DRRRIVE

      Дороги не кончаются.       Если встреваешь в тупик, то пятишься к началу, а затем опять к тупику. И так снова и снова, пока не научишься ходить по стенам и потолку. Вниз-вверх, вправо, влево — дорога долговечна, направляется временем. А оно, как известно, ни от чего не зависит. Хотя вдруг последователи Хокинга или ещё какие ребята, вплотную занятые физикой, изобрели нечто, рубящее время пополам. Вдруг им нечем было заняться, и они выдумали времеотключатель и дорогопоглотитель?       Какую-нибудь бурду, в общем.       Лучше бы отменили званые ужины в пригородах, официоз, галстуки и бренды.       Время и дороги не надо, сохраните для потомков. Они, время и путь, здорово сочетаются. Тянутся, как жвачка. Иногда мятная, порой вишнёвая, в иной раз — японская с огурцами. Противная, клейкая, сладкая и потерявшая всякий вкус.       У Чана жвачка без вкуса. Он бы выкинул её, но посреди лесополосы гадить себе дороже. Теоретически рано или поздно одна такая жвачка, подчиняясь эффекту бабочки, спровоцирует глобальное потепление, и тогда не поздоровится всем на свете. Вот Чан и жуёт резинку до боли в челюсти. Бережёт планету.       Таких Чанов на этой бережённой планете пруд пруди и толку от них ноль — Грета Тунберг всё ещё прогуливает школу. Зато эта чаноподобность объединяет: посмотришь в зеркало, и ты на какой-то процент тоже Бан Чан. Это, конечно, не значит, что ты тот Бан Чан, который обладатель собственной квартиры в Каннаме, магистрант, с отличием окончивший Сеульский национальный. Необязательно быть спортсменом, экс-капитаном сборной по плаванию в средней и старшей школе. Да и вряд ли ты закоренелый председатель студенческого совета. С тебя вовсе не требуют быть пакетом этих званий, должностей и достижений. Но если взглянешь в зеркало и честно себе признаешься, ты — это он.       Со своим «подставить вторую щёку». Ой, или с этим — «да нет, мне и так нормально». Чёрта с два тебе нормально: тётка в магазине только что переехала твои новые «Найки» тележкой и отпечатала на белой ткани живописный принт колесом, на которое намотана чья-то длинная склизкая сопля. Но тебе нормально. Что тут поделать? Не требовать же с бедной дуры оплаты химчистки или — чего богохульнее — новые «Найки».       Ты думаешь, как и Чан думал, когда эта стерва обляпала его любимые кроссовки: «ничего, бывает». Ты выдыхаешь и пытаешься сделать так, чтобы с воздухом выкатилось всё раздражение. Проще говоря, планируешь удушиться, лишь бы не видеть этих ублюдков в округе.       То есть: ой, так ведь нельзя. Мы не знаем, что скрывается за хамоватой женщиной в аптеке, какие тайны прячет обоссанный алкоголик и о чём молчат профессоры по физике с их отвратительными колючими усиками. У них свои жизни. Своя личная трагедия — наверняка. Так какое право имеется у тебя, у Чана, у вас, бухтеть на незнакомцев?       Короче, у тебя всё не так плохо. Ты как Чан. У других хуже — всё относительно — так что ты ещё вполне себе полноценный.       Тем более, когда речь идёт о Чане, первое, что приходит в голову: он родился с золотой ложкой во рту и жопе, и его начисто отполированному дантистами рту никогда бы не открываться с жалобами. Буквально, чувак, кому какая разница, какое у тебя настроение и где ты, когда ты сидишь в чёртовом Форде Мустанг? Имей совесть. Твой папаша отвалил за это пятьдесят кусков. И это даже не в вонах, мужик.       «Ты зажрался», — говорит себе Чан.       «Ты просто мудила», — повторяет Чан.       Он исподлобья смотрит в салонное зеркало заднего вида, пока готовится выезжать на трассу.       «Это даже не проблема. Схерали ты раздражаешься?» — ворчит он.       Подумаешь, поспишь пять часов. Подумаешь, собьёшь немножко режим сна, зато мама довольная: ты разоделся (влетел в смокинг) и приехал на званый ужин за десять километров от Сеула в коттедж какого-то корпората, чтобы передать мамочке забытую помаду. Это Dior — о таких помадах не молчат; ей срочно нужен был экземпляр, чтобы покрасоваться перед светскими львицами коттеджа. Она же в стае, одна из них — как та самая мама Симбы, многоуважаемая королева саванны.       Управительница зоопарка.       Чан включает поворотник и выезжает на пустую трассу. Пустую — все уже давно спят или попрятались по коттеджам тусоваться под Вивальди. Или Бруно Марса.       Никогда не угадаешь, что играет в домах, отточенными квадратиками прячущихся за тонкой полосой деревьев. Они тут на каждом шагу, с каждого сочится свет. Март только начался: неужели все с вечеринками посыпались за город? Кто же теперь наводняет новомодные рестораны?       В глазах рябит, и Чан сосредотачивается на лучах, падающих вперёд от фар. Колёса катят по асфальту, и он почти слышит, как хрустят под машиной камушки. Форд Мустанг лениво перекатывается по трассе, следует строгой линии разметки. В скучной нескончаемой дороге глаза Чана слипаются. К векам, как по автоматической кнопке, поступает импульс: закройтесь. Пора баюшки-баю.       Чан зевает, и на миг щурится.       Ску-ко-та.       Смертная скука. Завтра будет такая же. Эта дорога никак не кончится, и машина не остановится. Одной ногой Чан в завтрашнем дне. И в послезавтрашнем. И после-после. Он знает наперед всё, что его ждёт. Мустанг доберётся до Каннама, припаркуется; Чан поднимется на свой этаж, войдёт в квартиру, примет вечерний душ и ляжет спать. А на утро снова поедет. И будет ехать, ехать, ехать, пока дорога не кончится, а дороги, как известно, не кончаются.       Но останавливаются на ремонт.       Так вот: Чан зевает, и на миг щурится — то ли от звука, то ли от яркого белого света. Он пролетает рядом, как будто молния бьёт посреди поля. Это звукосвет — Чан именует его для себя.       На секунду Чану всё-таки удаётся лишиться всего воздуха — он иссушает лёгкие, так что они корчатся в изюм. Импульс идёт не к глазам, а к мозгу, и кричит: опасность. Чан не знает, каково это, когда сердце останавливается и замирает, и правда ли, что с минуты на минуту окажется пеплом в урне.       Чан зажимает педаль тормоза. Форд почти ведёт с трассы. Он мажет асфальт чёрными пятнами шин. Машина кипит. Под капотом урчит неистовая разозлённая сила.       Звукосвет предстает во всём величии, вписываясь аккурат в рамку лобового стекла. Байкер. Отражение огней на его чёрном шлеме выплясывает в пучках дыма, расползающихся в костяной хвойный лес, в мокрые холодные ложбины, покрытые паутинами травы.       Байкер смотрит ровно на Форд Мустанг.       Он развернулся, прокатил байк одной ногой, теперь волком выслеживает добычу.       Чан всё ещё щурится. Мысленно говорит: «сукин сын!», — но молчит.       Байкер поднимается с мотоцикла и размашистым шагом идёт к Чану. Он стучит в окошко косточкой указательного пальца. Ритм тарабанящий, без пяти минут дразнящий. Чёрные перчатки кажутся щупальцами. По шлему вниз стекают кривые дорожки недавнего дождя. Кожаная куртка, похожая на мешок, сверкает зёрнами капель как стразами. Она вздымается, словно байкер — бегун, словно промчался на своих двоих с десяток километров и только теперь ему посчастливилось взять остановку.       Он стучит в окно ещё раз. Этот звукосвет, этот нависающий мужской силуэт, который точно с места не сдвинется, пока ты не ответишь ему.       Чан наблюдает за ним в окно и пытается удержать сердце в хрупкой грудной клетке. Нужно сохранить нежный орган в хитросплетениях рёбер — лишь бы испуг не оказался сильнее нервной системы человека, отточенной в сражениях с мамонтами.       В салоне машины почему-то так холодно, что мёрзнет всё с головы до пят, и лоб холодеет с экстремальной скоростью. Вот тогда Чан и понимает: скука — её больше нет. Есть что угодно. Подлетевший пульс, проступивший на спине пот, трясущиеся пальцы, парень за окном.       Но не скука.       Чан бездумно зажимает кнопку на двери, и стекло съезжает вниз. Байкер поднимает визор мотоциклетного шлема, и изнутри рвутся бесы. Как скример из видео интернета начала десятых годов. Это похоже на ночной кошмар, вздёргивающий адреналин до кончиков ушей. Сейчас должен быть мощнейший сюжетный поворот, подрыв, продюсерская уловка. Вот об этом говорила мама, когда приказывала не говорить с незнакомыми дядями на улицах.       Байкер пригибается; его лицо с трудом можно разглядеть. Чёлка сбито лезет в глаза, ему бы поправить её.       Он говорит хриплым и резким голосом:       — Группа крови?       И это не «вылезай с тачки» и не «доставай все свои бабки». В Grand Thief Auto такими фразочками не орудуют.       Чан теряется ещё больше, потому что переливание крови на дороге — это пока неизведанная для него высота бытия, если он всё правильно услышал. Даже в «Сумерках» Стефани Майер никого на дорогах не ели.       — Что?.. — бормочет Чан в ответ и с искренностью ребёнка глядит на нечто в шлеме.       Дорожные вампиры — самые страшные существа на земле. Про них точно что-то накарябали в интернете. Возможно, новая группировка. Криминал. Продажа в рабство.       Байкер снимает шлем. Чёрные волосы пропитались потом; он трясёт головой, скидывая неприятное давление, и снова влезает в оконную раму, как в телевизор.       — Помощь нужна. Через четыре-пять километров заправка будет. У меня пусто, — ведёт плечом в сторону байка, освещённого фарами Форд Мустанг, — Подкинь, тут буквально минуты две-три езды. Плиз.       — А группа крови при чём? — Чан смотрит — смотрит в мутное лицо с пульсирующей краснотой на переносице.       — Я такого не говорил. Подкинь давай, несложно же? Небесная карма порешает, реально говорю.       Урчит двигатель. Байкер выдержанно, но настойчиво намекает, что у Чана выбора-то особо и нет. Не упрашивает. Стоит до победного. Такой вот — пришедший из ниоткуда, материализовавшийся NPC-персонаж для сайд-квеста. Зайдёшь в зону действия, и всё, выбора нет, выполняй, дружок.       Подставь вторую щёку. Не убудет с тебя, если прокатишь странного человечка пять тысяч метров. Послушаете вдвоём музыку, обсудите погоду. Поговорите про частные дома за лесополосой, в конце концов. Это иносказательная концепция общественного транспорта. Всего лишь до заправки, зато будешь хорошим.       Всего лишь до заправки.       — Ну? — байкер постукивает по крыше Мустанга свободной рукой. — Сажусь?       Каким словом люди обычно отказывают? Чан не знает, потому и говорит:       — Да, окей. Садись.       — Ага, кайф, — байкер улыбается, но эта улыбка больше напоминает чеширскую улыбку.       Он уходит, чтобы убрать байк с дороги. Дым рассеивается перед ним; Чан вглядывается в фигуру. Берцы туго затянуты почти до середины голени, и джинсы широкого кроя потрёпаны на коленях. Нитки червяками расползаются в стороны от дырок, так что на белом свету фар видно донельзя покрасневшую от холода кожу. Фигура широкоплечая, масштабная, неожиданно эластичная и поворотливая. Байкер подхватывает мотоцикл за руль и ведёт его с дороги, прямо в кювет.       Чан всё наблюдает, осмысляет и почти приходит к мысли «а какого чёрта?», но в этот момент парень открывает дверь и садится на пассажирское. Без кожанки и шлема. Он клацает пряжкой ремня безопасности, поправляет толстовку, натягивая её ниже, и откидывается на спинку сиденья.       От него пахнет улицей и дождём. Свежестью. Чан теряет несколько секунд, чтобы рассмотреть его поближе.       — Ну, — подаёт голос парень, смотря на дорогу. — Погнали.       Чан автоматически трогается с места.       Пару минут они едут в благоговейном молчании. Это потому что Чану менее тревожно, когда незнакомец держит рот на замке, и это позволяет ему не думать о том, что он сам творит. А ещё у незнакомца с коммуникацией проблемы — но об этом Чан узнаёт плачевно поздно.       — Если бы я был маньяком, то явно бы не садился в твою тачку, — вдруг говорит байкер и поворачивает голову к Чану. — Такого, как ты, искать сразу станут, — он обводит пальцем своё лицо, — Ебало уж больно у тебя смазливое. Ненадёжно.       Чан не знает, чувствовать ему облегчение или ещё больше насторожиться после этого выпада. Его мысли обгоняются первоклассным пояснением, так сказать, сноской:       — Ну, это вдруг ты там решил, что я тебя захуярить хочу, хз, — байкер жмёт плечами.       — Была мысль, — признаётся Чан и поддаёт газу.       — Ага, да, у меня тоже была, — парень хмыкает. В этот раз обходится без объяснений к комментариям.       Вместо этого он нагибается, ремень перетягивает ему грудь. Он вытаскивает штанины из берцев и пускает их сверху. Выпрямляется, смотрит в боковое зеркало заднего вида и тут же переводит взгляд на Чана.       — Откуда Мустанг? Где бабки отмывали?       Подозрительные вопросы для человека с улицы. Чан умоляет собственный разум верить в себя хотя бы потому, что он мужчина и канонично должен быть свирепым храбрым зверем. Но пока байкер особенно пугающий. И чумазый. И машина, про которую он спрашивает, тоже грязная от стекающей с берцев мутной жижи.       — Отец подарил, — Чан прокашливается, искоса глядит на невнятный объект в салоне машины.       — Ой, ты, блять, голубая кровь, — парень цокает и ухмыляется — опять Чеширом. — Экскьюз муа, господин.       Чуть-чуть неприятно, но в целом — где он не прав? Чан стискивает зубы и кивает едва заметно. Надо перевести тему, иначе его глазные яблоки сами начнут закатываться от одной только мысли, что посторонний жалобщик изгадил вычищенный салон.       — Я Бан Чан, кстати, — говорит он и приветливо (следует отметить: натянуто) улыбается. — А ты?       — Так официально?       — Как всегда здороваюсь. Что в этом такого? Ты по-другому представляешься?       — Заправка, Бан Чан, — байкер снова стукает костяшкой пальца по стеклу с глухим звуком, и Чан осмеливается полагать, что это его дурацкая привычка.       Сквозь деревья выступает просвет. Стела с убого красными цифрами пугает ценами на бензин и заманивает сладкой вывеской «минимаркет». Пять минут проходят очень уж быстро. За это время Чана даже убить не успевают. Мало ли. Хотели всё же, а он шанс не предоставил.       Мустанг заворачивает вправо и прокатывается мимо колонок: бак полный и без того.       — Пошли со мной, — предлагает байкер. — Угощу чем-нибудь. Услуга за услугу, все дела. Чипсы, энергетики, пиво. Что хочешь?       Он звонко отстёгивает ремень и говорит так же громко, как двигается. Его голос, далеко не низкий, но хрипловатый, заполоняет весь автомобиль, и Чан теряется окончательно.       Есть такая штука — дереализация. Она включается, когда мозг решает, что всё, брат, мутки перешли в стадию заворота кишок. То есть сложилась неконтролируемая стрессовая ситуация, из которой оптимальным выходом будет считаться выход в окно. Это, конечно, дико утрируя.       Просто вдруг всё кажется картонным и ненастоящим. Почти что переход в 2D-мир, сход на плоскость. Сюда пламенно сильно нужен сценарий. Чан не выживет в следующем акте, дайте ему реплику. Без подсказок он не справляется и пялит на незнакомца так, словно уже пил что-то круче предлагаемого пива.       — Намолчал на жвачку. Выдавливайся наружу, — охает парень и выходит из машины.       Воздух по началу марта дико трясучий. Дружище подзабыл, что на дворе весна и наворотил недоброго со всей оставшейся погодой. Ветер дует отчего-то с севера; столбики термометров извиняются за плюс, клонящий в минус; тучи топят снег для нового дождя.       Чан глушит машину и следует за парнем в минимаркет в своём глупом смокинге. Он не берёт куртку и под звон колокольчиков на входе, при полном параде освещает своей неповторимой персоной магазинчик, потасканный во времени и дорогах. На фоне случайного спутника с трассы выглядит Чан очень уж вычурно, до вздохов от «что о себе возомнил». Под начищенные ботинки срочно требуется красная ковровая дорожка, чтобы презренный пол увядающего на трассах минимаркета не порочил честь оригинальных ботинок Fendi.       Байкер будь здоров следит: грязь кусочками слезает с подошвы и мякотью растекается по белой плитке по форме берцев. Чан обходит пятна грязи, лавируя между ними, и так сосредотачивается на осторожной ходьбе, что вписывается парню в спину.       Байкер обращает внимание на Чана из-за плеча, вскидывая бровь. Чан неловко отшатывается назад и наступает в самый большой шмоток грязи.       — Навернёшься — ловить не буду, Бан Чан, — усмехается парень.       Чан возмущённо хмыкает, взглядом провожает наглеца к собранию канистр бензина за двумя стендами со снэками и напитками. Только потом, убеждаясь, что парень не смотрит, проверяет, какая трагедия случилась с Fendi.       Это как тётка с тележкой, только в этот раз потери не такие устрашающие. Справится и влажная салфетка.       Чан идёт к стенду со всякой всячиной, которая может пригодиться в дороге. Стенд по несчастливой случайности находится в метре от канистрового гнезда, где по карманам копошится байкер.       Чан рассматривает салфетки, будто прикидывая цены, но на деле следит за роковым пассажиром своего судна, который теперь строчит сообщения в телефоне с лицом, словно прямо сейчас разрешает конфликт Северной и Южной Кореи. И когда он внезапным образом оборачивается, чтобы посмотреть в окно, Чан дёргается.       — С этими салфетками вечная проблема, — говорит он невзначай. — Их таскают поодиночке. Типа не заметят. А потом их покупают маразматики и на форумах потребителей начинают хуями крыть компании по производству салфеток. Не доложили, типа, гандоны зажравшиеся.       В следующую секунду — их взгляды встречаются, и Чан впервые ясно видит лицо парня, которого пустил к себе в машину посреди ночи, и может разглядеть всё.        На вид ему что-то внутри двадцати: он то ли закончил школу в прошлом году, то ли планирует отмечать подступающее тридцатилетие. У него сложносочинённое лицо. Словно поверх одной эмоции намазали тысячу новых. Он одновременно зол, радостен, печален и равнодушен. Уголки его губ тянутся вниз и в то же время готовы подпрыгнуть вверх, если парень удумает новую шутку. Губы пухлые, обветренные и неухоженные, зато нос к хаосу рта никакого отношения не имеет. Красный на остром кончике, поразительно ровный, словно его лепили вручную.       И глазам — большим карим глазам — им как-то всё равно. Они даже не пытаются сделать вид, что им интересен тот, кого они перед собой видят. Полуприкрытые, сосредоточенные и расслабленные одновременно. Надёжный заслон от страшилок мира вокруг.       Чану знаком этот взгляд. Он знает, как лучше обозначить его; умеет подобрать верное прилагательное.       У парня напротив него совсем отстранённый взгляд. Он здесь и не здесь.       — Как тебя зовут? — у Чана само вырывается.       — Как бы ты меня назвал?       — Подозрительный тип маргинального контекста.       — Ну, почти. В паспорте на несколько букв короче. Постарайся, Бан Чан.       Он возвращается к тому, что берёт каждую канистру и взвешивает её. Буквально каждую. Из постройки в три на три канистры в три этажа. Двадцать семь, Чан тут же высчитывает.       — Ты собрался все проверить? Зачем?       — Тут, короче, как с салфетками. Тоже сливают, — байкер переставляет весь верхний этаж на пол и переходит ко второму. — Вот нижние — туда реже добираются. При сливе нехер время тратить, чтоб ещё и спрятать. Один хуй: эти канистры проверять не станут те, кто не шарит за экономию.       — А ты «шаришь»? — Чан засовывает руку поглубже в стеллаж и достаёт не самую последнюю, но четвёртую с конца пачку салфеток. Придерживается совета.       — Нет, истории тут придумываю тебе, — охает он. — Мне ж больше заняться нечем.       Агрессии в словах нет. Чан её не чувствует — зато чувствует, что его поддели на глупом вопросе. И в какой раз отмечает, что угрозы от этого подозрительного типа маргинального контекста не исходит.       Он просто… интересный.       Необычный.       И не в костюме, как Чан. Не начищенный. Грязный какой-то, как дворовый кот. Он существует в абсолютно другой системе координат. Не от мира сего. Или, по крайней мере, точно не из мира Чана. Он не понимает по-человечески, Чану кажется, вот и приходится задавать странные вопросы, проверять связи между мирозданиями: как там вообще, держатся? ломаются? куда идут?       Чан, как камера видеонаблюдения, вертит головой туда-сюда и осматривается. Прислушивается к запаху готовой еды, от которой разит просрочкой, но вряд ли кто об этом позаботится. Сотрут маркировку и новую напишут. О качестве в этом месте никто не заботится: на засохшую розоватую лужу возле кассовой стойки садится ожившая после зимы муха. Из набитой мусорки рядом свисает трагичная и в то же время раздражающая кожурка банана, почти как рука из «Сотворения Адама» у Микеланджело. У Чана странная тяга поправить кожуру, засунуть её туда, откуда вылезает. Она явно не на месте. Но раз кассиру, похожему на опухшую картофелину, с кепкой набекрень всё равно на парня, который минут пять переставляет канистры, наверное, и на лужу, и на банан будет плевать.       Чан мнёт в руках салфетки, и из-под неплотной плёнки начинает вытекать мыльная вода. Он чертыхается про себя, поворачивается к байкеру, а того на месте нет.       Это как ребёнку потеряться в супермаркете и кричать «мама!» — только никто не услышит и не объявит по громкоговорителю на всю площадку.       Канистр всё так же двадцать семь, Чан сверяется.       Так, неужели он слинял? Или Чан изначально приехал сюда один? Или… какого чёрта вообще творится? Чан проверяет время: уже давным-давно за полночь! Ему точно всё мерещится. Он сходит с ума.       Он предпринимает попытку поймать дыхание и успокоиться, жмурит глаза. Вдыхает и выдыхает, жмёт на упаковку салфеток, и руки мокнут всё больше и больше. А потом глаза приходится открыть, потому что так устроен человек: когда вдруг становится шумно, ты волей-неволей настораживаешься.       И не зря. В минимаркет под гогот утихающей сирены входит мужчина в полицейской форме. Добрая ядовито-зелёная жилетка от тошнотворного бело-жёлтого света магазина вмиг становится предвестником хаоса. Полисмен проходит до кассовой стойки и пробуждает продавца ото сна, пока Чан выкачивает из салфеток всю влагу.       — Ты напакостил, пока я в толчке был?       Чан оборачивается на голос.       Байкер вытирает о тёмно-зелёную толстовку руки, оставляет заметные мокрые следы. Его лицо оттеняет козырёк кепки.       Кепки несколько минут назад ещё не было. И толстовка точно была чёрной.       — Погоди, а что ты…       — Молодые люди, добрый вечер, — подошедший инспектор кланяется им обоим.       Как послушные корейцы, Чан и его спутник повторяют движение на автомате.       — Разрешите ваши паспорта, — полисмен предъявляет своё удостоверение и протягивает руку.       Чан почти паникует. Обстукивает себя по оверсайз пиджаку и как-то замедленно вспоминает о паспорте во внутреннем кармане, пока байкер смело вручает документ полицейскому. Достаёт он паспорт из толстовки.       Толстовки, которая даже не была на него надета.       — Да, вот, — бубнит про себя Чан и суёт гордый синий паспорт, обляпанный в мыльной жидкости салфеток.       Инспектор открывает, сверяет лица с фотографиями.       — Бан Кристофер Чан, — говорит он, стряхивая паспорт от капель.       Байкер доброжелательно снимает кепку.       — Ли Минхо, — проговаривает инспектор.       Теперь Чан смотрит на Минхо.       На тот самый длинный нос в профиль и безучастный взгляд, оттеняемый длинными ресницами.       Ему это имя, можно сказать, подходит.       — Чья машина снаружи? Вы вдвоём?       — Моя, — отвечает Чан, всё ещё прикованный к Минхо.       Мыслями он уже в том, как много документов придётся показать и как скоро полиция вспомнит знакомую фамилию.       — Да, вдвоём, — добавляет Минхо и, наконец, вскидывая бровь, одаривает Чана вниманием. — Заехали вот поесть взять и освежиться, развезло жёстко после тусовки вчерашней.       Он молчит для Чана, но в то же время досконально объясняет ему ситуацию. Чан почему-то понимает.        — Студенты что ли? — хмыкает инспектор, сканируя парней с головы до пят.       — Ну типа того, — хмыкает Минхо, поглядывает на инспектора. — А чё случилось?       — Да тут ищем мужика одного. Превышение скорости, обгон на пешеходном, двойная сплошная, — полисмен перелистывает паспорта. — На байке. Видели? Кожанка такая, весь в чёрном.       Минхо пожимает плечами. Он полагает, Чану повезло иметь более двух рабочих извилин в мозгу.       — Честно? Без понятия. Я спал полдороги, это Чан за рулём был.       У Чана точно болят щёки. Но то ли от улыбки, то ли от того, что ему за день выдали полугодовую норму пощёчин. То первая, то вторая. Он в ловушке между ложью товарищу полицейскому и водительской солидарностью.       Небольшая ложь хранителям порядка за жвачку — это насколько кощунственно и как сильно портит все предыдущие три тома добрых дел Бана Кристофера Чана? Что там на чаше весов? Чья жизнь важнее и кому нужны звёзды на погоны?       Время тикает. Принимать решение нужно сейчас. Никакой помощи. Мама не подскажет, как лучше действовать, и инструкций к мухлежу не принесут.       Долбаный парень с дороги или представитель правопорядка. Кому хуже? Кому лучше? Почему Минхо надо спрятать, а не выдать? Почему Чан должен жертвовать слотом собственной тайны и брать на себя чужую ношу? Почему Ли Минхо, наполовину эфемерная субстанция с небрежным тоном разговора, заслуживает того, что Чан норовит сделать?       В какой момент и от чего Чан решает, что поступает правильно?       Естественно, интуитивно — это же правильно, правда?       — Не видел. На трассе пусто, тоже чуть не заснул, — Чан умоляет ему поверить.       Его слова — это как та банановая кожура в мусорном контейнере. Вроде бы в нужном месте, но не так, как положено.       — Ну так спать больше надо, а не сидеть за книжками по ночам, — поддерживает его Минхо, шуточно толкает в плечо. — Я ж говорил тебе.       Инспектор отдаёт им паспорта и кивает, благодаря за участие.       — В общем, если увидите что неладное — горячая линия полиции Сеула вас ждёт, — напоследок предупреждает инспектор и устало добавляет: — Доброй ночи. Внимательнее на дорогах.       Чан и Минхо в молчании провожают полицейскую машину. Она тушит мигалки и неспеша возвращается на трассу — дальше по дороге.       — Салфетки поменяй, Чан, — Минхо небрежно стукает рукой по исхудавшейся упаковке. — Поставь эту пачку третьей с начала ряда. Не заметят.       Они синхронно возвращаются к стенду со всякой всячиной и строению канистр. Минхо оставляет кепку висеть на незадачливом крючке, где раньше предположительно имела честь красоваться картина. Но сейчас картины на заправке никому не сдались.       На кассе Чан рассчитывается картой, а Минхо — мятой наличкой. Он показательно скидывает мятную жвачку на монетницу и под кряхтение кассового аппарата задаривает Чану его благодарность. На руках у Чана оказываются новенькие влажные салфетки и мятная жвачка, и он сморит на это так, будто бы впервые в жизни видит.       Канистру Минхо ставит себе в ноги в салоне машины и уже не пристёгивается. Возвращается к тому, с чего начал: джинсы вновь толкает в берцы, пока Чан думает, стоит ли вообще эти Fendi того, чтобы их сейчас оттирать. Они сидят в салоне одного автомобиля, занятые чем попало, но не разговором, который обычно подразумевается, когда врёшь полицейским и прикрываешь незнакомца за просто так.       — И много… штрафов у тебя? — Чан гладит руль от нечего делать.       — Не пойман — не вор.       — А толстовка?       — Что «толстовка»? — Минхо пускает смешок. — Понравилась?       — Ну, я не дальтоник. Так вышло. Я точно помню, что она была чёрной до заправки.       — На мне сейчас моя же толстовка. А та, что была до — пизженная из этого магазина, — он поправляет одежду и откидывается на спинку кресла. — Я вернул то, что одолжил.       Про таких людей последние лет пять говорила мама Чана. Вот они — заморыши воплоти. Чан к ним впервые лицом к лицу.       — Этот чел за кассой — Чонсок. У него типа аутизм или что, — Минхо потирает согревшуюся кожу на ногах через рвань джинов. — Он не тупой и не тормоз. Просто социопат какой-то. Короче говоря, ему насрать. Кто там что с канистр сливает, кто в вещах роется. Главное на место всё вернуть к приходу босса.       Второй заморыш из низшей лиги. Собирается целая стая.       — Либо таскай по чуть-чуть, либо возвращай, — Минхо хлопает Чана по плечу. — Пользуйся, Кристофер. Это мой второй тебе подгон за услугу.       У Чана достаточно денег, чтобы купить влажные салфетки. По правде говоря, состояние такое, что можно купить коробки три-четыре, и это только те деньги, которые существуют у Чана на карманные расходы. Слив бензина из канистр и «одалживание» вещей в богом забытом магазинчике ему совсем ни к чему.       Минхо чудесным образом склонен к анализу и едва ли по-идиотски поступает, когда рассказывает этот секрет.       Он вовсе не помогает, а дразнит. Безобидно, как безалкогольное пиво.       Минхо не кажется напуганным или напряжённым; его речь естественна и проста, движения плавные и неспешные, будто он никуда не торопится и ни о чём не беспокоится по-настоящему. Что ж, его преследовала полиция, а ему эти кошки-мышки по боку, точно приберёг туз в рукаве на каверзный случай.       Как можно было с поразительной лёгкостью наплести чепухи полицейскому? Если бы не Минхо, Чану не помогли никакие козырные карты. Ему бы пришлось, хочет он того или нет, составить план на ближайшие десять лет, в которые обязательно пунктом входит крах отцовской империи, тюрьма за дачу ложных показаний и наблюдение у психиатра после перенесённых ужасов за решёткой. Но он без задней мысли поддался потоку и остался невредим. Возможно.       — Слушай, насчёт полиции, — начинает Чан, откашливаясь как перед президентской речью. — Они же как-то да могут вычислить, что это был ты и я пособничал…       — Могут. Но за кой хер им этим маяться? Заметь, что их как ветром сдуло, копам похуй на разборки, не до них. Им проще сейчас поехать в Сеул и искать пьяных пижонов за рулём, за которых бабки отвалят перед судом, — Минхо усмехается и цокает, словно возмущаясь, какие очевидные вещи приходится объяснять парню в дорогущем костюме. — Они будут искать типов вроде тебя. На вас наживиться будет куда проще, чем трясти бабло с кого-то вроде меня или условного Чонсока. Думай шире.       Чану не приходилось считать себя глупым. Он круглый отличник. В школе был первый в рейтинге, держит марку и в университете. Но тут, рядом с этим Минхо, не может сложить дважды два.       Он и есть этот парень в дорогущем костюме прямо здесь и сейчас. И если вдруг полицейские пораскинут мозгами, обратятся к архивам памяти или совсем случайно наткнутся на биллборд, фамилия Кристофера Чана заиграет другими красками.       — Забей, всем похуй, Чан, — Минхо поворачивает голову к окну. — Истину ищут тогда, когда правда надоедает. Поверь, копы — последние люди на Земле, которых заебёт красиво сочинённая правда.       Так уж — не возникнет у них желания залезть глубже, порыться в базах данных. Ну-ну.       — Для полиции на свете есть вещи поинтереснее тебя, — говорит Минхо. — Типа дешманский кофе. Или студентки на Хондэ.       — Поэтично вышло для парня, два дня проходившего в толстовке с биркой, — Чан изо всех сил пытается подхватить диалог.       Хотя сейчас он предпочитает слушать. Может, Минхо чего ещё скажет, что успокоит Чана взмахом волшебной палочки?       Но Минхо молчит и выжидает, когда Чан повезёт его назад к байку, и Чану ничего не остаётся, кроме как завести машину и тронуться, двигаясь к выезду. Вот-вот их пути разойдутся.       — Кристофер, — Минхо выговаривает имя на корейский лад и, как и в предыдущие разы, ужасно лажает на сочетании звуков «кр». — Ты не назвал это имя.       — Не уверен, что в корейской культуре мне стоит представляться именем, которое даже произнести верно не смогут, — Чан беззлобно улыбается, поворачиваясь к Минхо. Спешит сменить тему: — Но тебе бы помолчать. Твоё имя раскрыл дядя полицейский.       — Базар, — Минхо поднимает руки, сдаваясь без боя.       В нём ни капли интереса к диалогу. Чан исчерпал свой ресурс полезности, когда довёз до заправки?       — А ты помнишь-то, где оставил мотоцикл?       Форд едет неспеша, сканируя округу. Он сам себе перенял задачу выследить подрезавший его байк и поскорее спихнуть ему владельца, иначе Чан умом двинется от разговоров со стенкой.       — А вдруг мы уже проехали?       — Не проехали, — уверенно заявляет Минхо и не отрывается от окна.       Свет фар ползёт по худым деревьям щекочущей шалью. Белизна окутывает стволы и в тот же миг заставляет их исчезнуть во мраке ночи. То есть, то нет, то есть, то нет.       — Ты как понял это?       — Я остановился возле куста, который пиздецки похож на обрезанный член.       — Что? — Чан ещё не понимает, но заранее улыбается как идиот. Слово «член» было, есть и будет хохмой на века — оно инородное, Чан слышит его раз в года два-три.       — Ща подъедем и увидишь, — уверяет Минхо, а потом как прикрикнет: — Во! Хуй!       Фары, как фотоаппарат, в объектив ловят нависающий над ложбиной куст идеальной формы. Точно триптих, он складывает в себе внимание к деталям. Ровно вверх, все фигуры рядом: два круга и один стойкий овал. Ствол кустового деревца и правда больше напоминает результат работы садовода, чем самодеятельность матушки природы.       — Ох, это… — Чан прыскает, останавливая Мустанг на обочине. — Это обрезанный член.       — Таки да, — Минхо гордо ухмыляется. — Еврейский куст.       — Мазаль тов, — глупая чановская улыбка уж сильно яркая.       — Чё нахуй?       — Это на иврите поздравление с хорошим событием. «Я рад, что тебе повезло», — Чан нервно поправляет рукава пиджака и думает, как бы удержать время.       Нужен времезамедлитель. Последователи Хокинга, Чан взывает: разберитесь!       — А, — Минхо открывает дверь машины, но не выходит. — Не в обиду евреям, но это звучит как категория на порнхабе.       Смех вылезает изнутри, вырывается наружу, Чан по-дурацки щурится и упирается лбом в руль.       — Там ещё, знаешь, в этой порнухе возбуждаются от немецкого языка…       — Минхо, боже, — Чан смеётся ещё громче. — Культура отмены существует для тебя персонально.       Он глупый. В какой-то своей индивидуальной манере не несёт никакой ответственности за то, что валит из своего рта. Наверное, поэтому у него хорошо выходит врать. Это не так-то и тяжело, если не думать о весе слова. Не беспокоиться о последствиях звуков, которые ты производишь в определённой последовательности, и у всех глаза на лоб лезут не то от ужаса, не то удивления.       Наверное, только по этой причине Минхо так просто было подрезать Форд Мустанг и напроситься к водителю пассажиром.       Это как сказать наглой тётке, нарочно переехавшей тележкой твою ногу: «ах ты сука старая!».       Чан не был уверен до сегодняшней ночи, что существует мир, в котором можно врать полиции прямо в лицо и одалживать вещи из минимаркетов. Чан — он как бы ошибался.       Как бы жил своей правдой, загруженной когда-то кем-то, а истиной пренебрегал по незнанию вещей, которые отделяют его от других. Должно быть, он уже очень и очень много лет сидел в тюрьме, считавшейся самолично выбранным жизненным планом.       — Что ж… так… тебе помочь вытащить байк? Заправить его?       — Ты аттракцион неслыханной щедрости? — Минхо вылезает одной ногой наружу, но всё ещё остаётся в салоне. — Нет уж, хочу верить, что от твоих ухаживаний не разучился делать банальные вещи.       — О, ясно.       — Когда будешь возвращаться в город, езжай в объезд, чтобы с тем же патрулём не столкнуться, — советует Минхо перед тем, как выйти. — Найдешь на гугл картах как объехать.       — Да, спасибо, — по привычке благодарит Чан.       Минхо выставляет канистру куда медленнее. Его движения осознанно тормозятся, и он размышляет какое-то время, прежде чем прийти в себя.       — На, — протягивает Чану белую картонку, на которой написано «кепка мужская», но из-за темноты читается плохо.       — Что это? Бирка от кепки?       — Ага.       — Мне её вернуть до того, как босс заметит? — вот он добрый Чан — запомнит все детали диалога!       — Оставляй себе, — бросает Минхо с тем же требовательным холодом и бухает дверью машины.       Чан провожает его, перебегающего через дорогу парня. Минхо оставляет канистру на обочине и уходит в свой мир. Пропадает. Возвращает объёмную кожаную куртку и приминает чёрную копну волос тёмным шлемом.       На мотоциклетном шлеме заметная полоса мятного цвета, отливающая глянцем. Словно штрих-код. Индивидуальный номер мотоциклиста.       Пустая канистра летит в кювет так быстро, что Чан упускает её из виду и долго-долго смотрит вслед уезжающим красным огням байка. Он здорово шумит, катит со свистом и получает ещё один штраф — наверняка, гадать не приходится. Чан остаётся один на трассе, совершенно опустошённый, как эта канистра бензина, которая, согласно эффекту бабочки, рано или поздно вызовет глобальное потепление.       Но Чану отчего-то всё равно на будущее планеты. У Чана крошится микровселенная, в которой важна помада от Dior.       Получается, в режиме сна нет смысла, если аутистичный парень с заправки позволяет брать вещи напрокат и таскать влажные салфетки по одной штуке, а небрежно выброшенную кожуру банана предпочитает игнорировать? Какой толк в том, чтобы завтра вовремя прийти на лекции, если копы готовы поверить твоей полуправде?       Чан едет домой. И дорога кажется ему бесконечной: он ловит все красные светофоры Сеула, пока добирается до высотки в Каннаме.       Он садится на широкий диван и выглядывает в панорамном окне хоть один признак того, что происходящее — самая объективная истина, что он не бредит и на бирке от кепки маркером в самом деле написан телефонный номер.       В общем, если вы спросите Чана, почему дороги не кончаются, он ответит вам вот что: дорогам свойственно пересекаться.