилл почувствовал укол ревности оттого, что кто-то осмелился прервать их завтрак. А затем его накрыла более продолжительная волна унижения от осознания, что он вообще мог подумать о чём-то подобном. Профессор не ответил на звонок, что немного успокоило Уилла. Примерно через минуту, в течение которой они молча ели, телефон зазвонил во второй раз, затем в третий, после чего перешёл в вибрирующий режим входящего звонка. Профессор взглянул на экран, вздохнул и бросил извиняющийся взгляд на Уилла, прежде чем отвернуться и поднести телефон к уху. — Всё в порядке, Беделия? — спросил он, слегка повернувшись так, что в профиль его лицо было освещено лишь холодным утренним светом, создававшим некий нимб вокруг его черт — выступающей надбровной дуги и прямого носа. Уилл слышал приглушённый металлический голос доктора Дю Морье, но слова её были неразличимы. Он откусил ещё один кусочек яичницы и наблюдал за реакцией профессора. Тот казался обеспокоенным, но лишь слегка. Произнеся несколько коротких ответов, профессор повесил трубку и снова обратил своё внимание на Уилла. — Занятия на сегодня отменены, — бесстрастно объявил он. Уилл совсем забыл, что сегодня будний день. Каждое мгновение, проведённое в доме профессора, казалось ему сном. — Неожиданный отпуск? — скучающим тоном пошутил Уилл, понимая, что профессор не в настроении для подобных шуток в столь ранний час. — В кампусе проводится расследование. Ничего особенного, я уверен. Скорее всего, это ложная тревога, вызванная студентом, надеявшимся избежать экзамена. Уилл допил свой кофе, закончил трапезу и взял вторую чашку. Теперь, когда ему не нужно было торопиться домой, он позволил себе расслабиться в присутствии профессора. Тихие шаги Уинстона в холле и монотонная опера составляли им компанию, в то время как Уилл не испытывал ни малейшего желания говорить. Профессор достал из потайного кармана пиджака небольшой блокнот и безупречным почерком набросал короткую записку, прежде чем вырвать листок из переплёта. Он протянул его Уиллу. Десять цифр, написанных с безукоризненной разборчивостью. — В следующий раз, когда я вам понадоблюсь, я бы предпочёл, чтобы вы не бродили по улицам Балтимора, истекая кровью, — неодобрительно произнёс он. По дороге домой Уилл нервно теребил уголок сложенной записки. Воздух был прохладным и свежим и легко наполнял его лёгкие. Возможно, ему следовало спросить, как ухаживать за ранами или как перевязать их вечером, но в конечном итоге решил, что мог бы просто позвонить профессору прямо сейчас, и эта мысль успокаивала его. Он направился к автобусной остановке, а затем домой, попутная выдыхая облачка пара под тихие поскуливания Уинстона. Кровать была не застелена, но вещи лежали в целости и сохранности. С его стороны было глупо оставлять телефон и кошелёк без присмотра, особенно в общей комнате. Эта мысль опрометчиво обошла его стороной, когда он прошлой ночью спешил к профессору. Всё, на чём Уилл мог сосредоточиться в своём смятённом сознании, — это безопасность дома профессора. Там он будет в безопасности. Он был уверен в этом. Уилл подключил телефон к розетке и стал ждать, пока тот зарядится и включится. Уинстон смотрел на него, казалось, довольный тем, что сегодня состояние его хозяина гораздо лучше. Бедняга. Должно быть, он сильно испугался прошлой ночью. Или, наоборот, был в восторге от приключения. Уинстон долгое время был бродягой, так что некому было его баловать. Телефон несколько раз завибрировал в быстрой последовательности, как только включился. Несколько сообщений, все от Аланы, хотя Уилл и не ожидал получить сообщения от кого-либо ещё. Алана: чувак, они нашли тело в одном из корпусов Алана: я уже была в библиотеке, когда закрыли кампус Алана: мне так любопытно Алана: я знаю, что ты уже не спишь Алана: ??? Алана: если ты помер, я точно не приду на твои похороны Уилл: Я жив. К сожалению Через секунду после отправки сообщения телефон разразился трелью звонка. Уилл вздохнул, прислонился к шаткому металлическому изголовью кровати, врезавшемуся ему в спину, и ответил на звонок. — Тело? — спросил он, изображая высшую степень недоверия. — Ага, такая вот движуха. Кино и немцы, как говорится. Здание искусств обмотали лентой, будто там Кинг-Конга поймали. Говорят, уборщик нашёл. — Самоубийство? — Не, ну ты чего, Шерлок? Убийство, вестимо. Это слово не должно было его задеть. — Убийство, — эхом повторил он. — И что думаешь там случилось, а? — Да фиг знает, может, парень мстил бывшей? Или сталкер какой, мало ли психов в универе. Схватил, утащил, делов-то… Ну, и тушку надо было где-то припрятать, так что кампус — самое то, вроде как. — Что-то мне кажется, всё сложнее, чем ты думаешь. Я вообще-то последним из здания искусств ушёл, ну, почти, до того как его закрыли, — выпалил Уилл, пропуская деликатную подробность о профессоре. — Если уборщик нашёл, значит, ночью всё случилось. Странно, что кто-то там забыл… тело. Или просто шлялся. — Универ прислал отписку, мол, ведётся расследование, сообщат, как что узнают. — Ага, держи карман шире, — хмыкнул Уилл, и Алана поддержала его тихим мычанием. — Я вытрясу правду из Лектера, как только он от этих копов отмажется. Собеседница сменила пластинку. В трубке повисла неловкая тишина, пока Алана не прорезала тишину: — Ты, значит, собирался прогулять пару? Забить болт и доспать? Уиллу на секунду захотелось согласиться, но её тон был настолько пропитан сарказмом, что стало понятно: она не поверит. — Я был на улице, — отрезал он. Она театрально вздохнула, и Уилл закатил глаза. — И что же ты там вытворял, герой? — Боролся с преступностью, — сухо процедил он, уходя в привычный защитный режим сарказма и критики. Он не понимал, на кой чёрт вообще вылез из своей раковины. Наверное, Лектер влияет… — Что-то Уинстон разнервничался, — соврал он, потирая переносицу. Пульсация в голове вновь начала нарастать. — Взял его на утреннюю прогулку, телефон оставил. Если б думал, что чего-то пропущу, взял бы его с собой. Алана тихонько рассмеялась. Не глядя в лицо, Уилл не мог понять, поверила она в эту лапшу или нет. Его неловкое сочувствие выдыхалось. — Ну ладно, если что узнаю интересное — маякну. — Ага, жду, — разговор оборвался, и Уилл уставился на скомканную простыню, собравшуюся у ног. В некоторых местах ткань была ещё влажной от пота. Испортил ли он диван Лектера своим потом? А кресло — кровью, чёрт бы её подрал?

***

В тот вечер темнота сгущалась постепенно, словно вязкий кисель. Уилл провёл неожиданно свободный день в библиотеке, пытаясь хоть как-то поработать, несмотря на волнение, царящее в кампусе. От университета не было никаких новостей, ни единого сообщения от Аланы. Он даже подумывал набрать номер профессора, чтобы узнать, не обмолвился ли тот какими-нибудь подробностями, но эта мысль показалась ему неуместной, даже учитывая их довольно своеобразные отношения. Он представлял себе туповатых копов, слоняющихся вокруг здания, больше озабоченных тем, как бы покрасивее обтянуть всё лентой и спрятать руки в карманы, чем самим преступлением. Навязчивая мысль, словно личинка, прогрызала себе путь в сознание Уилла, засев под кожей. «Если я туда пойду, если увижу тело, то пойму, что произошло». Идея была глупой. Ещё глупее, чем его опасное сближение с профессором. Он горел желанием помочь — движимый наивным стремлением быть полезным, оправдать своё существование, найти смысл в гротескном уродстве своего разума, но понимал, что вряд ли сможет предоставить полиции плоды своих извращённых усилий. Уилл знал, что это ничего не даст, что никому не поможет. В лучшем случае он мог лишь испортить место преступления или навлечь на себя подозрения. И всё же его неудержимо тянуло туда. Уилл проскользнул в кампус на рассвете, когда ещё не развеялись сумерки, и пристегнул поводок Уинстона к велосипедной стойке сразу за входными воротами. Достаточно далеко от здания факультета изящных искусств, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Кампус казался более пустынным, чем когда-либо. Все здания, за исключением общежитий, были закрыты. Он прокрался к зданию, обтянутому жёлтой лентой. Путь от входной двери до места преступления стал для Уилла очевиден практически сразу. Все двери, не ведущие вглубь коридора, были заперты. На всякий случай он натянул рукав на руку, опасаясь, что отпечатки пальцев ещё не сняты. Последняя дверь, которую он открыл, вела в лекционный зал, где профессор читал свои три курса, включая курс Уилла. В самом центре атриума, освещённый единственным лучом неземного света, стоял крест Святого Андрея, покрытый, словно красным деревом, пятнами засохшей крови. К счастью, тело уже убрали, и Уилл даже не предполагал, что ему придётся столкнуться с трупом, но его образ отчётливо отпечатался в его сознании. Уилл зажмурил глаза. Его дыхание эхом отражалось от стен пустой аудитории. Он погрузился в глубины своего разума, тянясь вслепую к чему-то, что отчаянно пытался утопить в пучине забвения. Приглушённый мужской голос заставил его вздрогнуть, но, открыв глаза, он увидел другую комнату. Высокие витражные окна пропускали настоящий чернильный свет надвигающейся ночи, предупреждающая лента бесследно исчезла. Деревянный крест выглядел безупречно. Пахло свежими опилками и полиролью. Только что изготовлен. Позади Уилла — позади убийцы — стоял мужчина. Молодой человек. Его лицо было размытым, голос — приглушён кляпом, как будто слушал его через толщу воды. Убийца знал жертву… поверхностно. Между ними не было близости. В его груди пылал огонь, но не из-за жертвы. Он не испытывал никаких чувств, привязывая обмякшие, безжизненные конечности к кресту грубой пеньковой верёвкой. Она жгла его ладони, когда он завязывал узлы и туго затягивал их. Но это лишь разжигало пламя внутри него. Он отступил назад, наблюдая, как кровь, вытекающая из ран, высасывала жизнь из жертвы. Плата за внимание бога, боготворящего смертного, оказалась слишком высокой. Таков мой замысел. Когда Уилл пришёл в себя, он стоял на улице, вдыхая шафрановый аромат осенних сумерек. Он посмотрел на свои руки, ожидая увидеть розовые полосы от верёвки. «Это было ненастоящим», — пытался он успокоить себя, но слова звучали неубедительно. Если бы это была просто галлюцинация, выдумка, сон… Но он знал: это было настоящим. Его руки были чисты, но совесть оставалась запятнанной.

***

— Не думаю, что это был порыв, знаешь? Ненависть там, обида… чушь это всё, — выпалил Уилл, обхватывая руками дымящуюся кружку чёрного кофе — уже вторую за день, между прочим. — Там всё как-то… хитро вывернуто. Продумано. Он как-то проник в здание — это уже о чём-то говорит, какие-то планы строил, что-то затевал… Алана, слизав тонкую полоску пенки с верхней губы, пожала плечами: — Да я вообще не пойму, чего он добивался-то? Шокировать хотел? Или… хм, акцию какую-то протеста устроить? Так зачем тогда прятать труп в таком захолустье? Ну не тупой же, знал, что первый, кто увидит — это уборщик. Тоска смертная, по-моему. — Да это не для толпы, не для паники. Это… для кого-то одного сделано. Алана скептически вскинула бровь: — Для уборщика, что ли? — Вряд ли, — Уилл осторожно отпил кофе, но язык обжёг уже так, что разницы не почувствовал. — Это для того, кто поймёт. Типа… язык живописи, знаешь? Художники издревле шифруют в картинах всякие намёки, детали, понятные только избранным, а современный зритель смотрит и не въезжает. — Ну и кто эти избранные-то? — Не знаю, — признался он. Она была права: убийца прекрасно понимал, что тело увидят только те, кто его найдёт — обслуживающий персонал, первые копы на месте преступления. Никто другой не оценит замысловатую сцену. Если бы он мог рассказать Алане о кресте, о свете, о своём чудовищном «таланте»… возможно, она ему поверила бы. Но пока эта информация не просочится в прессу, ему оставалось лишь гадать. — Если б это был банальный всплеск ярости, то тело б где-нибудь в канаве валялось, или за кустами, или в мусорном баке. А тут — расчёт. Всё сделано… осмысленно, — таков мой замысел. Несколько минут Алана то смотрела в окно, наблюдая за уличной суетой за стеклом кафе, то неспешно потягивала свой мокко. Наконец, она снова взглянула на Уилла. — Ты выглядишь… измученным, — сказала она скорее с укором, чем с сочувствием, но в голосе всё же промелькнула нотка нежности. — Да уж, не поспоришь, — вздохнул он, откинувшись на спинку стула и выпустив кружку из побелевшей от напряжения руки. — Бессонница мучает? — Что-то больше, чем обычно. Выражение её лица смягчилось, и она слегка вздохнула. — Слушай, если хочешь, моя соседка съезжает на следующие выходные, можешь ко мне перекантоваться на пару ночей. У меня потише, чем в твоей коммуналке. — Может быть, — пробормотал он, прекрасно зная, что в итоге откажется от этого предложения. — Ты вообще хоть что-нибудь ешь? — спросила она, и он понял, что она имеет в виду не «есть ли у тебя на что», а «достаточно ли ты заинтересован в том, чтобы не помереть с голоду». Не дожидаясь ответа, она подтолкнула свой нетронутый шоколадный маффин через столик, молча предлагая ему. — Мне что-то совсем кусок в горло не лезет. Но, знаешь, я… доктор Лектер… мы иногда вместе едим. Ну, по-дружески. Он, вообще, готовит просто отпадно, — Уиллу пришлось залпом выпить обжигающий кофе, чтобы остановить словесный поток, пока он не начал нести чушь о том, что профессор был хирургом, преподавателем, и обо всём прочем, что ей, вероятно, не нужно знать. Она сделала ещё один глоток, медленно, сжав губы. Тянула время, обдумывая ответ. В конце концов она выдала на удивление тактичное: — И как, получается контролировать аппетит? Уилл пожал плечами. — Пока проблем не было. Она медленно кивнула. — А припадки у тебя давно были? — Не, давно не случалось, — может, поэтому Уинстон и нервничал уже несколько недель. Когда у Уилла были проблемы в Луизиане, у него за пару месяцев штук двадцать припадков накрывало. Стресс сильно влияет, так сказал его врач. Видимо, стоило готовиться к очередному обострению. — Но Уинстон за мной присматривает, да, мальчик? Уинстон поднял измазанную взбитыми сливками морду, оторвал взгляд от опустевшего стаканчика и уставился на Уилла с непонимающим видом. Удивительно глупое выражение для такой умной собаки. — Хорошая новость. А… профессор как? — Алана дипломатично сменила тему, без ехидства в голосе. Уилл выдавил из себя слабую улыбку. — В восторге от моего прогресса с научной работой Алана кивнула, явно ожидая другого ответа. «Спроси прямо», — подумал Уилл, наклонив голову. — И что за работа? — «Эротизм в изображениях мучеников-мужчин в стиле барокко», — с нарочитой небрежностью заявил Уилл. Он долго мучился над названием. — Захватывающе, правда? Алана тихонько хихикнула, и Уилл не смог удержать слабую улыбку. — Звучит достаточно занудно и претенциозно. — Претенциозно? — Уилл картинно приложил руку к груди, изображая оскорбление. Алана доела половину маффина, а Уилл допил кофе. — Вы с доктором Лектером точно в порядке? — спросила она тихо, скорее из-за Уилла. В кофейне было полно студентов, а непристойные отношения между профессором и студентом — а Уилл знал, что их отношения именно такие — вызывали не только осуждение, но и живой интерес. Он знал, как быстро разлетится эта новость. — Всё в порядке, — заверил он. Пока что. Каждая встреча с профессором размывала границы между ними, словно морской бриз обтачивал скалу. Он знал, что провести ночь вместе было перебором, даже если это произошло случайно, и было бы невежливо со стороны профессора выгнать его в таком состоянии. Но это было слишком… интимно. И Уилл не понимал, как вернуться к прежней жизни. Да и хотел ли он этого?

***

Во вторник днём Уилл очнулся в пустом лекционном зале. Не в их обычном, который, как и большая часть факультета искусств, всё ещё был огорожен строительной лентой. Их сослали в один из научных залов, где было гораздо меньше очарования и гораздо больше запаха пота. Уилл вздохнул, стереотипы о студентах-программистах оказались на удивление правдивыми. Впрочем, почти никого не осталось. Профессор Лектер собирал вещи у кафедры, а вдалеке ещё слышалась приглушённая болтовня студентов, покидающих зал. Уилл вяло закинул тетрадь в сумку и натянул куртку. Профессор, казалось, не заметил, что Уилл проспал всю лекцию, хотя обычно он буравил его взглядом так пристально, что Уилл был уверен — тот видит его насквозь. На улице было непривычно тихо и жутко холодно, пронизывающий ветер пробирался под его поношенную куртку. Засунув руки в карманы, Уилл почувствовал, как туго поводок Уинстона обмотан вокруг запястья. — С вами всё в порядке, Уилл? — спросил профессор, подходя ближе. — Вы казались рассеянным на лекции. — Просто не выспался, — буркнул Уилл, ёжась от холодного ветра. Он не помнил, чтобы в Мэриленде в октябре было так холодно. — Почему же? — профессор склонил голову, ожидая ответа. Уилл пожал плечами, раздражаясь от навязчивости вопросов. Ему бы сейчас не помешало как следует поесть и поспать, а не клевать носом на задних рядах лекционного зала. Он не понимал беспокойства профессора, да и Аланы тоже. — Стресс? Не знаю. — Засыпаете вы, кажется, без проблем, — заметил профессор. — Скорее, вам трудно оставаться во сне? Может, кошмары? Уилл опустил голову ещё ниже, стараясь избежать взгляда профессора. — Не анализируйте меня, доктор Лектер. По довольной улыбке на лице мужчины он понял, что попался. Ничто не пугало Уилла больше, чем мысль о том, что он впустил кого-то в свой разум. Что он показал кому-то свою гротескную, изломанную сущность. Даже Алану он держал на расстоянии вытянутой руки, защищая её от той части себя, которая, казалось, всегда портила всё хорошее, что он находил. Но профессор… как он позволил ему подобраться так близко? — Я спрашиваю только потому, что могу помочь, — мягко сказал профессор. Уилл не хотел помощи. Не хотел чувствовать себя обязанным. — Мне не нужна ваша помощь, — отрезал он. Профессор, кажется, оставил тему в покое, и их жизнь возвращалась в привычное русло. Молчаливое общение в кабинете, неловкие прощания, холод и тьма, разделяющие их. Бессонные ночи, кошмарные сны, безвкусная еда, бесконечный кофе. Тревожные сообщения от Аланы. Прогулки с Уинстоном. Взгляд на закрытое здание факультета искусств. Изучение полотен с муками святых. Отражения в зеркалах, в тёмных углах и в пустых кружках. Всё вокруг казалось серым и безжизненным. Новизна убийства сошла на нет, и жизнь в кампусе вернулась к своему монотонному ритму. Встреча с профессором в пятницу вечером стала своеобразным ритуалом. Но с каждой новой встречей, с каждым шагом в просторный холл, Уилл чувствовал, как тает его уверенность в том, что он сможет уйти в конце вечера. Кухня. Теперь это было почти как обряд. — Как спалось? — поинтересовался профессор, когда Уилл опустился на стул. — Не намного лучше, — признался Уилл с тихим вздохом. Где-то в глубине души он надеялся, что профессор заставит его принять помощь. Чтобы это не выглядело как проявление слабости. На плите кипел стеклянный чайник. Уилл с любопытством наблюдал за пузырьками. Несколько минут тишину нарушало лишь бульканье воды. Внутри что-то плавало. Что-то более экзотическое, чем чайные листья. Может быть, сегодня вечером его ждёт что-то новое. — Скажите мне, Уилл, вы когда-нибудь пробовали псилоцибин? Уилл моргнул, пытаясь прогнать пелену усталости. Псилоцибин? Шалфей? — Грибы? — голос звучал хрипло. Его взгляд метнулся к чашке. — Это… в чае? — Галлюциногенные свойства псилоцибина позволяют получить доступ к подавленным травмирующим воспоминаниям. — Да что там подавлено, — саркастично усмехнулся Уилл. — У меня всё как на ладони, — ему бы хотелось, чтобы его разум прятал травмирующие воспоминания, вытеснял их под гладкую поверхность, где они могли бы задохнуться. Мирное неведение. — Чтобы добраться до них, не нужно никаких усилий. И как это поможет мне избавиться от кошмаров? Профессор, помедлив, окинул взглядом чайник и снова посмотрел на Уилла. — Наши сны тесно связаны с подсознанием, а подсознание — с реальным миром. Что вам снится? Уилл смотрел, как тёмные щупальца заваривающегося настоя расползаются в кипящей воде. Профессор ждал с раздражающим терпением. — Я… мученик, — наконец прошептал он. — Но это совсем не похоже на картины. Я не хочу умирать. Не верю в то, ради чего умираю. Но я кое-что сделал. Меня судят, и они хотят, чтобы я страдал. — Кто хочет, чтобы вы страдали? На мгновение Уилл замолчал. — Они. Люди. Толпа. Те, кто причиняет мне боль. Я их знаю, но не вижу лиц. — И этот сон повторяется? — Это вариации на тему. В них есть что-то современное. Я ношу обычную одежду, иногда даже очки. Но пытки… будто из Средневековья. Мне выкалывают глаза, как Святой Люсии. Сжигают на костре, как Жанну д’Арк. Забивают камнями, как святого Стефана. Сдирают кожу, как со святого Варфоломея. — Вы смотрите на это от первого лица или наблюдаете за собой со стороны? — Сон длится до самой смерти. Потом я вижу своё тело. Это как картина. Каждый раз разная. Я помню, как умирала святая Лючия, видел, как закрываю глаза, как она. И так оно и остаётся, пока я не заставлю себя проснуться. Но образ не исчезает. — Вы стараетесь не спать, чтобы избежать этих снов? — Да. Поэтому я не понимаю, как психоделики могут помочь. Я и в трезвом виде не всегда отличаю реальность от галлюцинации, а вы предлагаете мне принять наркотики? — Я предлагаю вам принять этот препарат. Под моим наблюдением. Это безопасно, — заверил профессор. Уилл по-прежнему смотрел на него с подозрением. По крайней мере, когда он не спит, он может чувствовать себя в безопасности. Образ его изуродованного тела не исчезал, но непосредственная опасность отступала. — Вы мне доверяете? Уилл наблюдал, как профессор наливает чай в изящную керамическую чашку и подносит её на блюдце. Уилл принял её, так и не решив, выпьет ли. Профессор опустился на одно колено, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Он протянул руку, чтобы нежно обхватить лицо Уилла, большим пальцем касаясь его скулы, а остальными пальцами зарываясь в волосы, поддерживая его голову. Уилл мысленно купался в этом мимолётном тепле. — Психологическая травма — это удел бессильных, Уилл. Я хочу вернуть вам вашу силу. Уилл заколебался и поднёс чашку к губам. Чай был тёмно-янтарного цвета, как глаза профессора, горький, но не такой крепкий, как кофе. Он выпил почти всё. — Сколько времени потребуется? Профессор выпрямился и убрал руку с лица Уилла. — По моим наблюдениям, от пятнадцати до тридцати минут. Найдите удобное место, чтобы отдохнуть. Я скоро к вам присоединюсь. Проходило время, а ничего не происходило. Уилл начал сомневаться, подействует ли это на него вообще. Может, что-то было настолько фундаментально сломано в его разуме, что он не реагировал на психоделики. Но вскоре, когда он устроился поудобнее в гостиной, а чашка с осадком чая стояла у него на коленях, мир вокруг поплыл. Бархатная обивка дивана под его скрещёнными ногами начала мерцать. Свет от ламп с абажурами стал ярче, но голова не болела. Во всяком случае, он этого не чувствовал. Он сидел неподвижно, словно боялся разбудить комнату, если пошевелится, и пристально смотрел на оленьи рога над камином, опасаясь, что остальные олени выскочат из камня. Через какое-то время появился профессор, окутанный головокружительным ореолом света, с красной тенью, крадущейся позади. — Как себя чувствуете, Уилл? Уилл несколько раз моргнул. — Немного кружится голова. Профессор сел напротив него. Теперь казалось, что рога принадлежат ему, что они растут прямо из его головы. Уилл хихикнул, представив эту картину. Звук вырвался из его горла странным и лёгким. Он чувствовал глубокое, горячее беспокойство в груди, но его мысли были слишком спутанными и медленными, чтобы его это заботило. — Что вы видите? — спросил профессор. — Много света, — пожал плечами Уилл, погружаясь глубже в кресло, которое, казалось, поглощало его. — Вы сияете. — Правда? — профессор ласково улыбнулся. — М-м-м. Рыжим. И вы похожи на оленя. Профессор лишь кивнул. Всё вокруг него изгибалось, как тонкий шёлк. — Как вы себя чувствуете? Уилл посмотрел на свои руки, разминая пальцы. Костяшки покраснели, ногти обкусаны. — Устал. Чувствую, что угасаю. Как догорающий костёр… на который вылили ведро воды. Я шиплю и остываю. — Есть что-то, о чём вы хотели бы поговорить? Уилл помолчал, пожал плечами. — Не особо. Профессор усмехнулся, и, возможно, это просто глюки, но ему показалось, что профессор слегка подался вперёд. — Смысл в том, чтобы разворошить это осиное гнездо, Уилл. Дать вам возможность контролировать хаос. Там внутри что-то гниёт, что-то клокочет, и вам бы не помешало вытащить это на свет божий. Уилл откинул голову на спинку кресла. — Да ладно, — пробормотал он, уставившись в потолок, выискивая хоть какой-то смысл в трещинах на плитке. — Это скорее вам надо поболтать. — Тогда начнём с простого. Расскажите о своей матери. Уилл выдавил смешок, аж сам вздрогнул. — Психиатрия для чайников, доктор Лектер. Что может быть проще? — Вы о ней почти не говорите, но её отсутствие — как дыра в стене. Уилл почти не помнил её. Обрывки какие-то, и то не уверен, настоящие ли. Может, это он сам себе придумал, чтоб легче было. Несколько фоток всего и осталось. Выцветший полароид — девчонка-подросток с добрыми глазами. Детские фотки — щекастая хохотушка. И одна, где она беременная, в комбинезоне, рукой живот держит, а второй от солнца закрывается. Если и была фотка, где они вместе, то давно тю-тю. Симпатичная была, волосы каштановые, лоб высокий. Уилл никак не мог понять, что она нашла в его отце. Могла выбрать любого в их Богом забытом городишке, а выбрала того, кто, очевидно, её в могилу сведёт. — Я её почти не помню. Умерла, когда мне ещё четырёх не было. — Как она умерла? — мягко спросил профессор. Уилл сделал вид, что не слышал. Продолжал таращиться на колышущийся потолок, представляя ту фотографию, на которой она была беременной. Держала живот. Рада была, что беременна? Что теперь навсегда привязана к такому, как его отец? Профессор подвинулся ближе. Уилл уловил тихое шуршание ткани его брюк. — Вы помните, как отреагировали на её смерть? Уилл снова замолчал на мгновение. — Иногда думаю, это её смерть мозг мне сломала, или я таким родился? — Хм… — Уилл вдруг остро захотел, чтобы профессор его коснулся. Ему до боли было холодно. — Когда вы поняли, что ваш мозг работает иначе, Уилл? — Да мне и задумываться не пришлось. Я с этим вырос, — тихо усмехнулся Уилл. — Может, не так больно было бы, если бы я рос где-нибудь в другом месте. Ещё раньше меня все в школе поняли, что я аутист и гей, чем я сам до этого допетрил. Хотя, конечно, они другими словами выражались, — он хмыкнул, вспоминая те злые фразы, которыми его осыпали в школьных коридорах. — Но я и сам знал, что со мной что-то не так. — Да? — После смерти мамы… — прошептал он, словно боялся, что его услышат в Луизиане. — Я понял, почему она умерла. Им это не понравилось. Как будто часы завели, и каждая секунда… отсчитывала, сколько они меня ещё будут терпеть. — Вы знали, почему она умерла? И почему им это не понравилось? — Потому что мне не надо было этого знать, — ответил он так, словно это было очевидно. — Им не нравилось, что я любопытный. Что не верю на слово. Что я обуза. Тогда я понял, что не такой, как все. Религия — это власть, власть — это сила, а критическое мышление с этим плохо сочетается. — Вы до сих пор считаете, что родились неправильным? — Да, — усмехнулся он. — С внутренней гомофобией худо-бедно справился. Но во всём остальном они были правы. Я чудовище. — Та толпа, что в кошмарах вашей смерти требует… Это ваши земляки? В голове Уилла крутился этот вопрос, как назойливая муха, а чай только подливал масла в огонь. Он поражался, как ему удаётся связно говорить, пока не осознал: а что, если всё это — просто навороченная галлюцинация? — Может быть, — пробормотал он. — Может, это и есть они, но… хрен его знает. — Когда эта толпа требует вашей смерти… вы согласны? Опять эта тягучая пауза. Уилл изо всех сил пытался сфокусироваться на словах профессора сквозь мерцающий свет и наплывающую дымку. — Да. Я согласен, что заслуживаю смерти. Но… не за это. Я не делал того, в чём меня обвиняют… но всё равно, как-то так вышло, что заслужил. — Вы хотите умереть? — Во сне? — уточнил Уилл. Тишина повисла в воздухе. — Да. — Нет. Но понимаю, что так надо. — Как умерла ваша мать, Уилл? Волна вопросов захлестнула его, и Уилл едва не выпалил ответ. Но вовремя прикусил щёку и глубоко вздохнул. — Какая разница? Она умерла, и это было… дерьмово. Этого должно хватить, чтоб покопаться в моей башке. Он наконец поднял взгляд на профессора. Его лицо словно вымазали сажей, а оленьи рога на стене, казалось, проросли прямо из его черепа. Вокруг всё ещё полыхал ореол, окрашивая воздух в багровые тона. — Её убили, да? И это был первый раз, когда вы использовали свой талант? Раскрыли убийство собственной матери? — Существо, занявшее место профессора, наклонило голову набок. Уилл уставился на это Существо, и чашка, дрогнув, выскользнула из его пальцев, разлетевшись на осколки по отполированному полу. Когда Уилл очнулся на диване следующим утром, эффект грибов полностью исчез. Ныли мышцы, голова снова раскалывалась, но он, наконец, выспался, чего не случалось уже несколько недель. В комнату пробивался слабый солнечный свет, а на деревьях за окном ворковали утренние голуби. В доме витал аппетитный запах жареного мяса и кофе. Уилл с трудом поднялся с дивана и побрёл на кухню. Как и следовало ожидать, профессор — снова в своём нормальном обличье, окружённый не глючной аурой, а чистым солнечным светом — колдовал у плиты. На сковороде шипели сосиски и поджаривались яйца, а на столе остывали аппетитные булочки. Профессор одарил его улыбкой, как только он вошёл. — Доброе утро, Уилл. В ответ Уилл лишь застонал. Профессор, прежде чем он успел сесть, уже налил ему чашку — будем надеяться, не отравленного — кофе. Вскоре на столе появилась тарелка с яичницей, хлебом и сосисками. — Как спалось? — спросил профессор, усаживаясь напротив. — Без снов, — неохотно признал Уилл. Если профессор думает, что он теперь будет жрать грибы каждый раз, когда ему надо выспаться, то он тронулся головой ещё больше, чем Уилл. Хотя он почти не помнил их вчерашний разговор, поэтому не мог сказать, насколько полезна была эта своеобразная терапия. Но он действительно спал. — Спасибо. — Я рад, что смог помочь. Вы выглядите гораздо лучше. Уилл вилкой отрезал кусок колбаски и подцепил его кусочком хлеба. Он чуть не застонал от удовольствия. Всё вокруг казалось безвкусным, кроме профессорской еды. — Слушайте, — пробормотал он, а потом прочистил горло глотком кофе. — Они вам что-нибудь говорили об убийстве? Интересно просто. — Сказали только, что я не могу вернуться в свой корпус, пока полиция не закончит там свои раскопки. Я коротко перекинулся парой слов с офицером из ФБР, который ведёт это дело, но боюсь, они решили держать преподавателей в неведении, как и студентов. Уилл разочарованно хмыкнул. — Что вы думаете об этом? — как бы невзначай спросил профессор. — Об убийстве? Не знаю. Алана считает, что это какой-нибудь… ревнивец или сталкер, ну или просто спонтанное что-то. А мне кажется, что всё гораздо сложнее. Что-то, что требует изощрённости и опыта. Сомневаюсь, что это его первое убийство, и точно не последнее. Думаю, поэтому они так усердно копают. Наверняка нашли какую-то связь с серийным убийцей, или интересную закономерность, или фирменный почерк. Я видел, как они в день всё отмывали на месте преступления, а на следующее утро уже клининговую службу присылали. Дело серьёзное, и копы, или ФБР, или кто-то ещё это понимает. — Как думаете, вы могли бы помочь раскрыть это дело? Уилл на мгновение потерял дар речи. В голове промелькнула мысль, что профессор знает, что он пробрался в здание, но он тут же отмёл её: если бы кто-то узнал, он уже бы сидел в каталажке. — Может, если бы мне дали почитать отчёты. Я… я уже делал такое раньше. Профессор хмыкнул и вытер губы салфеткой. — Вы не против, если я дам ваш номер кое-кому? Я думал об этом ещё в начале недели, когда с ним встречался, но хотел сначала узнать ваше мнение. — Ну… давайте. — Тогда я скажу ему, чтобы позвонил. В ту ночь кошмары вернулись. Уиллу снилось, что его истерзали, пронзили рогами и оставили гнить.