Мсье Тонка

Мсье Тонка в совершенстве помнил момент, на котором его жизнь споткнулась и сделала отвратительный в своей абсурдности кульбит, пойдя далеко не по запланированному пути. Это был не грузовик, снёсший голову его покойной матушке. Не фатальный поворот на Мичиганском автобане в дождливую сентябрьскую погоду, когда погиб его близкий друг и наставник. И даже не ракетный обстрел в Луковую ночь, после которой мир ещё очень многие годы пытался прийти в себя. Не цунами в Ятори, не ураган в Сцихилле, и даже не извержение Весевула в ночь Нового года, когда целые толпы туристов зажарились по собственной глупости. То была катастрофа гораздо, гораздо хуже и по меньшей мере Вселенского масштаба. Это был изумительный майский день. В широких ветках мисалиса звонко пели кафы и мелкие пичуги. Полуденная дымка мягко вилась над прогретой, влажной землёй во дворах казарм, а её жирный запах так плотно забирался в ноздри, что перебивал все неаппетитные ароматы обжитых новобранцами помещений, вечно голодными, потными и злыми будущими псами её Величества, курсирующих без остановки между общежитием, плацдармом и столовой. На мсье Тонка была надета белая парадная роба со множеством переливающихся в дневном свете знаков отличия, наград и нескольких трофейных безделушек, мягко бренчавших при каждом шаге. К белым сабо, положенным по уставу, были прилажены яркие красные бусины – по одной на каждом опоясывающем ремешке, а на чёрных шароварах, лоснящихся от переизбытка моющего средства во время стирки его нерасторопной служанкой, тускло блестели вышитые золотой нитью узоры клановых писем и рун. Костюм был непривычен, хоть и сидел как влитой, и мсье Тонка с неудовольствием отметил чопорную работу мастера, так изрядно постаравшимся сделать резонанс между удобством и дискомфортном новизны ещё более заметным. Куда больше была привычна служебная форма, аккуратно перекинутая им через правое плечо, бережно сложенная по швам – складочка к складочке. Яркий красный берет, услужливо всученный ему в руки заикающимся слугой, мсье Тонка злорадно запихнул за воротник сразу же как покинул дом, подставляя лысую голову первым жарким лучам весеннего сезона, и выудил только на подходе к части. В страдальческих думах о необходимости подавать хороший пример подрастающему поколению, с не менее страдальческим вздохом берет был водружён на массивный череп лишь с одного бока, придавая своему обладателю вид несколько залихватский и несерьёзный. В прочем, авторитет мсье Тонка нисколько не давал повод сомневаться в его компетенциях, а потому даже надень он на голову ведро и завяжи на бёдрах старую, проеденную молью парчу – в построении не раздалось бы даже и вздоха. Так, с перекинутой через руку формой и скошенным беретом он направлялся во внутренние дворы Седьмого добровольческого корпуса имени Ануиргари Сехемы Пятого, чтобы подписать своё долгожданное заявление. Само заявление было подано уже очень давно, чуть ли не год назад, но бюрократические процессы в части, да и во всей стране были и оставались слабейшим звеном технического прогресса, поэтому к моменту долгожданного ответа мсье Тонка уже успел составить долгосрочный, долгоработающий, исключительно продуманный план, направленный на скрашивание скуки долгими, невероятно новыми в своей сути днями на его заслуженной, выстраданной годами службы пенсии. За это время, пока письмо с прошением прошло девять кругов ада и ещё три чистилища, задержавших в бухгалтерии на неприличные три месяца (старушки из Иерхоны, видимо, никак не могли уложить его признанные заслуги в существующие цифры и бумажные купюры), он успел приобрести благодатный участок поля с лесом на окраине столицы, построить там двухэтажный и двухквартирный комплекс – для себя и своей будущей бывшей жены, внезапно решившей подать на развод аккурат перед его увольнением, купить новый автомобиль – только для жены, а для себя взять парочку необъезженных, пригнанных с Западной равнины Алархинских жеребцов и нанять им не первой свежести погонщика, вполне оправдавшего свои запросы на денежное довольствие резко присмиревшими зверюгами. Конечно, увольнение со службы было делом далеко не нераспространённым, но вот такого подарка от своей благоверной жёнушки он никак не ожидал. Будучи женщиной амбициозной и склонной к диктатуре, она внезапно для самой себя решила осчастливить его задолго до события. В один из знойных вечеров, полном суеты завершившейся миссии и тяжких рукописных трудов при свечах в душной полутьме придорожной гостиницы на окраинах Мисери, она прислала в его номер юношу столько притягательного и сладкого, что удержаться от такой красоты было попросту невозможно. Тогда мсье Тонка думал, что с треском провалил проверку, но поговорив с озорно позвонившей ему в самом процессе хитрой бестией понял, что их отношения прямо сейчас выходят на новый уровень. Достойно оправданная мудрость древних – «в новую жизнь с новыми впечатлениями», скрасила недели и месяцы томительного ожидания ответа от консулов. Развод прошёл в пышных садах Предонии в январе, несколько впопыхах – друг за другом мсье Тонка был вызволен главнокомандующим на нехитрые, но исключительно противные миссии, так что отпраздновать своё новоприобретённое «освобождение» и нового любовника своей – уже бывшей, – жены он смог только через пару недель. Впрочем, бывшую жену эти обстоятельства нисколько не расстроили, потому как она всецело посвятила себя прелестям богатой жизни женщины, жадной до новых впечатлений, которой вдруг вновь стали доступны многие из изысканных утех. Воспоминания о её грандиозных похождениях, лёгким бризом проникших даже в глухие до всего светского мира стены Седьмого добровольческого корпуса, долго веселили мсье Тонка бессонными ночами. На столе главнокомандующего призывно лежал белый конверт. Конверт был запечатан, сургучный резной каф блестел в лучах солнца, отливая багряным, один из уголков чуть примялся и смотрел в верх. Мсье Тонка чувствовал себя самым счастливым, а вместе с тем самым напуганным капери в мире, снимая при входе в кабинет криво посаженный на голый череп берет, такой же неуловимо красный и бархатный, как перья сургучной птицы. Впереди неумолимо, как волна цунами, сметающая камни, деревья и вековые здания на песчаных берегах Ятори, полновесно замаячила неизвестность. Следующим днём его и еще нескольких счастливчиков Седьмой добровольческий корпус встретил вскриками, фанфарами, поздравлениями и зажаренным на углях мулкуне, аппетитно пахнущем пряностями на мили вокруг. Празднество вышло грандиозным, и испортить его не смогли ни внезапный вызов на массовую драку на другом конце города, ни пожар на Центральной улице, ни взбесившаяся престарелая дама, устроившая дебош в соседствующем к части кафетерии и отлупившая бедного официанта до кровавой рвоты ножкой от стула. Вино было терпким, мясо мулкуна было сочным и сладким, а страхи мсье Тонка перед неизвестностью кардинально нового образа жизни медленно отступали под сень предвкушения, сдобренные ароматом свежей выпечки, смехом товарищей и мягкой томностью надвигающейся майской ночи. До катастрофы вселенского масштаба оставался один день. Утро первого дня пенсии, выстраданной годами службы на её Величество, встретило мсье Тонка ласковыми лучами, жарящими даже сквозь неплотные занавески. Голова была свежая, несмотря на количество выпитого, съеденного и выкуренного, поэтому довольный таким поворотом дел капери сладко потянулся, вытаскивая из-под пушистого одеяла левую пятку – прямо в цепкие лапы утренней свежести. При проектировании дома он, конечно же, учёл отопительную систему в том числе и в своей спальне, но, причисляя себя к приверженцам истинно здорового образа жизни, считал пустым расточительством отапливать дом в весенний сезон. Всегда можно было взять одеяло потеплее да потяжелее, а с холодным полом под босыми ступнями он как-нибудь сам разберётся. Бойлер в ванной исправно выдал порцию обжигающей воды, всё ещё пахнущей пропиткой для труб, а махровое полотенце он не без улыбки снял с сушилки. Служанка, как и долгие годы до этого, вставала засветло перед поездкой на городской рынок, и всегда оставляла его впечатления от утреннего туалета самыми благосклонными. Столовая встретила его свежим запахом тостов с вареньем, сладким ароматом таро и скворчанием на плите. Проинспектировав содержимое под крышкой сковороды, мсье Тонка крайне довольно улыбнулся. По субботам, оставаясь верной собственноручно установленному порядку вещей, его служанка делала лейхуа и только лейхуа, изредка добавляя сырники или шакшуку. Двадцать лет она готовила для него это сочное, мясное блюдо в последний день недели. Двадцать лет он, просыпаясь субботним утром, с ностальгической детскостью ожидал этого маленького кулинарного шедевра по пути от кровати до кухни и никогда не уходил из-за стола разочарованным. Даже привередливость его жены к некоторым из продуктов, использующихся в блюде, не сломила волю и желание испробовывать это блюдо снова и снова. Когда с маленькими утренними радостями приёма пищи было покончено, мсье Тонка выудил старый, потрёпанный, совершенно гигантских размеров клетчатый плед его отца, заботливо перевезённый всё той же служанкой на новое место жительства. Плед был зелёно-серого цвета с коричневыми полосками и невообразимо точно напоминал суконные платья из девяностых прошлого века. Тогда была дикая мода на клетку, не оставленная в стороне вниманием как его отца, так и матушки. Он подарил ей изысканную, приталенную тунику с пышным подолом для выступлений на лекциях в вузе, а она ему – шерстяной плед для поистине арктических условий лабораторного корпуса. Удивительным было полное совпадение по цветовой гамме, узорам и материалу изделий, и мсье Тонка, в который раз подумав об этом, восхитился прозорливостью его родителей и внимательным отношением к мелочам. После смерти матушки старшая сестра забрала платье себе, как дань памяти и любви, не найдя в себе сил проститься с дорогой вещью, а мсье Тонка отец вручил плед сам незадолго до своего отъезда в Арманэю. С тех пор друг с другом так никто и не увиделся, только отсылали письма по праздникам, но нежные сердцу вещи всегда были рядом. Густой пар от чашки с таро постепенно выветрил из головы все лишние грустные мысли, и мсье Тонка, с комфортом расположившийся в мягком ворсе пледа и глубокой спинке уличного кресла, поднял чистый взгляд к бескрайнему синему небу. Мелкие барашки облаков ярко белели на фоне небесного льна. Словно рассыпанные рукой младенца капли бус, словно разбросанные ветром перья самочки кафа. Они мерно плыли по бескрайнему простору, унося с собой маленького мальчика в далёкие воспоминания, не замутнённые ненужными страхами и рассуждениями о грядущих трудностях и заботах пенсионной жизни старого вояки. Хотя, какой же он старый. Так, всего шестьдесят с хвостиком. Не рано, но и не поздно для верного пса её Величества. Самый возраст для солидного, много пережившего капери. Самый момент забыть о всех трудностях, оставить позади беспокойства и заботы. Позволить себе наслаждаться каждым мгновеньем жизни без извечного присутствия смерти где-то рядом – руку протяни, и она вцепится и уже не отпустит. Ощутить себя перышком на волнах, прекрасным цветком в свете утренней росы, маленькой птичкой, планирующей в потоках восходящего ветра. Мсье Тонка на мгновение ощутил себя самым счастливым, самым воздушным капери, когда-либо ступавшим на землю. Его тело стало лёгким, пористым, таким прозрачным, что подуй сейчас ветер – он рассыпался бы на тысячи маленьких кружевных снежинок и никогда бы не смог собраться обратно. Ветер, впрочем, и вправду подул. Северный, он ласково прошёлся с обеих сторон веранды, потревожив колоски у самого крыльца, выстилая навстречу нежащегося в кресле капери золотые волны рженца. Мсье Тонка завороженно наблюдал за игрой переливов на границе тени от веранды и света, за густыми комочками щетинок, ярко блестящих в лучах капельками росы. Через пару месяцев эти скромные, мягкие ворсинки превратятся в настоящих гигантов, и ему, конечно, придётся вызывать бригаду аграрщиков, иначе к дому нельзя будет даже пройти. Эти заботы сулили совершенной новый вкус жизни, заставляя стиснутое сердце вояки сладко трепетать где-то глубоко под рёбрами. На губах же его играла смутная улыбка, изредка прерываемая глотком таро. Ему определённо было по вкусу такое начало новой жизни. Катастрофа случилась, как того требовала её природа, законы Вселенной и жанра, совершенно внезапно. Он успел уловить лишь отделившуюся от веранды смутную тень, стремительно пронёсшуюся вниз по склону и исчезнувшую за границей поля в лесополосе. А затем на его дом, вместе с ужасающим рёвом, грохотом корёжащегося металла, противного стального визга срывающегося с крыши покрытия, обрушилось что-то гигантское. И раньше, чем он успел осознать происходящее вокруг, его, укутанного в старый тёплый плед на кресле веранды, поглотила темнота.