Апельсиновое солнце

думаю — и кто сказал бы мне, что апельсины падают во тьме, валятся мне под ноги ступенями

Оглядевшись по сторонам, он глубоко вздохнул, утирая пот со лба — солнце в полдень жарило беспощадно. — Эй, там, на пятом дереве! — позвали его снизу, вынуждая раздвинуть локтями широкие темно-зеленые листья апельсинового дерева, чтобы найти говорившего. — Старина Фэн, сколько корзин тебе осталось собрать? — Еще три, господин Чжан! — отозвался окликаемый старина Фэн, при этом бодро улыбнувшись. — Не переживайте, я все успею! — В том, что ты успеешь, я не сомневаюсь. — Господин Чжан подошел вплотную к лестнице, на которой с восьми часов утра балансировал рабочий. — Время обеда. Все парни ушли уже, один ты остался. — Я закончу с этим деревом и приду. Пусть оставят мне небольшую миску риса, — посмеявшись, старина Фэн снова закопался в листву, ловко дотягиваясь и срывая крупные оранжевые плоды, следом отправляя их за спину, где была закреплена глубокая плетеная корзина. Апельсины — как яркое летнее солнце, — такие же рыжие и большие и такие же теплые, нагретые горячими солнечными лучами. Старина Фэн согласился на эту работу довольно быстро — деньги были нужны, да и молодость позволяла прыгать по деревьям, словно обезьянке по лианам. Откровенно говоря, он был готов взяться за любую работу, которая шла в руки — так было проще заглушить отголоски кошмаров прошлой жизни. Прошлое всегда накрывало с головой непреодолимой огромной волной. Цеплялись один за другой закономерные факторы — иероглифы настоящего имени, вместе или порознь; крик матери, которая звала своего ребенка тем же именем, что и у него — Сюань, Сюань, Сюань; россыпь пестрых вееров на уличной ярмарке, за которую цеплялся глаз; любой незнакомец, с ног до головы закутанный в темную одежду, или же просто отблеск золота в шумной толпе на площади — нет, нет, нет, этого не может быть, не может! Он брался за любую работу — писать, рисовать, иногда читать вслух письма тем, кто не обучен грамоте вовсе; пробовал работать на кухне, пробовал работать на конюшнях — тяжелый физический труд давался сложнее. К апельсинам его привела метафора, похожая на бред — раз они, большие, круглые и оранжевые, растут под самым солнцем, тянутся к нему широкими зелеными листьями, то, может быть, не все так плохо? Может быть, тьма отступит, а прошлое, наконец, останется в прошлом и перестанет терзать ржавыми тупыми ножами не зажившие до конца раны? Все, что случилось с ним, он на самом деле заслужил. Старина Фэн всегда усмехался, когда прокручивал эту мысль в голове снова и снова — заслужил, ни дать ни взять. Когда корзина заполнилась плодами и стала тяжелой до ноющих плеч, он осторожно спустился вниз, выбираясь из раскидистых зарослей и заодно проверяя, не осталось ли где пропущенных фруктов. Лестница шаталась, и каждый шаг нужно было делать с осторожностью — ловить его внизу точно было некому, кроме разве что собранных за утро корзин с апельсинами. Оставив последнюю ступеньку позади, старина Фэн сбросил с плеч корзинку, пересыпал апельсины в другую и только после этого позволил себе сесть в тени широкой кроны, чтобы перевести дух. Господин Чжан звал его на обед, значит, нужно было идти — все-таки братство нищих хоть и было дружным, но в большой семье клювом лучше лишний раз не щелкать. — Вернусь и дособираю вас, немного осталось! — обратился старина Фэн к пустующим корзинам, после чего поднялся и, насвистывая под нос незамысловатый мотив, направился в сторону небольшого самодельного навеса в начале сада, откуда раздавались гулкие голоса бродяг.

*** было бы куда вернуться

враз проснуться, разогнуться, и обернуться золотою серною

Вернувшись, он первым делом глянул в сторону уже заполненных корзин и недоверчиво хмыкнул. — Разве одна из корзин была наполовину пуста? — Старина Фэн огляделся, задумчиво почесав макушку. Вокруг — ни души, только изредка доносились голоса переговаривающихся на деревьях коллег. Пожав плечами, — следов преступления не наблюдалось, а ополовиненную корзину он и в самом деле мог просто не заметить, — старина Фэн привычным жестом закинул за спину плетеную корзинку с лямками. Перетащив лестницу к следующему дереву и придвинув пустые корзины, он глянул в сторону той, что была наполовину заполнена, и решил сначала закончить с ней. Устроив лестницу так, чтобы было более-менее надежно — совсем надежно не получалось, ведь страховать все равно некому, — он вскарабкался к нижним ветвям и принялся срывать сочные, покрытые маленькими капельками влаги плоды. Апельсины он почему-то любил всегда. Еще там, в другой жизни, на Небесах, он постоянно таскал с общего блюда уже очищенные или наоборот, покрытые толстой кожурой фрукты, грыз их вместе с косточками, не обращая внимания на старшего брата, которого крайне возмущала такая манера есть эти плоды. — Очисти, раздели на дольки и жуй! — ругался Ши Уду, обмахиваясь своим сине-голубым веером. — В приличном обществе стыдно за тебя будет именно мне. Кого бы только это волновало? Разве что… — Мин-сюн, хочешь? — не улыбаться не получалось от слова совсем. Почему-то именно в присутствии Повелителя Земли эмоции распирали его настолько сильно, что никакие медитации для успокоения разума помочь бы не смогли. — Что это? — хмуро пробурчал Мин И и посмотрел так, будто грозовое небо в его взгляде раскололось, но заметив в протянутой ладони пузатый оранжевый фрукт, он смягчился. — Апельсин? — Апельсин. Я почищу, подожди! И он в самом деле тогда сел в кресло и отковырял кожуру — так, как уговаривал сделать брат несколько тысяч раз, так, как никогда бы не сделал ни для кого иного. Разломил апельсин пополам, отделил дольки по одной, хмыкнул и пересел на подлокотник соседнего кресла, в котором за это время успел задремать уставший после очередного задания Мин И. — Мин-сюн? — позвал тихо, еле слышно, но этого хватило, чтобы Повелитель земли отреагировал, приоткрыв один глаз. — М? — Между разомкнувшихся в недовольстве губ тут же протиснулась полупрозрачная ароматная долька с белыми прожилками. — Я бы мог и сам… где ты вообще его взял? — Та семья, которой мы сегодня помогали усмирять неупокоенного родственника. У них на заднем дворе небольшой сад, и я увидел там апельсиновое дерево, — улыбнувшись, он сам угостился долькой и тут же поежился — до того кислая была. — Я попросил для нас. Мин-сюн, они же кислые, куда ты их ешь! — Мне — нормально, — отозвался Мин И, запихнув в рот несколько долек сразу и в самом деле даже не поморщился. От подобных воспоминаний становилось грустно и очень болезненно сжималось что-то в районе солнечного сплетения, но и деться было особо некуда — жизнь продолжалась, не обращая внимания на потерянного в глубинах своей памяти человека. Старина Фэн вынырнул из дымки воспоминаний, обнаружив медленно склоняющееся к горизонту солнце и уже давно заполненные корзины — надо же, и сам не заметил, как закончил. — И куда теперь девать эту партию? — спросил он сам себя, вскинув взгляд на ближайшую ветвь. Заметив спрятавшийся в листьях округлый апельсин, он протянул руку и сорвал его машинально, закинув к остальным. — Отнеси под навес, все корзины сгружать будем там, — посоветовал проходивший мимо господин Чжан. Старина Фэн кивнул ему вслед, не решившись отвлекать от вечернего осмотра территории глупыми вопросами, и в самом деле пошел в сторону навеса. Под навесом, ожидаемо, никого не обнаружилось — трудолюбия простым смертным было не занимать, но сроки своей работы они знали. Как правило, народ старался работать в установленном режиме, ведь за переработки никто не доплачивал, и только он, старина Фэн, имел привычку оставаться в саду допоздна. Скинув с плеч нагруженную плодами корзину, он выдохнул, поправив собранные в низкий хвост спутанные волосы, и утер со лба выступившую испарину. Краем глаза заметив движение сбоку, он посмотрел в ту сторону — из переполненной корзины вывалился и укатился в траву один апельсин. Наклонившись за ним, старина Фэн услышал шорох и, вскинув голову, встретился глазами с невысоким черноволосым мальчишкой, одетым в простые крестьянские одежды. У мальчишки на лице держалось нечитаемое выражение, а взгляд пронизывал насквозь — на какое-то мгновение старине Фэну даже показалось, что он узнает этот взгляд, но он быстро успокоил трепыхнувшееся было сердце. Это всего лишь крестьянский ребенок. — Эй, иди сюда, — улыбаясь, он поманил мальчишку к себе и протянул ему поднятый апельсин. — Держи, это тебе. Отнеси домой, поделись с родителями, хорошо? У тебя есть родители? А братик или сестренка? — …Нет, — хмуро бросил мальчишка, шмыгнув носом, но апельсин все-таки забрал — и тут же побежал к выходу из сада. Ни спасибо, ни ответа на вопросы. — Что ж, тогда, надеюсь, тебе достался самый сладкий! — звонко и жизнерадостно прокричал ему вслед старина Фэн и покачал головой. Брать апельсины им разрешалось, разрешалось даже есть их в процессе сборки, но это было не совсем удобно, да и объедать чужих людей не хотелось, поэтому старина Фэн ограничивался одним-двумя плодами в день, в то время как его коллеги уносили фрукты охапками. Выходит, один из двух своих сегодняшних апельсинов он уже отдал мальчишке. Выпрямившись, старина Фэн наугад выхватил из корзины еще один плод и направился в сторону выхода из сада.

***

сон пришел до зари, виделось мне, будто нас было три и теперь я ищу их, ищу если найду, то и не отпущу

Как бы ни хотелось не ложиться спать, все равно каждую ночь приходилось это делать — работа в апельсиновом саду начиналась засветло. Кошмары, что мучили его каждую ночь, так и не отступили, хотя прошло, казалось, уже достаточно времени с тех ужасных событий — целый год человеческой жизни. Старина Фэн бесшумно опустился на циновку в дальнем углу храма, чтобы никого не потревожить, и завернулся в старое, местами порванное одеяло — в храме гулял сквозняк даже в теплый период сезона. Перед тем, как заснуть, он почему-то вспомнил мальчишку, которого сегодня угостил апельсином — его льдистый пронзительный взгляд в самом деле показался слишком знакомым. Он был ужасно похож на… …На взгляд его лучшего друга, которым тот окинул его с ног до головы и неопределенно хмыкнул. — Куда ты так вырядился? — ворчливо поинтересовался Мин И, оторвавшись от засахаренных ягод. Знающие его аппетиты слуги дворца Ветров принесли ему целую тарелку. — Что тебе не нравится? — с легкой ноткой укора ответил он, крутясь в своем излюбленном женском облике перед зеркалом и поправляя то уложенные волосок к волоску кудри, то витиеватые длинные серьги. — Слишком открыто, — коротко пояснил Мин И, сделав вид, будто его в этой комнате вновь интересует только еда. — Слишком закрыто, я бы сказала! Мин-сюн, на улице лето, жарко, я и так надела самое приличное из всего, что у меня есть, ты же знаешь! К тому же, мало кого можно напугать укороченными до локтей рукавами и вырезом на груди. Шея же закрыта! — Аргументы, по его (ее) мнению, были железными. Против них пойти было сложно, да и смысла не было — она всегда может придумать новые. Еще более убедительные в своей правоте. — А ты правда думаешь, что всех вокруг интересует исключительно твоя шея? — Мин И в пух и прах разнес ее доводы — между ровных белоснежных зубов хрустнула ягода в застывшем сладком сиропе. — А что, если не она? — Крепость так просто не сдавалась никогда, особенно если противник изучен вдоль и поперек. — Хочешь носить такие вырезы — сделай грудь поменьше. Проблема решена, — пожал плечами Мин И, отложил пустую палочку в тарелку и взялся за следующую. — Мин-сюн. — Ее голос, кажется, еще никогда так хитро не звучал. Она подкралась ближе к другу, сидящему на ее, между прочим, кровати, села рядом и забрала одним движением палочку с танхулу. — Ты, что, ревнуешь? — Тебя? Вот еще. Скорее, забочусь о том, чтобы жители деревни не умерли от обезвоживания, — хмыкнув, Мин И отставил пустую тарелку на прикроватный столик и просверлил взглядом покачивающуюся в тонких женских пальчиках палочку со сладостями. — Это почему они должны умереть от обезвоживания? — Палочка закачалась сильнее, дразня, словно красная тряпка распаленного быка. — Слюной изойдут, — бесцветным тоном отозвался Мин И и тут же, воспользовавшись замешательством, перехватил ее кисть, забирая из пальцев угощение, чтобы в следующий миг отложить его на опустевшую тарелку. С силой притянув растерявшуюся небожительницу к себе, Мин И заставил ее сесть к себе на бедра и крепко обнял за талию, не позволяя вырваться — как будто она захотела бы этого, в самом деле. Поерзав, она совсем немного выразила свое недовольство — больше для приличия, чем потому, что и вправду была недовольна сложившимися обстоятельствами. — Мин-сюн, из тебя ужасный романтик, ты это знаешь? — смеясь и сверкая глазами цвета чистого авантюрина, спросила она. — Какой есть, — пожал плечами в ответ Мин И, после чего дернул ее ниже, заставляя склонить голову, сам впился в ее губы особенно сладким после танхулу поцелуем… …Поцелуем, похожим на смерть — Демон Черных Вод отстранился, усмехнувшись, утер чужую кровь с подбородка. — Что, таким я тебе уже не нравлюсь? И поцелуи мои — тоже не нравятся? — Демон жестко усмехнулся, а потом вдруг резко наклонился, больно стиснув пальцами подбородок, заставляя заскулить от неприятных ощущений. — Даже смотреть на меня не можешь теперь? Я заставлю. Ты увидишь все, до самого конца смотреть будешь, как я из твоего брата дух вышибаю. Ши Цинсюань, ты будешь смотреть. — Я буду смотреть. — Только и оставалось, что жалобно скулить, глотая слезы, смешанные с кровью, и в самом деле смотреть, давясь собственными воплями. Смотреть, как с хлюпаньем разрывали плоть острые когти, как некогда аристократично-бледная кожа брата покрывалась багровыми ссадинами и ранами. Слушать, как хрипел старший брат, силясь сделать свой последний вздох. Как с громким щелчком и противным чавканьем этот вздох оборвался одновременно с тем, как голова оторвалась от шеи, заливая все вокруг алыми каплями горячей густой крови. Ши Цинсюань не мог сказать, насколько болезненным был этот процесс, даже предположить не мог, но его крик выражал всю ту боль, что пережил его старший брат. Правда, едва ли эта боль была сильнее той, что сейчас выворачивала внутренности, дробила их на мелкие кусочки, рвала на ошметки жилы и заставляла орать совсем не по-человечески. Крик, переходящий в рваные вопли, вопли, переходящие в сдавленный скулеж и мольбы о смерти, пожалуйста, только одно — умереть, умереть, умереть… …Он проснулся, обнаружив себя на потертой циновке в старом, полуразрушенном храме. На щеках остались влажные следы, скомканное одеяло валялось в стороне, возле самого алтаря. За окном занимался розовый рассвет. Старина Фэн тихо встал и, не поднимая взгляда, бесшумно выскользнул из храма сквозь небольшой разлом в стене. Спиной он чувствовал, как с постамента, за которым располагалась его лежанка, с немым укором на него взирала обезглавленная статуя старшего брата.

***

остался тихий призрак древней боли и что теперь — куда тебе, куда мне?

На причале — тихо и безлюдно. Отсюда открывался очень красивый вид на восходящее солнце и казалось, что до него рукой подать. Старина Фэн сидел на влажном от морской воды причале, согнув одну ногу в колене, а второй болтая над черной гладью воды. Ветер трепал помятые со сна волосы, перебрасывал их через плечо и обратно на спину, гладил слипшиеся кудрявые пряди, — когда-то мягкие и шелковистые — сейчас они были спутаны до невозможности. Бирюза в его взгляде отражала, пропуская через себя, солнечные лучи, но сам он радости нового дня не разделял совсем. — Я не смогу, брат. — Тихий, печальный вздох слетел с потрескавшихся от жары губ, одинокая слезинка скатилась по впалой щеке. — Я не смогу научиться с этим жить. Тени приходят за мной по ночам, в темноте мне сложнее от них спрятаться. Во снах я вижу твою смерть, но, что еще страшнее, — я вижу его, того, кто убил тебя, того, кого я любил больше, чем тебя, брат. С какой стороны не посмотреть — все одно — это моя ошибка. Все, что произошло с нами — только моя вина. Я бы хотел… С натянутого шкота сорвалась, взмыв в рассветное розовое небо, небольшая стайка упитанных чаек — они кричали на своем птичьем языке. Старина Фэн вздрогнул, резко обернувшись — ему почудилось постороннее присутствие за спиной, но там никого не оказалось. Пустое деревянное ведро с дырой на днище перекатилось с одного края причала на другой, гонимое порывом ветра. — …Я бы хотел увидеть его хотя бы один раз. Это глупо, я знаю, бесполезно и глупо — ничего не изменить, жизни утраченные не вернуть, но я хотел бы попробовать. Ты бы отругал меня сейчас, брат. — Тихий смех сорвался с шершавых губ, на щеках пролегли новые влажные дорожки. — Но тебя больше нет, а моя жизнь, наконец, принадлежит мне, хотя, откровенно говоря, мне так хочется ее прервать. Солнце, показавшееся из-за горизонта, робко тронуло первыми лучами морскую гладь. Щеки щипало от едкой соли — обгоревшая кожа саднила нещадно. Надо же, интересно, сколько еще на его теле незаживших ран? Если прыгнуть с разбега в морскую воду, останется ли он живым или умрет от разрывающей во все стороны боли? — Мне пора, брат. В апельсиновом саду много работы. Тихий шорох потрепанных сандалий о доски причала скрыл легкий шепот морского прибоя.

***

этот город соткан из цветов, между берегов, садов, мостов — девушка, застрявшая во времени

В саду в это время суток — тишина и благолепие. Покачивались тяжелые ветви, шуршали друг с другом зеленые листья, сверкали капельками утренней влаги спелые оранжевые апельсины. Он пришел самым первым, тут же подхватил пустую корзину с лямками и несколько с округлой ручкой и поспешил к деревьям. — Ты сегодня рано, старина Фэн, — заметил господин Чжан, когда они столкнулись среди деревьев. — Раньше начну — больше апельсинов соберу, господин Чжан, — пожал плечами старина Фэн, расставляя корзины под одним из усыпанных сочными плодами деревьев. — Всем бы твое трудолюбие — цены бы не было таким работникам! Осторожнее с лестницей, проверь, хорошо ли закреплена. — Господин Чжан кивнул и направился дальше совершать утренний обход сада. Старина Фэн машинально улыбнулся в выпрямленную спину смотрителя и ловко вскарабкался на дерево, принявшись за привычную рутину. Плоды — спелые и сочные — сами падали в его ладони, даже напрягаться было не обязательно, главное руку протянуть. Те, что еще зеленели или желтели на один бок, он оставлял дозревать на ветке, а ярко-оранжевые, почти красные — сыпались в заплечную корзину. Старина Фэн не очень разбирался в фазах спелости плодов, но точно знал, что кислые апельсины почти никто не любит. Почти — потому что он сам лично знал и, возможно, знает, человека, который за милую душу даже незрелые фрукты готов был съесть. — Ну, нет, хватит на сегодня грустных воспоминаний, — шикнул сам на себя старина Фэн и сдул с лица выбившуюся из хвоста спутанную прядь. Сосредоточиться на работе — это все, что ему оставалось. Две корзины из трех заполнились достаточно быстро, третью же он засыпал ровно наполовину и подумал, что есть смысл сразу сходить за еще тремя пустыми, чтобы не бегать потом. Прислонив к стволу дерева корзину с лямками, старина Фэн направился под навес, по дороге здороваясь с подгребающими на свои места коллегами — рабочий день вот-вот начнется, в этот раз он в самом деле пришел слишком рано. Вернувшись обратно с тремя корзинами в руках, старина Фэн заметил лежащий в траве апельсин и с улыбкой подобрал его. Увидев еще несколько таких же оранжевых пузатиков, закатившихся в зелень, он покачал головой и поискал взглядом ближайшего человека на сборке. — Братец Сяо, у тебя апельсины мимо корзин падают! — громко, чтоб было слышно наверняка, оповестил он работника, закопавшегося в листву. — Это не у меня, старина Фэн! Я свои точно в корзины высыпаю, ни одного ли в сторону! — ответили ему с дерева. Старина Фэн задумчиво почесал макушку, сбросил подобранные апельсины в корзину к братцу Сяо, а сам огляделся по сторонам. В самом деле, апельсиновый след тянулся дальше, вглубь сада — он пошел по нему, подбирая редкие плоды, складывал в пустую корзину, пока не уперся в свое рабочее место. Точно — две заполненные и одна, вроде бы, должна быть заполнена наполовину, но треть апельсинов отсутствовала. — Чудеса какие-то! Кому в здравом уме может потребоваться обворовывать корзины? — рассуждал вслух старина Фэн, оглядывая потенциальное место преступления. — Мы ведь работаем на равных условиях, а некоторые наелись этих апельсинов так, что волдырями покрылись и чешутся! Может быть… …Может быть, кто-то из зависти обнес именно его корзину? Ведь если припомнить, и вчера такое было — половина собранных плодов исчезла. Поначалу старина Фэн списал это явление на иллюзию, возникшую из-за жары, но теперь — теперь он был уверен, что что-то здесь точно нечисто. Вспомнился вчерашний мальчишка в оборванных крестьянских одеждах — старина Фэн точно не видел его раньше среди работников. Детям запрещалось лазать по деревьям до определенного возраста, а мальчишка, судя по всему, голодный, и такую диковинку, как апельсин, видел вообще только издалека на рынках! Еще бы, стоили они немало, уж старина Фэн-то точно знал, столько времени прожив в нищете. Может быть, это мальчишка таскал из его корзины? — Надо было угостить его большим количеством вчера, — вздохнул старина Фэн, расставляя пустые корзины под деревом. — Тогда ему не пришлось бы воровать. Вот что: увижу, обязательно угощу! И вновь взлетел по лестнице на дерево, даже не проверив, достаточно ли хорошо она закреплена. О собственной безопасности он переживал гораздо меньше, чем о непростой судьбе мальчишки, что остался без родителей в столь юном возрасте — очень уж она напоминала другую судьбу, еще более исковерканную и растерзанную. Мысли, что лезли в растрепанную кудрявую голову, он гнал всеми возможными способами — напевал незатейливые мелодии, что некогда слышал на рыночной площади от песнопевцев, стряхивал назойливых жуков с широких темно-зеленых листьев, чтобы не вредили урожаю, разговаривал с апельсинами — почему-то ему казалось, что растение хоть и не имеет чувств, но все равно может слышать и слушать, а уж ласку точно любят все. Украдкой поглаживая ствол дерева, старина Фэн хвалил его за богатый урожай, а сорванные сочные апельсины — за яркость и подобие солнцу. Они сладкие — он знал это точно, пробовал не один раз, — а потому и хвалить их было за что. Хочешь — не хочешь, а от навязчивых мыслей просто так не убежать. Медитативная, последовательная работа не способствовала отвлечению от внутренних самокопаний. Солнце стояло высоко, апельсины сверкали крупными самоцветами. Пот стекал по лбу, приходилось утирать его рукавом поношенной рубахи — вместе с потом как будто бы уходили остатки самообладания и здравого смысла. Или так сказывалась жара, что накрыла желтым маревом город и апельсиновый сад вместе с ним? Когда-то очень давно, когда он был еще совсем маленьким мальчишкой, стояла такая же жара, и как же приятно было отдыхать в тени раскидистого сада, что вырастили родители. Он помнил, что любил забираться на высокую скамейку в установленной в глубине сада круглой беседке и надоедать старшему брату глупыми вопросами, пока тот пытался заниматься. Пытался, в общем-то, недолго — от настырного младшего брата деться было некуда. Тогда, отложив в сторону свитки и заумные трактаты, брат брал его за руку и отводил на морское побережье, где горячий песок обжигал босые детские пятки, а солнечных зайчиков, прыгающих на волнах, можно было переловить ловкими пальчиками. Брат рисовал картинки на мокром песке, писал иероглифы имени — «Ши», «Цин», «Сюань» — их тут же слизывало мокрым языком жадное море. Брат качал головой, а он сам тогда смеялся звонко и заливисто, бегал по кромке воды, дразнился и убегал, когда волна норовила накатить с новой силой. С морем он был связан почти всю свою жизнь. Море погубило его старшего брата, пришло за ним черной безжалостной волной, но почему-то отказалось забирать его самого. Шорох снизу вывел из размышлений — от неожиданности рука сорвалась, а спелый сочный апельсин полетел вниз и укатился в густую зеленую траву. Опустив взгляд, старина Фэн заметил темную тень, которая, испугавшись упавшего рядом фрукта, метнулась в сторону от его корзин и скрылась в глубине сада. — Значит, не показалось. Значит, все-таки кто-то подворовывает, — заключил старина Фэн себе под нос, пока спускался вниз с лестницы, чтобы оценить ущерб. И апельсин найти — раздавить могут, жалко же. Масштаб трагедии оказался не таким пугающим — несколько апельсинов валялись на земле, а из самих корзин ничего не пропало. Видимо, воришка был застукан в момент, когда набирал за пазуху плоды, и, услышав, что с дерева что-то упало, растерялся и все выронил, убежав подальше. Старина Фэн решил для себя, что хулигана надо бы отловить — не чтобы пристыдить, но выяснить: вдруг ему нужна какая-нибудь помощь. Старина Фэн был уверен, что у каждого злостного намерения обязательно есть причина. Уж по своему опыту он это точно знал. Вернув разбросанные по траве апельсины обратно в корзину, он ссыпал все, что успел набрать, из заплечной корзинки. Нацепил лямки обратно и, демонстративно сделав вид, что проверял стремянку, полез обратно на дерево и притаился в густых ветвях. Снизу человека на апельсиновом дереве заметить было крайне сложно, — широкие листья перекрывали обзор — зато сверху было прекрасно видно все, что происходило внизу. Старина Фэн выдохнул про себя — норма по сборке плодов за день выполнена в любом случае. Вечерело. За горизонт постепенно падало оранжевое, как апельсин, солнце, окрашивая небо в живописные розовато-красные оттенки. Здесь, в зарослях апельсинового дерева, было прекрасно видно этот чарующий закат. Старина Фэн забрался повыше — для надежности — и сейчас сидел, держась рукой за толстую ветвь под собой и вглядываясь вдаль. Пропустить подкрадывающегося воришку он не боялся — шорох одежд и шелест обуви по густой траве точно привлекут внимание, а там и окликнуть можно. Вряд ли застуканный вор, чье лицо будет замечено, побежит прочь, верно? Время однако шло, а воришка апельсинов не появлялся — то ли ждал, когда все уйдут и корзины останутся под деревьями без присмотра, то ли нашел другую корзину, за которой не стали бы следить совсем. Все-таки в саду полно нищих, которых интересует только заработок и потенциальная возможность набить живот после трудового дня, а что там и как с этими апельсинами будет дальше — их не интересовало. Старину Фэна, откровенно говоря, тоже не очень волновало — апельсины ему не принадлежали, но вот человек, который их таскал, возможно, нуждался в помощи. В конце концов, стал бы кто-то просто так, проходя мимо, тащить именно из его корзины два дня подряд? Точно нет. Когда солнце почти скрылось за горизонтом, а старина Фэн собрался было слезть и закончить на сегодня с этой затеей, снизу наконец послышался шорох. Уже было опустивший ногу на ветвь ниже старина Фэн подтянул ее обратно — в темноте спускаться было сложнее, но и упускать воришку очень не хотелось. Господин Чжан уже сделал привычный вечерний обход, значит, сюда точно явился именно похититель апельсинов. Но почему именно к этому дереву, к этим корзинам, к нему? С вопросами можно разобраться и потом, сначала нужно было привлечь внимание и постараться не спугнуть человека. Черная тень скользнула под крону дерева, на котором притаился старина Фэн. В постепенно сгущающихся сумерках ее было почти не различить, зато отчетливо слышался звук ударяющихся друг о друга апельсиновых бочков, одетых в плотные корки. Старина Фэн осторожно, стараясь не шуршать, опустился на ветвь ниже — тень замерла, прислушиваясь, и тут же продолжила набирать апельсины с еще большей скоростью. — Эй, господин! — решился окликнуть старина Фэн, попутно спускаясь еще ниже, почти поставил ногу на лестницу. — Негоже воровать апельсины из корзин. Вам нужна помощь? Вы голодны? Я могу вас угостить, если вы так хотите есть! За поворотом на выходе из сада продают отличные бао, и я… Тень резко вскинула голову, в сумерках сверкнули два обжигающе-ярких золотых глаза. Старина Фэн замолчал на полуслове и тут же почувствовал, как у него затряслись поджилки. Кровь стекала ручейками, образовывая лужицы на каменном полу темницы. Обезглавленное тело старшего брата дернулось в последних конвульсиях и с оглушающим стуком рухнуло на пол — взметнулись пустые рукава некогда дорогого одеяния, ныне же благородный синий цвет окрасился алым. Оторванную голову Демон Черных Вод за волосы поднял на уровень своего лица и хищно улыбнулся, глядя в мертвые глаза могущественного небожителя. — Мин-сюн… Мин-сюн, прости меня! Прости, прости, прости, прости, прости… — слова вырывались из пересохшей глотки вместе с рыданиями, слезы заливали лицо, размывая по нему чужую кровь. Глотать получалось с трудом, кисти саднило от напряжения, но еще сильнее саднило глубоко в груди. — Как ты меня назвал? — Демон резко повернулся в его сторону, в полумраке темницы сверкнули золотые глаза. — Мин-сюн… — автоматически выдал сдавшийся мозг, а губы всего лишь повторили следом. — Ты обратился не к тому человеку. — С холодной усмешкой демон не глядя отшвырнул голову в сторону— ее тут же подхватила стайка сумасшедших, они с громким улюлюканьем куда-то ее потащили. Демон сделал несколько долгих медленных шагов к сгорбившейся в кандалах фигуре, присел перед ним, поддев подбородок окровавленным веером, заставляя смотреть в глаза. — Хочешь что-то еще сказать? — Я… Я… — Хруст отделяемой от тела головы, лопающиеся жилы и натянутые вены, вытекающая грубыми толчками горячая кровь. — Я хочу умереть… — …Ты! — Старина Фэн почувствовал, как внутри от страха сжались почти все органы, руки сразу стали неловкими, а ноги никак не могли определиться: то ли лезть вниз и бежать прочь отсюда, то ли наоборот, вскарабкаться выше, чтобы там переждать беду. Демон снизу, а это был именно демон, метнулся в сторону, растворившись в сумраке, но уходить явно не спешил, — пойманный с поличным, еще и таким глупым образом позволивший себя поймать, он точно не был готов отпустить свою жертву просто так. Старина Фэн дернулся, низко простонав — нога соскочила мимо ветки и лестницы, взмокшие от напряжения руки заскользили по ветке сверху, а пальцы не успели ее поймать. С громким хрустом ломаемых ветвей он полетел вниз, догадавшись зажмуриться почти перед самым ударом о землю.