DRRRIVE

      Когда производитель собирает рамку для фотографий, он планирует, сколько людей должно в неё вместиться? Условно говоря, одна рамка строго на два человека. Другая сгодится для пятерых. Ещё одна готова расположить семью в три поколения.       Когда производитель собирает рамку для фотографий, он планирует, чьи лица сохранит его прямоугольное полотно со стеклом? По чьим фотопортретам будет скользить тряпка для пыли и на ком появятся первые из ниоткуда взявшиеся царапины? Рамку из дерева производитель готовит для семьи, а пластиковые уступает друзьям. В керамические — памятные фото, на которых лица важных-важных, но далёких людей, передающих важным-важным, но близким людям сертификаты и лицензии.       Рамки фотографий в этой просторной комнате сплошь и рядом деревянные, лакированные. Стёкла на них поблёскивают, прячут лица. Всё залито светом: помещение утопает в лоснящихся лучах, скачущих в стаканах с лимонной водой, и представляет собой галерею больше, чем столовую. На высоких белоснежных стенах в титанических рамках по приказу производителей должно быть не менее четырёх человек на фотографии. Разрешается, на смелость фотографов, скомпоновать двоих-троих персон, но, вы же знаете, с большой вероятностью шарм потеряется.       Или нет. Во всяком случае, в здешней рамке ровно три человека.       Мужчина в смокинге с коротко стриженными волосами, широкими плечами. Похож на атланта, на котором держатся своды фоторамки. Его губы — тонкая полоса, такая же строгая и печально прямая, как выглаженные линии вдоль тёмных брюк. Взгляд пересекается с объективом камеры на секунду, вскользь — фотограф ловит удачный момент, когда мужчине, кажется, впервые не всё равно.       Атланту плевать на женщину с первого плана. Она сидит на стуле, смиренно сложив на коленях руки с аккуратными ногтями, словно нарочно их демонстрируя. Её ноги сведены почти до боли, носочки туфелек тянутся вбок. Женщина знает свой ракурс. Складки морщин отретушированы. Твидовый пиджак Chanel — её верный друг. Юбка ему в пару, сидит идеально, с фигурой работал портье. Волосы у женщины собраны в пучок и держатся так стойко, что ни одна армия мира не позволит себе конкурировать с ними. Может, эта женщина тоже солдат. Или офицер. Но, честно, по виду — генералиссимус. Её челюсти плотно сведены, и уголки губ штатно натянуты в выточенной годами улыбке. Женщина смотрит в камеру, словно она сама себе камера.       И за эту женщину, очевидно, многоуважаемую, держится молодой парень. Его надёжная рука с длинными пальцами лежит у неё на плече.       Чан считает, что на этой фотографии он выглядит нелепо, точно его приклеили. Собрали коллаж. Мама с папой отлично ладят с пространством, а Чан — недостаточный. Его словно должно быть больше в этой рамке.       Но его меньше, и он один.       Мама с другого конца длинного стеклянного стола покашливает.       — Как дела с твоим грантом? — спрашивает она и берёт в руки нож и вилку.       — Подали заявку, — Чану приходится отвлечься от разглядывания фотографии на стене и морщиться дальше от отражающегося повсюду солнца. — Остаётся только ждать.       — Время освободилось, — заключает мама и вонзает вилку в сочный стейк. — Пора заняться чем-то другим.       С этого момента у Чана начинается игра в бинго, и в голове прокручивается рулетка. Это просто, когда всё так заучено. Ему не придётся угадывать, что скажет мама в этот раз. В любом случае: он знаком с системой заранее.       Это будет разговор о том, хочет ли он остаться председателем студсовета ещё на год, или разговор о возвращении в спорт хотя бы на уровне университета. Позже выльется в размышление о том, что, впрочем, всё глупости, что не работа. Если, конечно, госпожа Бан не начнёт с козырей. К слову…       — Твой отец говорит, что ему не помешал бы второй заместитель, — мама режет стейк, но не сводит взгляда с Чана. — Наши инвесторы ждут встречи с тобой. Сколько ещё ты собираешься кормить их обещаниями?       Чан пропускает слова мимо ушей: на материнском стакане с водой он находит полукруг бордовой помады со всеми складочками и вкраплениями. Несмазанный, очень чёткий след. В воде плавают кусочки свернувшейся помады. На этот раз то ли Gucci, то ли Armani — напиток с мякотью за несколько сотен долларов.        — Кристофер, — зовёт мама требовательно, на австралийский манер выговаривая имя.       И Бану Кристоферу Чану приходится отвлечься от увлекательного шоу — торжества обляпанной утвари. Он поднимает голову, смотрит на мать и говорит:       — Хорошо, мама.       «Хорошо» ему на всякий случай. Удобная фраза.       — Медийность тебе к лицу, — продолжает она. — Ты будешь у всех на виду. Я не могу вечность рассказывать о тебе другим высокопоставленным семьям, пока ты не вылезаешь из стен университета и не показываешься на публике вместе с отцом.       — Думаю, моя задача сейчас — закончить учёбу, — отвечает Чан.       Мама ест мясо, вскидывая бровями в недовольстве. Он действует ей на нервы, когда не говорит «хорошо».       — Но время идёт. Думай наперёд, милый, — она откладывает столовые приборы. — Сеул вправе знать, кто преемник The First Corporation. Корпорации следует приструнить. У них есть глупая привычка — соревноваться с твоим отцом. Они рискуют авторитетом, полагая, что у Бан Ёнгана нет достойного наследника и некому его будет сменить.       Вопрос о том, есть ли у Бан Ёнгана достойный наследник, волнует и самого Чана. Он так долго решает одну простую задачку с тем, когда стоит выйти из панциря и предстать перед инвесторами и советом The First Corporation, что за это время круг дяденек в костюмах разрастается до небывалых размеров. Острота положения заключается ещё и в том, что компания, к которой заботливая Бан Джаин пытается приписать сына, с каждым годом становится всё клыкастее и опаснее, и вхождение в роль заместителя генерального директора не окажется очередной родительской нежностью, как покупка квартиры в Каннаме.       Это груз.       Это вовсе не весело.       Но почём Бан Джаин знать?        — Пока папа не жалуется, вряд ли мне стоит пытаться освоиться там, где…       — Твой отец никогда и не станет жаловаться, — пресекает Джаин и кладёт руку с такими же аккуратными ноготками, как на фотографии, на предплечье Бан Ёнгана.       Он молча ест, не встревая в диалог. Слушает, но не вслушивается. Он сидит во главе стола только потому, что сюда поставили еду, а не потому, что считает нужным сидеть тут. Его деловой костюм умоляет сорваться с места уйти из квартиры. Всё-таки его надели для переговоров и подписания архиважных бумаг, а не для суетливого подначивания и игры в бинго.        Чан порой забывает, что отец вообще сидит за столом каждый их совместный обед в два часа дня. Он как угарный газ. Его не видно, его не чувствуешь, но последствия от его присутствия всегда губительны. Он молчаливое напоминание груза, который Чану однажды придётся нести. Дамоклов меч — только не висит, а сидит прямо напротив и никогда не уделяет Чану внимание, кроме кивков и поздравлений с праздниками.       Сегодня не праздник и приветственный кивок подарен до обеда, когда Чан приехал к родителям домой. Излишеств не будет.       Джаин стукает ногтями по стакану с водой, словно наигрывая короткую мелодию, штопает за мгновение косую улыбку.       — Ты думал, я не увижу, что у тебя телефон на столе лежит, Кристофер Чан? — она ровняет приборы на тарелке.       Под определённым углом телефона не было бы видно. Его закрывает ваза с белыми розами и фарфоровый расписной кувшин. Чан рассчитывал ракурс, не подавал признаков. Не дёргался и не подглядывал в загорающийся экран.       Не повезло в этот раз. Мамин контроль не пройден.       Сейчас начнётся беспочвенная тирада. Бинго больше не нужно.       Чан считает, что это всего лишь телефон и кому какая разница, где он лежит, пока его не трогают. Видимо, разница принципиальная.        — Убирай.       Чан поднимает руку и накрывает телефон. Внутри, где-то в районе груди, заседает шипастый холод. Он пробирается к горлу через пищевод и застревает в нём сосульками, так что внутренности дубеют с катастрофической скоростью. Ни словечка вымолвить.       Только убрать этот долбанный телефон в долбанный карман, чтобы мамуле легче дышалось.       Ей лучше знать в чём польза, а в чём вред. Это же её дом. Здесь её правила.       И Чан убирает телефон в карман, поглаживая по чёрному матовому чехлу.       — Ты порой так жалко пресмыкаешься, — говорит Джаин.       Чан вот-вот раскрошит зубы. Он так и не притронулся к еде, так что сейчас будет питаться чистым кальцием. Дыхание перехватывает, леденит. Чан изо всех сил пытается вернуться в стационарное состояние и снять с лица раздражение, норовящее выступить во всей своей красе.       В этот момент одна из домработниц приносит новый, чистый стакан для Джаин.       — Будет любопытно посмотреть, как твоя жена со временем высосет из компании твоего отца все соки. Такая будет твоя благодарность за заботу.       Чан хочет взять нож и раздробить чёртов стейк на мелкие кусочки. Размозжить в противную кашицу, на которую смотреть мерзко.       — Дальше пиши свои гранты, милый. Они непременно помогут тебе вместе с покатушками на машине, на которую ты даже не сам заработал.       Да. Ещё скажи это: твой сыночек неделю назад укрывал правонарушителя. И наврал полиции. Только им оказалось насрать и на него, и на правонарушителя. А ещё он испортил упаковку влажных салфеток и не заплатил за неё.       Скажи, что сыночку проще шляться с кем попало, чем ходить на свидания с дочкой чеболей.       Джаин обязательно декларирует это, когда узнает, как императрица, объявляющая войну соседнему государству. Но Чан обещается: его маленькая тайна будет только его. Бирку с телефонным номером он надёжно прячет в чехле от телефона.       Секрет.        — Ты не понимаешь концепцию успеха и позора, — заканчивает мама. — И как заканчиваются люди на том, что начинают убирать посуду по щелчку пальцев.       — Да, — отвечает Чан, потому что согласие — верный способ уйти живым. — Прости.       Взгляд утыкается в тарелку. Чан пародирует стыд и маскирует недовольство за тёмной чёлкой, спадающей на лоб волнами. Он для этого-то и отрастил её, чтобы якобы виновато прятаться. Всё равно в голове не отыщется ни одного раскаяния, толики стыда — всё сгорело дотла, даже кучка пепла пошла по ветру.       Чан станет бубнить под нос и проклинать всех и каждого. И только потом, может, если повезёт, разойдётся в извинениях в собственной голове за нахальство, которое никак себе не простит. Наглость как гордыня — смертный грех, едва ли не самый дерзкий. Но как же от него тает сердце, как пылает, словно прометеевский огонь, — непотушенная искра, эта наглость, возникает из ниоткуда от чувства справедливости за самого себя. Чану заиметь бы такую раз и навсегда и не пытаться отречься от неё при любом удобном случае, потому что так жить проще.       Наглые люди выделяются чёрным по белому, а это вредно. Надменная тишина громче, говорит мама. Но отчего наглые люди — люди счастливые и яркие? Люди, которые запоминаются.       Как тот парень на байке с трассы. Минхо.        Чан знает: будь Минхо здесь, он нашёл бы лучшие слова. Вывернул бы всё в свою пользу, наплёл чепухи то ли про стаканы в помаде, то ли про гранты. Чан бесконечно фантазирует о том, что сделал бы Минхо, не скупясь в словах и действиях.       — И перед отцом тоже извинись, — добавляет Джаин.       Чан смело предполагает, Минхо бы сказал: «да пошла ты нахуй».       Однако сам Чан говорит:       — Простите.       Он сидит ещё пару минут в тишине, как отруганный ребёнок, и мечтает исчезнуть. Провалиться под все этажи и смешаться с бетоном. Не слышать скрипа стаканов, не щурить глаза от солнца и не замечать боковым зрением хождения домработниц. Звук за звуком — словно прутья вокруг него обретают силу и вяжутся запутанными узлами туже и крепче. Их вот-вот будет не отделить.       Чану думается: ещё чуть-чуть — и его жизнь станет разлинована так, что полосы от протоптанных маменькой дорог превратятся в какие-нибудь нехорошие полосы на запястьях или на стеклянных кофейных столах (если ему однажды вообще повезёт до такого добраться). Это как есть одну и ту же кашу изо дня в день. Хоть кучу топпингов в неё навали, хоть горсть орехов засыпь — всё равно пресная, точно фильтрованная вода.       Вода из-под крана, кстати, всё равно вкуснее.       В детстве Чан пил её втихушку, пока мама не видит. Она ворчала, что там невесть сколько примесей, что вся таблица Менделеева в трубах выходит на променад и что пить эту гадость невозможно, потому и оборудовала в доме целый водоочистительный завод. Ради благополучия семьи. Чан страсти к водосточному коктейлю всё равно не растерял.       Наверное, он с малых лет любит мелкие, шаловливые неправильности. Чтобы у всех «фу», а у него — «ого!». Чтобы было, почему мама на уязвимую миллисекунду теряет хватку и не играет роль огнедышащего дракона. Миллисекунда — передышка, когда можно расслабиться.       В глобальном смысле Чан выторговывает передышку неделю назад, но мама об этом не в курсе. Он не пойман. Не пойман — не вор, повторяет бойкий мужской голос с простотой шестилетки.       Кажется, это чувство костьми ложится в отсек мотивации — прямиком в префронтальную кору. И ностальгическая нотка цепной реакцией приводит в движение всё сознание.       Катастрофически не хватает вонючего воздуха от холодильников в минимаркете, мокрых от салфеток рук и глупых шуток ящика Пандоры в берцах и кожанке. Нужно что-то перманентно плохое и оппозиционное. Своеобразное «пошла ты нахуй».       Чан встаёт из-за стола, кланяется и просит извинить его. Он уходит в уборную, как подросток покурить. Но вместо электронных сигарет достаёт бирку из-под чехла и, стоя перед зеркалом, набирает с неё номер.       Естественно, интуитивно — это же правильно, правда?       Иначе для чего был это цирк? К чему номер?       Целую неделю трястись и переживать, что это шутка. Семь дней ходить и думать, что Минхо просто дразнится. К чему ему сдался Чан? Оставлять контакты богатенькому мальчику, от которого единственная помощь состоит в поддакивании, чтобы однажды с него что-то поиметь? Да бросьте. Минхо ведёт себя так, что это он на вершине пищевой цепи. И он — авторитет.       Чан оттягивает душащее горлышко светлой водолазки. Потеет. На линии — гудки. Трубку всё никак не берут. У Минхо явно дела поважнее. Чан придумывает ему супер скрытную жизнь, что-то вроде тайного агента, и едва не находит оправдание за игнорирование, как вдруг гудки прекращаются:       — Кто? — и на фоне бухает металлическая дверь.       Звук как из подъезда.       — Это Чан, — он включает воду в раковине, чтобы заглушить голос, спрятать его в иллюзии деятельности.       — Ага, так. Какой из двенадцати тысяч Чанов по стране?       — Где-то восемь тысяч триста двадцать пятый, — выдаёт Чан на нервах. — Ну тот, с заправки.       — Чё? С заправки?..       — Неделю назад.       — Блять, чел, ты думаешь, у меня ежедневник есть со всеми встречами?       Прекрасно. Он ещё его и не помнит. Что ж, хотя бы он оставил свой настоящий номер телефон: на другом конце провода точно голос Минхо. Немного хрипит, звучит размеренно, без лишних акцентов.       — У меня Форд Мустанг.       — А-а-а, понял. Лол, — Минхо хмыкает. — Я по приколу оставил цифры. Вообще не рассчитывал на созвон. Проблемы какие-то?       Список проблем немаленький, лимитов по накручиванию нет, поощряется любое добавление. Жалуйся не хочу. У Чана, однако, задача сейчас конкретнее некуда. План он уже подготовил:       — Одна просьба. Можешь через минут пять позвонить мне и притвориться, что что-то случилось и меня срочно ждут в студсовете?       — Ты на угаре?       Отражение Чана в большом зеркале с подсветкой становится хмурым, будто бы размытым в возмущении. Людей на угаре с такими тухлыми минами не бывает.       — Мне нужен предлог, чтобы уехать кое-откуда, — размеренно объясняет Чан, хватает холодную раковину. Не зубы, так её сегодня раскрошит. — Просто позвони.       Минхо хохочет в трубку, будто бы услышал детскую глупость. Поговорил в песочнице с детсадовцами: у них проблема — игрушечная лопатка вписалась в кошачью какашку, и какой-то ребёнок стал обмазывать органическом кладом всех коллег по детской площадке. Прокажённые недовольны, просят разобраться с обидчиком или, на крайний случай, вывести из зоны поражения. До чего забавно-то с ними возиться!       — И чё? Ты на громкой что ли будешь? Мне надо на «Оскар» пробоваться?       — На всякий случай: ты из студсовета, у нас на завтра… — и тут Чан замолкает.       Что придумать, чтобы мама не смогла проверить? Не факт, конечно, что она полезет, но пока существует вероятность подорваться на очевидной ловушке, Чан предпочтёт перетерпеть. Меньше стресса.       — На завтра что? Ты спиздеть не можешь по-нормальному? — на фоне кто-то свистит.       Чан молчит. Это его миллисекунда уязвимости.       — Бля-я-я, чел, — слышно, с каким возмущением Минхо закатывает глаза. — Да ворвались к вам в кабинет студсовета и переворотили там всё. Если начнут палить, скажи, что дезинфа. Слух пустили, а ты, весь из себя такой рыцарь на белом коне, взял да прискакал по первому зову.       — Это заготовка или ты на ходу придумал? — Чан наблюдает в зеркале, как меняется выражение его лица с удручающей сосредоточенности на рассеянное удивление.       — На ходу, — дальше Минхо говорит что-то ещё, но многоголосье на его линии становится очевидным транспортным гомоном.       Он в автобусе или типа того — там что-то доходчиво пыхтит, демонстрируя достоинства и недостатки корейского автопрома.       — Гениально, — признаётся Чан. — Как ты это сделал?       — Ответ из разряда «быстрые ноги пизды не получат». Умелый рот сосёт по желанию. Так что, пять минут и звоню?       Позвонить-то он позвонит, а вот куда Чан после этого звонка поедет — вопрос. У мамы везде глаза и уши, и раз врёшь женщине с одиозной принципиальностью, будь наготове. Домой не вариант. Стены каннамской высотки то же самое, что дети, вставшие перед телевизором, по словам отцов — прозрачные и легкопросматриваемые. В вузе светиться перед преподавателями и студсоветчиками лишний раз не хочется — запрягут как вола. А если по несчастливой случайности столкнуться с кем-то из команды, с которой они пишут грант, — пиши пропало. Задачки с бумажной волокитой материализуются из ниоткуда. Здесь с документами разберись, там презентацию доработай — и так строчили всё утро как угорелые, сиди и успевай уведомления смахивать… Короче говоря, в университет Чан без особой нужды ни ногой. Больше ему идти некуда.       — Да, только… — он тянет, как бы подбирая слова в процессе. — Ты очень занят сейчас? В смысле, есть ли у тебя время, чтобы…       — Свиданка? Нихуя себе, так сразу… Погоди, во-первых, я не такой, как все эти парни, — начинает Минхо будто на полном серьёзе, но, чувствуя удручённое вздыхание в трубке, меняет курс на более приемлемый: — Расслабься. Ты встретиться хочешь?       — Не то чтобы хочу… — Чан предпринимает последнюю попытку не казаться идиотом. — Было бы здорово, найдись у тебя пара часиков, чтобы объяснить нюансы исключительной изобретательности в придумывании отмазок.       — У тебя несколько минут шумит вода в раковине. Если ты от кого-то прячешься и с таким охуевшим изощрением пытаешься выдумать, как бы тебе поскорее съебаться с горячей точки, то твой противник не человек, а целая артиллерия компьютеризированная, — Минхо от самого себя удивляется не меньше Чана. — Вот это у меня словарный запас. Короче, тебя спалили давно. Так, как ты, делают, когда жёстко дрищат, дрочат или звонят каким-то левым типам. Про что там подумает твоя артиллерия сам решай, но ты уже в говне.       Настолько очевидное положение дел от Чана не ускользает. Ему часто приходится надеяться на волю случая: прокатит или нет. В один день солнечно, в другой пасмурно — на погоду невозможно влиять. Её только принять.       — Хз, что у тебя происходит, но подвяжи звонок как-то с тем, что ты вышел в туалет вообще, — Минхо говорит спокойно, размеренно, в отличие от звуков на его конце провода. — Я не буду сбрасывать. Выйди так.       Почему он так решительно помогает Чану — многослойная загадка. Взявшийся из ниоткуда спаситель, заимствователь товаров неприметных минимаркетов.       Вода из-под крана.       — И встретимся на Хондэ в течение часа. Там кофейня «Eleven PM» есть. Я буду внутри.       Маме врать страшнее, чем полицейским на заправке. Чан изъясняется ей чуть ли не в трёх томах, придерживая телефон у груди. Изображать срочность и нервозность от происходящего — он уже и без того тревожный и мельтешащий. Рассказывает ей о том, что телефон на стол положил, потому что со вчерашнего вечера ходили слухи о недовольстве нынешним студсоветом, и все держали руку на пульсе. А тут вот звонят — смотри, мам, доказательство — и сообщают, что кто-то злобно отыгрался на кабинете студсоветчиков.       Чан вдаётся в подробности. Ненужные и моментами беспорядочные. Его отмазка превращается в доклад, и он не верит тому, что смывается с злополучного обеда целым и невредимым. Минхо цокает: ребяческая дурашливость у взрослого лба — плачевный признак. С таким арсеналом в мире Минхо долго не живут.        Зачем он вообще даёт мажору шанс? Разве с ними и так всё непонятно? Минхо не вспомнит ни одной истории, в которой маменькины птенчики не оказывались кровожадными волками в овечьей шкуре. С ними принцип — либо бей, либо беги.       Но Чан входит в Eleven PM ближе к вечеру в бежевом плаще и отыскивает Минхо на одном из диванчиков, а значит Минхо делает выбор в пользу первого варианта.       Чан размеренным шагом бредёт к столику, взятому Минхо в заложники. Столик в сахаринках. Они бросают отблески от несмелых и подзабытых солнечных лучей, бьющихся в окно через наклейки с круглым логотипом кофейни. Наклейки ободраны по краям и выцвели. Зелёные стены прячутся за такими же зелёными лианами увесистых растений, раскиданных на сводах деревянного потолка. Оттуда точно сыплется пыль, думает Чан. Широкие листья никто не станет протирать, если они висят где-то там, наверху. В кофейне никто не доделывает работу до конца.       Вельветовый диван с высокой спинкой, служащей ограждением столов друг от друга, таит в себе пару дырочек неизвестного происхождения. Невротики пробурили пальцем или неуклюжие посетители за экспрессивной дискуссией выронили ножики и вилки. В ворсистых складках, похожих на усеянные рисом поля, виднеются сорняки — бойкие хлебные крошки. Минхо вряд ли стряхнул их, прежде чем усесться прямо по центру дивана.       Сколько он сидит за этим столом известно только молоденькому бариста за футуристичной стойкой, совсем не вписывающейся в общий интерьер кофейни. Собранный из трендов и того, что «популярно у молодёжи». Карикатуры на стенах, плакаты в стиле модерн. Сплошь и рядом — дешёвые пластиковые рамки с работами нишевых художников. На оборванных кусочках салфеток гелиевой ручкой написаны имена авторов и направления подготовки в университетах. Салфетки прячутся за тонким оргстеклом рамок, жмутся в нижних уголках великих произведений.       Вот как. Это студенческая кофейня, совсем неподалёку от университета Хонгик. Может, Минхо там же учится, раз позвал Чана сюда?       — Слово «лох» для тебя придумали, — вместо приветствия говорит Минхо и вскидывает голову, чтобы увидеть лицо Чана.       Козырёк чёрной кепки отбрасывает тень на привычно равнодушное лицо, которое теперь перечёркивает настоящая усмешка.       — Да что не так? — охает Чан, смахивает с дивана крошки, затем садится.       Плащ он не снимает, зависая между решениями остаться и уйти.       — Сколько тебе лет? — вдруг спрашивает Минхо, ставит на стол локти, сцепляет руки в замок и кладёт на них подбородок.       Его кожаная куртка, та же, в которой он был неделю назад, шуршит и при свете показывает свои секреты: потёртости и прохудившуюся на местах складок искусственную кожу.       — Двадцать три.       — Два плюс три, а не двадцать три, — дразнит Минхо. — Ну серьёзно, ты себя вообще слышал? Это ж как неубедительно надо врать.       — Разве ты многим старше? — открыто ворчит Чан.       Он раздражается. Сейчас ещё прибавит про грязные столы, про то, какие студенты Хонгика неотёсанные животные, и уйдёт, громко хлопнув дверью.       — Мне двадцать пять, — пожимает плечами Минхо. — Раз уж на то пошло, с этого момента принимаю обращения только на «хён».       Ну нет. Неужели он взаправду старше Чана и его теперь надо уважать и обхаживать по всем южнокорейским правилам и традициям? Кто-кто, а Минхо с почитанием старших не особо сочетается.       — Не устраивает перспектива?       Чан из приличия молчит. Естественно, не устраивает. Была б его воля, ни за что бы к некоторым людям уважительно не относился. Но воспитание заставляет натягивать на себя оболочку приличного наследника корпорации, как во всех дорамах по ТВ, а потом рассыпать лицемерные поклоны направо-налево. Он надрессирован, хорошо обучен, так что знания заползли в подкорку и навряд ли скорректировали бы курс при всём желании.       — Тогда измени её, — говорит Минхо. — Я даже помогу. Как хён.       — Ты о чём? — Чан сидит прямо, держит голову солдатиком, голос его спокойный, маскировочный, будто и на него надет камуфляж.       — Тебе нужно научиться выкручиваться, — Минхо раскидывает руки по спинке дивана, и на лихое мгновение его лицо озаряет ухмылка. — Ты ведь об этом меня просил?       Отличный вопрос! Вот бы Чану готовность на него ответить. Вернее так: сформулировать мысль правильно, без внезапных междометий. Не перескажешь же этому парню монолог про воду из-под крана, про все бесхозные мысли и глубинное осознанное желание сделать что-то наперекосяк. Хаос хранят при себе и не дают ему выйти наружу. Все воспитанные люди так делают.       «Хочу побуянить, чтоб маме назло» — это по-настоящему два плюс три равно пять лет. Капризно. По-подростковому. Неловко признаваться в мотиве, похожем на пубертатный бунт.       Тогда чего от Минхо хочет Чан во всеуслышание?       — Да, — соглашается он.       Потому что соглашаться и говорить «хорошо», даже когда он категорически против и всё далеко не хорошо, он умеет лучше всего на свете.       Его единственная ложь, которая всегда срабатывает.       — Научись врать, — Минхо читает его как открытую книгу. — Не для других. Для себя. Ври для своей выгоды. Хорошенечко пизди. Верь в то, что говоришь. Иначе пизда рулю.       Следом он рассказывает о том, что не надо усердствовать там, где не просят. В том-то и дело, что ложь — это тоже правда, только иносказательная. Эксклюзивная. Не для всех. И если стараться над ней, то можно её стереть, как хорошую краску с машины и добраться до чистого металла. До неизменной истины.       Иногда: не ломай то, что работает.       Но иногда: доделай, чтобы работало эффективнее.       Чан, к своему удивлению, внимает словам бродячего кота так, словно это новая хорошо распиаренная Библия для христиан. В неё хочется верить. Производительность Библии повышена примерно на сто двадцать процентов, апостолы вырабатывают нужный коэффициент полезного действия, чтобы верующие стремглав бросались за экземплярами и пополняли молитвенные полочки. Новинка не ломает полюбившихся канонов, но так здорово вплетает ранее неведанные подробности, что оторваться от чтения невозможно. Вы вообще в курсе, что Иисус любил яблоки, таким образом демонстрируя прощение своим чадам — Адаму и Еве?       Не сломанное, доведённое до ума.       — Задание на практику, — подводит итог Минхо. — Там девчонка сидит за столиком у бара. Притворись официантом и возьми у неё заказ.        — Что? Зачем?       Девчонка взаправду сидит за другим рядом, по правой стороне. На диване, который к Чану лицом, к Минхо — спиной. Значит, сидит давно, раз Минхо её успел приметить. Следовательно, заказ уже сделала и, если Чан выйдет из ниоткуда и начнёт дурашливо обслуживать, она наверняка поймёт что к чему. Это заранее провальная идея.        — Потренироваться, — пожимает плечами Минхо. Вид у него снова такой, будто он объясняет прописную истину идиоту. — Надо начать с безобидной мелочи. Или ты всё-таки раб системы, которая не терпит нарушений?       Ощущать на себе взгляд Минхо странно. Словно с ног до головы облили бензином; не знаешь, в какой момент подожгут спичку и всё взлетит на воздух. Но вот он — Чан — весь в горючей смеси. И, кажется, у Минхо в руках только что чиркнул спичечный коробок.       — Я тебя открыто заставляю, — он суёт руки в карманы куртки, всё ещё прожигая Чана взглядом. — Станешь посмелее, и моё дело сделано. Услуга за услугу.       Точно — они всё ещё незнакомцы друг другу. На что Чан вообще надеялся, когда набирал номер Минхо? Он общается с ним не из дружеских симпатий, может, даже хочет что-то с него поиметь. Все так делают.       Но Минхо — он много чем делится. Рассказывает о хитростях, не увиливает от второй встречи и ещё, что более ценно, ничего о Чане не знает. Не сможет навредить и поддеть.       — А как же жвачка и секрет минимаркета на трассе? Они услугой не были? — Чан поглядывает на девушку за столом.       — Не были.       — Ты странный, — признаётся Чан, глядит сквозь Минхо, за барную стойку, где бариста намеревается просмотреть всю ленту ТикТока в аирподсах. — Не в плохом смысле. Просто я не пойму, что ты пытаешься сделать. Ради чего?       — Мне позвонил чел, который неделю назад прикрыл меня перед копами, и попросил посидеть с ним в кафешке, потому что у него в жизни какие-то беды. Я не ебу, кто это. Но вот он, сидит напротив меня, потерянный и пытается доебаться, чё я с ним вожусь, — Минхо откидывается на диван, скрещивая руки на груди так, будто перетягивает себя канатами. — Обратная сторона в том, что этот чел почему-то оказался здесь, со мной. С таким же незнакомым ему типом. И если бы, Чан, у тебя были другие варианты кому позвонить из толчка, ты бы точно позвонил им. Но раз трубку взял я, и ты попросил у меня помощи, ты пиздец как одинок. И почему-то именно я твой единственный шанс.       Минхо поджигает бензин на Чане, и Чан горит заживо, пойманный с поличным. Неужели его так легко разгадать? Неужели все его карты лежат рубашками вниз? Это задевает настолько, что хочется обернуться в бегство или перейти в защиту. С мамой срабатывало бегство. Однако перед Чаном теперь новое лицо.       — Ты тоже странный, — заключает Минхо. — Хочешь ходить за мной хвостиком, но много молчишь, как будто я говорить запрещаю. Ездишь на Форде Мустанг, сидишь в брендовых шмотках, воняешь люксом и ссышься подойти к девушке за столик чисто по рофлу.       — Ты не ответил на вопрос, — Чан, наконец, всматривается в стол, в крошки, не убранные официантом, считает их одна за другой. — Зачем ты согласился со мной встретиться и «помогаешь» мне дальше?       — Подумай.       Чан — современная Рапунцель без волшебных волос и мачехи. Всё остальное — башня, она же золотая клетка, и злобная женщина рядом — при нём. Света белого он не видывал и знал о нём понаслышке. Двадцать три года провести в пузыре куда сложнее, чем столько же времени драться за выживание. У детей из пузыря никакого иммунитета к вирусам окружающей среды. Пузырь трескается, из паутинных пробоин сквозит — болезни забираются под самую кожу и, кажется, кровоточат там по поводу и без.       В смысле Чан хоть и проживает почти четверть века под матушкиным надзором, но всё же не становится от этого до печального наивным глупцом. От всех бед не отгородишь. Человека не отключишь от общества по собственному желанию. Вот и Чан в курсе о подводных камнях. О зле. О людях, действующих из побуждений собственной выгоды. Всё-таки у Чана высшее образование дипломата-переводчика. Это о чём-то да говорит.       — Хочешь ещё одну услугу от меня.       — Ага. Всего-то. Можешь накормить где-нибудь разок. Угостить хёна.       — И это всё?       — А ты уже собрался мне звезду с неба доставать? — усмехается Минхо и пальцем поднимает козырёк кепки, чтобы лучше видеть собеседника. — Мило, но давай начнём с ужина.       Чан не верит ушам. Ещё один человек на очереди, для которого Чан не больше чем дойная корова. Ты мне — я тебе. Почему именно он гадать не приходится. Минхо в шелках не купается и деньгами не разбрасывается: топливо сливает, обворовывает магазины, угоняет по ночам от полиции. Приходит в кофейню, ничего не заказывает, сидит за грязным столом и в ус не дует.       Он играет.       Хорошо или плохо то, что Минхо и сам понимает, что Чану примитивная логика подвластна, и продолжает дразниться, считая Чана за ребёнка?       — Тебе так нужен ужин, что ты готов сидеть тут со странным мной? — Чан пожимает плечами в недоумении, смотрит в сторону девушки, к которой ему велено подойти.       — Приятный бонус. На самом деле было интересно, кому я оставил номер.       — Ты им разбрасываешься, хочешь сказать?       — Не ревнуй. Не так уж и часто я это делаю, — Минхо сгибает ногу в коленке и ставит её на край дивана. Пачкает. — Смотри-ка, распизделся. Я и не знал, что ты так умеешь. На радостях пора бы и к девчонке подойти.       Он наклоняет голову и выдаёт отвратительную насмешку. Это уже не просьба, но ещё не приказ. Это между. Это — вызов на «слабо».       Чан ненавидит вызовы, потому что никогда не может отказаться от возможности стать победителем. Наверное, эта одна сила и толкает его — он сбрасывает плащ на диван и идёт к барной стойке, к висящему на краю фартуку.       Фартук не на месте, поэтому судьба у него такая — быть найденным Бан Чаном. Повесили бы где в подсобке или раздевалке для персонала, вопросов бы не было. Но в этой забегаловке никто не выполняет работу нормально. Ничего не идёт так, как стоило бы, и всем, как копам и Чонсоку с заправки, наплевать. В хаосе вокруг Чан находит хрупкий порядок и доделывает, чтобы работало эффективнее, накидывает фартук, завязывает за поясницей и встаёт возле столика девушки.       — Добрый день, — здоровается он, заводя руки за спину. — Могу чем-то помочь?       На любой ответ придуман план. Всё должно пройти гладко, пока никто не заподозрит, что некто в фирменном фартуке кофейни пытается обслужить посетительницу. Чан достаточно тянет время, разговаривая с Минхо, чтобы сообразить, как выкрутиться. Минхо отвечает подолгу, нарочито умничает, а Чан специально задаёт такие вопросы, на которые он не сможет ответить одним предложением. Такая уж особенность у человека — притворяться. Благодаря этому у Чана появляется минуты две на раздумья.       Однако больше всего времени Чан расходует на убеждения самого себя в том, что его не узнают, чем осматривает периметр и анализирует ситуацию.       — Что? — переспрашивает девушка и вынимает из уха блютуз-наушник. Он путается у неё в волосах на висках, и ей требуется несколько мгновений, прежде чем она приковывает внимание к побеспокоившему её человеку. — Что-то не так?       Она крутит карандаш в руках, превращая его в плавно переливающуюся жидкость. Перед ней лежит тетрадка без разметки со стройными линиями, разбросанными тут и там, и включенный планшет, где мелькают кадры из фильма до тех пор, пока девушка не ставит его на паузу.       — Вы так подошли резко. Я кому-то мешаю или что?       — Нет, нет, — мотает головой Чан и приветливо улыбается.       Повторяет про себя: это не противозаконно. Всё в порядке.       — Хотел поинтересоваться, будете ли вы что-то заказывать?       Девушка озадаченно мнёт небрежный пучок чёрных волос и нервно подчёркивает карандашные линии в тетрадке, похожие на стиральную машину. Она всерьёз задумывается на пару секунд, а потом приходит в себя:       — У вас же заказы на баре принимают.       Хэштег «предусмотрено». К Чану с Минхо кто-то бы подошёл во время их болтовни. Но официанты не появлялись в зале, а Минхо с самого начала поставил задачу ребром, вынуждая Чана выкручиваться.       Чан другого мнения. Нужно всё предусмотреть, чтобы не было ситуаций, из которых придётся выбираться как попало.       — Я стажёр, отрабатываю взаимодействие с клиентом, пожалуйста, не пугайтесь, — заботливо отвечает он.        На её столе — две чашки. Сидит тут давно, больше часа — фильм на паузе, час и тридцать шесть минут. В подставке для салфеток лежит её телефон. Обустроилась по-домашнему.       Часто бывает в Eleven PM.       Чан набирается смелости, чтобы сказать:       — Хотят улучшить сервис, я первый подопытный сотрудник.       — О, надо же… — посетительница озаряется непонятной улыбкой, скользя по фартуку оценивающим взглядом. — В таком случае, я сейчас ничего не хочу, спасибо, Минджу.       Хэштег «чего нахуй». Какая, к чёрту, Минджу? У Чана концы с концами не сходятся. Ну не могла же она выдумать женское имя и назвать его просто так?       Опережая смятение, девушка указывает на долбаный бейджик на фартуке.       — А, это… — и Чан виснет, прямо как утром.       Ответ требуется здесь и сейчас, без промедлений. Иначе момент потерян. Уверенность в том, что говоришь!       — Транс-переход. Недавно курс закончил.       — Либерально, — кивает девушка и очень забавно дует пухлые губы.       — В свободной стране живём, — дожимает Чан, заранее предвкушая провал.       Это самый большой в его жизни позор. Ничто уже не переплюнёт фиаско в мире транс-персон.       — Тогда желаю поскорее сменить паспорт, — рекомендует девушка, хмыкает, отмахиваясь от Чана и включает фильм на планшете. Больше она его не слышит. — Фартук вернуть не помешало бы.       Срабатывает план или с треском проваливается — дело для суда присяжных. Или присяжного, к которому Чан возвращается, снимая с себя фартук и бережно складывая его, чтобы оставить на диване чуть более прилежно, чем это сделала некая Минджу.       — Я в жизни такой хуйни не слышал, — усмехается Минхо, встаёт с места. — У тебя была эта милипиздрическая возможность не показаться конченым, но она была успешно проёбана вместе со всем эстрогеном во время гормонального курса. Пошли-ка отсюда, герой Нетфликса.       Уже на улице Минхо прикуривает сигарету и не предлагает её Чану. Он ходит вдоль Форда Мустанг, припаркованного в специальной дорожной зоне, и всё это время показательно молчит, то ли недовольный содержанием разговора, то ли равнодушный к нему вообще. Чан застревает в промежуточном неловком положении.       И это нервирует сильнее маминых упрёков за обедом.       Почему сейчас Минхо не произносит ни слова, выхаживает вдоль бордюра, дымит сигарету и косится на машину? Если не говорит, то о чём он думает? О том, что не состоялся как учитель вранья и мухлежа? Ну, подумаешь… О том, что Чан — безнадёжная неумёха? Сейчас бы хирургическую пилу — и как вскрыть Минхо черепушку, чтобы подглядеть, какие нейроны шевелятся активнее обычного.       — Кто твои родители? — вопрошает он громко, не поворачивается лицом.       — Почему спрашиваешь? — Чан покачивается влево-вправо, отвечает на автомате.       — Мне же нужно знать, на какой средний чек рассчитывать, — Минхо плотно зажимает сигарету между пальцев, стряхивая с кончика пепел.       Белые пушистые перинки разлетаются куда попало. Чан, к собственному счастью, стоит на дистанции такой, что напасть минует его, подчиняясь прохладному весеннему ветру, и уносится дальше по тротуару. Или прилипает к чёрным штанам Минхо, и Чана эта неаккуратность выводит из себя. Если в тот раз, на заправке, шанса оценить внезапного попутчика не представилось: Чан был озадачен резкой сменой положения и нагрянувшей неизвестностью, — то теперь вполне чётко может отследить поведение Минхо, то, как он держится, говорит, чем занимается и как себя подаёт. Спустя тщательный анализ речи, мимики, поз и телодвижений Чан делает роскошный вывод, который до чёртиков его бесит: Минхо — высокомерный неотёсанный засранец, а не какая-то там супер загадочная фигура гения местного розлива. Про таких мама часто говорит. Она-то в гордыне профи, что ни день, то внеочередное звание в области самого кошмарного смертного греха.       Нацеленность Минхо на деньги Чана не удивляет. Минхо — он не первый и не последний, он очередной. Как комар. Назойливый. Покормишь его, он напьётся и лопнет, либо улетит к своей королеве-матке и никогда больше не появится на горизонте.       Чан жалеет, что вообще позвонил. Ничего путного не вышло. Никакого «вау-эффекта» и киношных диалогов, только бездарно потраченное время. Одно радует: по крайней мере, это лучше, чем сидеть за одним столом с прессующей матерью или околачиваться в университете, где найдётся какая-нибудь мелкая удушливо скучная работёнка.       — Смотри по своим потребностям, — скромно отвечает Чан, чтобы утаить нарастающее недовольство.       Между ними повисает напряжённая пауза, и город становится громче. Проезжающие мимо машины, топчущиеся прохожие, урывки разговоров с разных концов улицы. Всё застревает в двух благоговейных метрах, отделяющих Чана от Минхо. С таким расстоянием этот парень в кожанке почти что посторонний.       И слава богу, потому что то, как бесцеремонно он кидает окурок на тротуар и придавливает ботинком, заставляет Чана скривить лицо. На секунду проскальзывает лихая мысль: лучше бы Минхо просто взял с него денег и пошёл восвояси. В свинарники. Или откуда он там?       — А поехали-ка в одно место, — предлагает он Чану. — Тут недалеко. Бар один хороший. Кормят вкусно и парковка есть.       О нет. Нет, нет, нет. Ещё и в машине с ним находится лишний раз. Как бы ухитриться и отказать? Не получится же — такому ещё не обучен; сегодня пробовался разок убедительно нести чушь, еще не приноровился вытворять трюки на постоянной основе. Тут и не соврёшь: Минхо сразу учует, скотина.       Телефон у Чана вибрирует с завидной частотой. За час он становится самой востребованной личностью Сеульского национального. Наверняка Ёнджи снова нарыла проблем на свою голову и выдумала разделить их с Чаном по его доброте душевной. Есть бинго мамы, а есть бинго Ёнджи — по общему настроению они идентичны и, по обыкновению, вгоняют Чана в «состояние стиральной машинки». Его всего трясёт, но чёртово бельё он полощет с непревзойдённым остервенением.       — Может, найдётся что-то поближе? Вдруг на парковке мест не будет, — Чан надеется, что сработает.       — Не, — мотает головой Минхо. — Тебя надо в говнодельню затащить. Больно ты выёбистый.       Чан оскорбляется, но сам не понимает, какая конкретно часть выпада Минхо обижает его больше всего. Не Минхо разбрасываться словами о надменности, когда сам ведёт себя как человек-маугли, а не добропорядочный член общества.       — Пиздец ты рожу сообразил, — хмыкает он и смело обходит Мустанг с пассажирской стороны, пока на дороге не едут авто. — Открывай.        Будь Чан скандалистом, сцена дальше развернулась бы иначе и никто ни в какую машину бы не сел. И уж тем более — не поехал бы в бар, расположенный неподалёку от Eleven PM. Но душный кабинет студсовета перед глазами и цепкий материнский взор вдруг проигрывают «говнодельне». Так он обнаруживает себя за рулём, пока за лобовым стеклом Сеул погружается в закат, а на переднем пассажирском от Минхо воняет ментоловыми сигаретами.       — Для чего тебе Форд Мустанг? — чем больше слов Минхо произносит, тем сильнее в салоне разит никотином.       — Чтобы ездить, — Чан всматривается в светофор и умоляет его поскорее загореться зелёным.       — Не, неправильно, — Минхо водит ногтями по ремню безопасности, который Чан настойчиво попросил пристегнуть. — Такие машины не покупают, чтобы просто ездить.       Подробнее объяснять он не считает нужным и замолкает, в очередной раз оставляя Чана «на подумать», хоть и думать не над чем. Минхо так шифрует «я тебе не верю» или «не пори чушь». Но правда в том, что Форд Мустанг — это машина, чтобы ездить, и ничего больше. Она нужна для остановок на красном светофоре, для заполнения слотов на платных парковках и красивых фотографий чужих людей на улицах.       Форд Мустанг подходит Чану по статусу, как одежда. Проще говоря, фасон к определённому типу фигуры. Достаточно вызывающе, чтобы цеплять внимание, но не вульгарно, чтобы выделяться сомнительными решениями и сквозить раздражающим фактором. По сути Чан рад вести любую машину, пока вождение выбивает всякую дурь из головы и даёт сосредоточиться на чём-то ещё, кроме маменькиных требований и желаний. Форд Мустанг это или Хёндэ Солярис, сбежавший с картинок эконом-такси, — смысл в езде.       Одному Минхо тут не всё равно.       — Как можно ездить и не интересоваться тем, что тебя везёт? — хмыкает он под нос. — Мы на месте, заверни-ка направо.       Место, куда они заявляются, Чану обозреть трудно из-за тусклого освещения. Всё в корабельных досках, будто то не бар, а трюм пиратского судна. Доски потрескивают под ногами, Чан чувствует вибрацию, но не слышит звука: в колонках настойчиво играют прошлогодние хиты с передышкой на неизвестных артистов. В воздухе повисает стойкий запах цитрусовых и жареного мяса с приправами из всех стран мира.       Большинство посетителей за столиками увлечено болтовнёй, меньшинство — едой. Сюда не поесть приходят, точно не под висячими пыльными лампами жёлтого цвета. Этот бар предназначен для другого, но Минхо, как только они оказываются за пустым столиком чуть поодаль от общей массы людей, утыкается в меню и детально его изучает, сравнивая цены и составы блюд. Чан сидит на стуле, держит ровную спину и снова — не снимает плащ, словно готовится уйти в любую секунду. Он тут как бельмо на глазу. По-странному бежевый, в тошнотворно благородных цветах, вычурный манекен для демонстрации новой коллекции модных шмоток. Чан думает, на него пялятся. На деле пялится исключительно он.       Минхо рассказывает про стейк, Чан слушает вполуха. И когда к ним подходит официант, Минхо отдувается за двоих, здоровается даже по-свойски, заказывает целый фуршет и не печётся о том, как платить. Правила минимаркета Чонсока не сработают на другом поле; сильная привязка к локации — мир не даст поблажек на вражеских территориях. Минхо, по сути своей, немного рискует, раз Чан не даёт открытого согласия на оплату пиршества, но его это не заботит.       — Выбрал тебе пиво, — Минхо стукает костяшками пальцев по столу, привлекая к себе внимание. — Германское.       — Я за рулём, — отсекает Чан.       — Больше нет. Оставь машину на парковке, какая разница? Тут везде камеры, — Минхо жмёт плечами. — К утру протрезвеешь, поедешь в свой замок с золотыми туалетами.       К утру?.. Утром у Чана собрание по гранту с его командой — тут не до пива. Он вообще-то планировал досидеть до позднего вечера, пока все не успокоятся, и уехать домой.       — Нет, пей сам, — Чан мотает головой.       — Себе я японское взял, ты чем слушал вообще заказ? — закатывает глаза Минхо. — Вот ахуеешь, когда стейк увидишь.       О. Дорогущий стейк, конечно, что же ещё он мог взять из гигантского меню?       — Нет, я не буду, можешь взять всё, — Чан достаёт телефон в защитной манере, мол, всё, разговор окончен.       На экране блокировки повисают сообщения от Ёнджи — его заместительницы в студсовете Сеульского. Она вечно пишет отрывисто и много, не совершая ни единой ошибки. Любит смеяться и набирать Чану двадцать, а то и тридцать сообщений, которые ещё предстоит сшить воедино. У неё будто никогда нет времени на глупости: одной ногой она здесь, а другой там, непременно вся в делах. Отличница, едва ли не женское отражение Бана Кристофера Чана. Удачливая, извилистая, авторитетная — разящий меч и крепкий щит. Куда уж ей в заместители? Таким дорога сразу в президенты!       Но Ёнджи — она умнее. И если где замешана пресловутая ответственность, она тут же придумает, как от неё избавиться.       Чан видит её насквозь. Двойное дно Ёнджи — криво поклеенные обои поверх отколупавшейся краски. Обои, кстати, отходят не потому, что это Ёнджи — обманщица, а потому, что тупые маляры хреново справляются с одной простой задачей, за которую им платят. Это вовсе не забота Чана, что ремонт плохой. Но он законченный педант и грязь просто ненавидит. Вот и бесится. Втихушку, разумеется, иначе тоже останется виноватым.       — Ваше пиво, — безликий официант ставит на стеклянный стол две массивные кружки, как для викингов. — Еду чуть попозже принесу.       Минхо благодарит, а Чан пялится в сообщения:       «чан-хён»       «ты это»       «блин»       «занят?»       «освободись»       «пж»       «мы там чуть-чуть»       «указали»       «неправильно»       «сроки в работе»       «её, короче, отозвать»       «надо»       «сделай пж сейчас»       «ок»       «а то я занята»       «там орут очень»       «надо поправить»       «срочно»        «а я у мамы»       «потом напишу»       «контролируй по статусу»       «если нужна»       «позже отвечу»       «интернет не очень»       Чан скопом скрывает сообщения. Чего он там не видел? Разумеется, кто-нибудь напортачил на ровном месте. Это уже как ритуал. Неудивительно, надо было самому всё проверить, нечего на других полагаться. Результат у них один: тяп-ляп и сикось-накось. А наутро преподаватели и кураторы ему три шкуры сдерут за невнимательность. И ладно бы он сам прокололся, да тут такое…       Чан тыкается в телефон, чтобы занять время. Сейчас еду принесут и он уедет спасать юродивых товарищей, расплатившись за счёт Минхо.       И вот теперь они уже вряд ли когда ещё с ним встретятся.       Интересный и неповторимый опыт, запомнится надолго неловкостью и этой дурацкой манерой Минхо стучать костяшками пальцев по поверхностям и смотреть исподлобья, как браконьер. Да, это ошибка — их вторая встреча. Им нечего делать вместе, поговорить даже толком не о чем.       Чану показалось.       Нет, стоп, не показалось.       За бездумным скроллингом ленты он останавливается, зажимает палец на дисплее, чтобы замершая картинка в ленте сторис дала разглядеть происходящее на видео. Выложено полчаса назад третьекурсницей из их студсовета, отказавшейся однажды украшать актовый зал потому, что у неё новый маникюр. Видео — всполохи фиолетового, синего и красного, блёстки и неясные телодвижения, напоминающие жидкость в лава-лампе. У Чана глаз-алмаз, это всё в мамочку, и он отчётливо видит знакомую шевелюру Ёнджи на тусовке в одном из каннамских клубов.       Он снимает видео с паузы; с динамика телефона наперебой плешивому музыкальному сопровождению бара льётся ритмичная клубная попса. Ёнджи движется в такт энергичным песням и кривляется на камеру. Затем видео перелистывается, и включается череда кадров чьего-то отдыха на пляже Чеджу, а Чан так и остаётся смотреть мимо телефона.       Занята у мамы. Так теперь это называется, да? Удобно.       Ещё и наглости хватает светиться в социальных сетях — как ни в чём не бывало, будто бы обязанности Ёнджи многим меньше, чем обязанности Чана. Но он — он должен сорваться здесь и сейчас исправлять чужие ошибки и невнимательность.       Тут им за столик приносят столовые приборы в забавном миниатюрном кораблике, стейк вместе с мясным и сырным ассорти. Минхо уверенно берёт вилку и нож.       — Тебе тоже, — он двигает тарелку с ароматным куском мяса к Чану и кладёт приборы рядом. — Пробуй. Бля буду вкусно.        Чан откладывает телефон. Смотрит на стейк, блестящий от проступающих соков, и с холодной расчётливостью вонзает вилку в мясо. Ножом резво отрезает здоровый кусок и пробует, едва не прикусывая щёку.       — Не догоняю чё-то, — Минхо подпирает подбородок кулаком, опираясь локтем на стол. — У тебя иногда лицо с субтитрами, а иногда такое туповастенькое выражение, как будто мозг пополам поделили и оставшейся половине приказали долго жить. Непонятное ты существо.       — Вкусно, — дожёвывает Чан.       — Ага, ага, мне оставь, — просит Минхо. — Доедончик.       Он бесцеремонно хватает вторую пару столовых приборов и, почти переваливаясь через стол, отрезает кусок для себя. Бубнит прямо с набитыми ртом:       — С пивом давай, прям охуенно зайдёт, — Минхо постукивает маслянистой вилкой по пивной кружке. Не видимые человеческому глазу следы точками осыпаются по стеклу. — Чё я тебя уламывать вообще должен? Твои же бабки, тебе решать.       Действительно, с каких это пор Чан сам не может решить, что для него важнее? У Ёнджи, вон, почему-то право выбора есть, она им активно пользуется, а в положении они одинаковом — ответственно-руководящем. Чана будто ледяной водой окатывают с ног до головы, возмущение забирается в горло.       Ну сколько таких тёток из магазинов, переехавших ногу тележкой, ещё встретятся ему на пути? Сколько раз ему придётся стерпеть и проглотить рвущихся наружу ком оскорблений?       — Слушай, — Чан выцепляет взглядом высокую кружку с толстой ручкой. Содержимое пенится, в нетребовательном жёлтом свете цвет пива кажется ещё более жёлтым, чем есть на самом деле. — Вот если бы ты кому-то что-то поручил, а они это не сделали как следует, а теперь скидывают последствия на тебя, что бы ты сделал?       — Нахуй послал, — Минхо подцепляет вилкой бекон с нарезки. — И забил бы. Я-то тут при чём? Не моя работа.       — А ответственность? Если ответственность лежит на тебе.       — Однохуйственно с первым ответом. Не я проебался, а исполнители. Им же и разгребать, если не хотят в свою сторону получить ушат говна от меня, — и жуёт длинную мясную ленту, выглядя при этом так невинно, будто он мужское воплощение Девы Марии.       В этот момент Чану будто дают зелёный свет. Перевешивание ответственности проходит на «ура» — теперь в голове на всякий случай он винит Минхо-хёна. Он же взрослее, опытнее, знает, о чём говорит. Его слова нравятся Чану, потому что ничто так не выбеливает ситуацию, как хорошо приправленное «не моя работа».       Чан много позволяет кому угодно, но не себе. И, уж поверьте, он об этом в курсе — дважды-трижды повторять не надо, будет злиться и глотать сваленные в кучу комья протеста, похожие на месиво начинающего кашевара.       Один раз выпить воду из-под крана под шумок, пока никто не видит.       Он отпивает пиво из кружки не потому, что на самом деле хочет этого. Ему просто нужен ещё один подростковый бунт. Более удачный, чем несколько лет назад.       Минхо — не те мальчишки. Чан не уверен до конца, как не может верить во всё что не попадя, но здесь всё логически обосновано: у Минхо нет никакой информации о том, где Чан учится, где его родители и кто он вообще такой. Минхо известно вот что: Чан — припрятанный в рукаве козырь, которым, вопреки правилам, ни разу не ходят за игру и остаются в дураках. Отчасти это следствие того, что игрок — бесхребетный болванчик, неспособный принять решение, за которым с высокой вероятностью последует поражение. А Чан проигрышей боится как огня.       Зачем рискует сейчас?       — Тебе не надоело сидеть с прямой спиной? — Минхо деловито потягивает пиво, не стесняясь вливающихся в него промилле.       Чан искусственно горбится.       — Будешь делать всё, что я скажу? — Минхо усмехается, мотает кружкой в воздухе, смотрит, как пиво пузырится. — Чан, ты уникум.       Чан хмурится и скидывает с плеч бежевый плащ, будто высвобождая себя из плена. Он хочет показаться расслабленным, но всё никак не сообразит, что для этого надо натянуть на лицо и как грамотно расположить тело.       — Треш, — смеётся Минхо. — Давай-ка закажем что-нибудь покрепче.       Подзывает официанта и берёт шестнадцать разноплановых настоек. Чан недостаточно пьян, чтобы соглашаться на авантюру покруче пива, но Минхо нахально-настойчив, и это пугает многим больше продуманных скримеров в хоррор-играх.       Минхо слишком ненадёжный, чтобы пить с ним во вторую встречу. Ему ничего не стоит воровство. Или что похуже — кто знает?       — Не очень хорошая идея, — Чан мотает головой. — Не люблю выпивать в компании малознакомых людей…       — А меня вот это не останавливает, — подмечает Минхо. — А тебе придётся переждать до утра, чтобы сесть за руль. Настойки — стопроцентный варик скипнуть время. И отдохнуть.       — Согласен, но…       — Не полезу я тебя убивать, добропорядочный ты гражданин. И пиздить у тебя ничего не буду, — Минхо заканчивает пиво, и его щёки наливаются краснотой. — Я же сказал: лицо смазливое. Мамочка с папочкой ругаться будут и искать говнюка, который сотворил с сыночкой страшные вещи.       Он смотрит прямо на Чана, в глазах — устрашающая простодушная честность.       — Захотел бы что сделать, давно бы сделал.       — Ты за словом в карман не полезешь, — Чан нервно хмыкает. — Минхо-хён.       Минхо прыскает, уваженный обращением, откидывается на спинку стула, покачивается назло мебельной конструкции, и думает, как поступить дальше.       Что с этого поиметь?       — Ну и кто тебя сегодня разозлил? — спрашивает он Чана. — Давай, говори. Я всё равно не знаю, кто на твоих алмазных лугах пасётся.       Чан пьёт пиво, а за этим, как правило, развязывается язык, какими морскими узлами его не крепи. Это уже не так важно. Не так ценно. И скрывать-то нечего. Минхо прав: у них с Чаном общего ноль, как и приятелей.       — Девочка одна.       — Твоя?       — Нет, не в том смысле, — Чан смущённо крутит кружку за горлышко. — Мы работаем с ней в студсовете. Она классная, но…       — Но охуела?       — Да, грубо говоря, да. Мы готовим большой проект, который, возможно, выйдет на конференцию среди восточных стран, нужно было собрать пакет регистрационных документов. Я поручил это ей, а она, видимо, отдала кому-то. Сделали криво. Теперь кураторы ругаются на нас, просят срочно переделать. Она вернула всё мне, сама сказала, что занята. Оказывается, она прямо сейчас в клубе.       — Вот сучка, — Минхо не наигранно хмурится. — И чё делать будешь с этим?       — Ничего. Буквально, — Чан делает большой глоток пива, немного хмурясь от солёности напитка. — Боже, на вкус отвратительно.       — Ага, как вода из поломойного ведра. Странно, что только сейчас заметил.       — Ну и зачем ты мне это заказал?       — Говнодельня, Чан. Гов-но-дель-ня. Не всё же тебе лобстеров с улитками и китовым мясом хуячить. Или чё ты там на завтрак жрёшь?       Вот! Вот о чём волновался Чан до того, как начал пить — теперь над его мимикой теряется контроль! Иначе почему он так громко цокает и вздыхает?       — Латте на безлактозном молоке с приправой из Никарагуа, ароматом Живанши и манифестацией успешной оргии с айдолами на афтерпати… — продолжает Минхо.       — И что с того?       — И сто с таво? — передразнивает Минхо. — Во, даже не отрицаешь.       Чан закатывает глаза снова, а Минхо смеётся и ни капли не осуждает. Но выбешивает поведением и несуразностью.       — Похлебаешь денёк дрисни из бара на Хондэ, не скорчишься. Прочуствуешь вкус жизни. Человека начнёшь из себя представлять.       Следом им приносят настойки. К тому моменту нарезки кончаются, а тарелка со стейком пустеет и превращается в грязную масляную мазню. Руки у Чана — в жиру, всё скользит и вываливается, а на рюмке от первой настойки, которую он всё же берёт, появляются отметины — его отпечатки пальцев. Ну вот, теперь мамины детективы точно выследят его.       — Это лимончелло, — комментирует Минхо. — После него мир не будет прежним.       За компанию он тоже поднимает рюмку настойки и собирается чокнуться с Чаном. Улыбка — ехидная, многообещающая. То ли в ней скрывается зло, то ли обыкновенная человеческая тупость и необразованность уличной шавки. Впервые Чан сталкивается с лицом, абсолютно раздражающим, похожим на аллергическую сыпь. Лицом, которое пялится и бросает якоря на глубину страшнее Марианской впадины.       Сейчас Чан чувствует всё острее. И проще. Ответы укорачиваются до «да» или «нет». До чего доводит водопроводная вода — химозное недоразумение. Он уже давно не был пьян. Быть точнее, несколько лет трезвости в обмен на раз-два щелчка от незнакомца по имени Минхо. Этот Минхо вовсе не волшебник, но творит чудеса аки кудесник. Он выворачивает наизнанку, и Чан привычно терпит подколки, отчего-то напрашиваясь на новые. Ему совсем не симпатизирует Минхо и, будь он статуснее, имей он именитых родителей или хоть какое-то достоинство и честь, крутись они в одних кругах, Чан бы избегал и его как всех, с кем он вынужден общаться просто потому, что позвонить из туалета в родительской квартире больше некому. Этот переломный момент — почему Минхо всё ещё в одном с ним помещении — прост для понимания. Он как сквозняк в нагретой сауне, когда голова кругом идёт от жара.       Он как самая низкая аномальная температура для тропического пояса. В этом дело. Чану бы кутаться, чтобы согреться, но перспектива уехать в морг от жестокого теплового удара становится всё менее авторитетной.       Его жизнь может складываться иначе только тогда, когда он станет поступать иначе. Например, не сорвётся со встречи исправлять чужие ошибки. Проигнорирует. Хотя бы разок. На этот короткий миг, на сегодняшний день. Он всего лишь попробует, как стейк, как пиво, как восемь положенных ему настоек.       Результат выйдет другим. Он уже не приедет домой в десять или одиннадцать вечера. Не выпьет витамины перед сном, не примет ванну, не почитает через силу ровно пятьдесят страниц британских писателей, которых абсолютно ненавидит, но в этом не признается ни за что на свете. Не проветрит комнату, не соберёт рюкзак на завтра и не станет ровно в двадцать три тридцать восемь маниакально поправлять постельное бельё, прежде чем лечь спать. Конструкция дня разломается, как песочный домик, хрупкая крепость, неспособная выдержать даже первую накатившую на пляжный берег волну. Чан мечтает принудить себя не жалеть об этом, потому что дом из песка никогда не был надёжным и жить он в нём не хотел с самого начала.       Минхо, может, и современный Пятница для чановского Робинзона Крузо, но это не делает его сертифицированный глупцом. В общем и целом, он на шаг впереди, говоря, что он для Чана — единственный шанс. Минхо не знает, конечно, шанс для чего и почему, но его тонкая формулировка выглядит абсолютно обличающей. Перед каждым сквозняком ты будто нагой, и чтобы не чувствовать себя беззащитным, либо одевайся в сто слоёв, либо беги и прячься.       — У тебя есть какая-то весёлая история с этого опыта? — Чан по-настоящему улыбается, противясь негодованию и внутреннему камертону, умоляющему уйти, пока не стало поздно.       — У меня так много историй с этого опыта, что ночи не хватит, — уверенно заявляет Минхо и чокается рюмками с Чаном.       В ход идёт лимончелло. Потом настойка с ежевикой, затем — томатная, и после неё Чан входит во вкус, а Минхо делится парочкой рассказов, как с друзьями однажды пытался завести мотоцикл, будучи в стельку бухим. И как пришёл на уроки в старшей школе пьяным и вместе с другом вылетел из класса в первую же секунду, гонимый «ссаными тряпками», запутался в сетке на футбольных воротах школьной спортивной площадки и обблевал газон от того, как его перекрутили хитрые верёвки. Там-то и был замешан лимончелло.       Они сидят без курток — жарко; Минхо без конца тараторит чепуху. Чану говорить не о чем, потому и слушает. Забрасывает удочкой несколько удачных шуток — наверняка успешно заходят они по причине уровня опьянения. К последней настойке в баре уже совсем шумно, и бармены разносят счета — закрываются. Минхо уходит в туалет и возвращается весь красный, пока Чан клюёт носом стол.       — Тако-о-ое пропустил, — Минхо стягивает со стула Чана его плащ и накидывает на себя. — Там вся очередь в туалет пересосалась.       — Чего? — пьяно хихикает Чан. — Ты инициатор?       — Ну а чё стоим, время теряем… — и надевает на себя плащ. — Ебать, мне идёт?       — Ты как этот… эксгибиционист, — Чан хохочет, проходит мимо Минхо и примеряет его кожанку. Надо же, выходит как раз.       — У меня куртка попизже, — Минхо дёргает Чана за рукав. — Ты заплатил? Ай, да похуй. Пошли-ка отсюдава.       Он выводит его на улицу, как маленького ребёнка, и бурно рассказывает про идиота с дороги, который водит «как козёл жопой», и жестикулирует, жестикулирует, двигаясь прочь от площадки, пока не вписывается в дорожный знак. Ударяется он носом и очень больно — ругается на всю улицу, на него даже шикает мимо проходящая группа парней. Чан встревает и разруливает ситуацию, пока один из прохожих не впился своими ручищами в ворот брендового плаща, который всё ещё траурно болтается на Минхо. Его, к тому же, Чан вынужденно держит, хоть и хохочет до изнеможения, пока Минхо пытается броситься вдогонку уличному хамлу.       Они топчутся на месте вокруг злополучного знака до тех пор, пока Минхо не выкручивает его перочинным ножиком со столба.       Чан помнит этот кадр — как стоит с пыльным и холодным знаком «остановка запрещена». Помнит, что у него на телефоне — фото Минхо с этой «запрещённой остановкой». Синий знак, выведенный в кричащую красную рамку. Почти как те, что используются для фотографий. Оцинкованная сталь сверкает от вспышки, так что на фото Минхо щурится и корчит гримасу. Минхо теперь тоже в рамке, собранной из алюминиевого корпуса айфона Чана. Даже на вычурно чистом, будто бы только-только приехавшем с завода телефона, Минхо остаётся чумазой кляксой. Бежевый плащ пачкается пылью и другими пятнами неясной консистенции, сопровождая Минхо везде, куда ведут его ноги.       Они бегают и бегают туда-сюда, стараясь не попадаться на городские камеры видеонаблюдения, как позорные вандалы, и только к утру приходят к Форду Мустанг, бездушно завернув дорожный знак в плащ от Fendi, как будто это упаковка для грандиозного подарка.       У них долго кружится голова, и жажда мучает так, словно они прибыли прямиком из Сахары. Из последних воспоминаний: смех, смех, смех. Шутка. Смех. Неаккуратная фраза «я тебе ещё позвоню» от него самого. И в ответ: «звони».       И когда глаза Чана закрываются, а он предпринимает очередную попытку удобнее устроиться в кресле, Минхо на соседнем пассажирском бубнит:       — Я тебя наебал, Чан, мне двадцать два.       — Придурок, — беспечно выдаёт Чан, без злобы, без сожалений, не думая о том, что скажет Минхо.       Но Минхо уже спит — и Чан засыпает тоже.       А на утро в Форде Мустанг с запотевшими окнами остаётся дорожный знак, кожаная куртка Минхо с пустыми карманами и кучка, сложенная на свободном переднем кресле, — чановский телефон, картхолдер и ключи. Плаща нигде нет, а Минхо и след простыл.       У Чана куча пропущенных от мамы, пачка сообщений от Ёнджи и кошмарно раскалывающаяся голова в сотрудничестве с ознобом.       Чёртовы сквозняки.