Ты (не) вовремя

Первым приходит чувство, что он больше не стоит на ногах. Видимо, его действительно вырубило, так как он сполз на колени все еще продолжая прижимать к себе тяжело дышащего Синчэня. Потом насыщенность смешанных запахов. Его, кунцзе, секса. Весь этот калейдоскоп вплетается в легкие, оседает на коже. Собственное дыхание вырывается из груди, словно через препятствие. Сердце стучит в горле, в висках, внизу живота. Внутренняя сущность жмурится и урчит. Успокоенная, довольная, сытая. Во рту оседает терпкий, солоноватый, с металлической нотой, привкус… крови. Сюэ Ян резко дергается, отстраняясь от чужого плеча. Тело пронзает насквозь истомой, слуха касается тихий вздох. Они только после оргазма, все еще очень чувствительные, их все еще держит узел. Синчэнь обнимает его за шею, а на его собственной расцветает… Метка. Нет. Сюэ Ян, мать твою, ты что наделал? Перед внутренним взором загораются и гаснут буквы злополучного договора. «Запрещается вступать в конфликты с преподавательским и административным составом»; «Запрещается применение физического насилия в отношении других студентов»; «Запрещается вступать в романтические либо интимные отношения на протяжении всего периода обучения»; «Обязуется учиться на высший балл». А потом приходит другая мысль. Менее эгоистичная, но не менее устрашающая. Он ведь даже не спросил. Даже не поставил перед фактом, что намерен что-то подобное сделать. Просто укусил, пометил, присвоил себе и не оставил Сяо Синчэню выбора. Чэнмэй с ужасом смотрит на кунцзе, но на его лице не то что гнева, нет признаков даже легкого недовольства. Синчэнь смотрит с трепетом и нежностью. Растрепанный, с блестящими от пота висками, горящими румянцем щеками, с расцветающими на шее и ключицах алыми пятнами засосов. Но даже так — невероятно красивый. Кунцзе немного хмурится, явно замечая все оттенки смятения на лице Сюэ Яна. — А-Ян? — Я… я не… — что ты «не»? Не хотел? Чушь. Даже если рациональная оболочка готова была держаться и утверждала, что метить человека после первого же поцелуя — это варварство, то та другая, скрытая под мощью блокаторов, уже давно сделала свой выбор. Не должен был? Уже ближе к истине. Это все еще должен был быть просто разговор. Сюэ Ян должен был объяснить все свои сдерживающие факторы. Вдруг Синчэня бы не устроил такой расклад? Вдруг он не был согласен ждать? Как теперь объяснить случившееся? — Не… — Не сделал ничего, чего бы мне не хотелось, — заканчивает за Чэнмэя кунцзе и невесомо ведет пальцем по его брови, попутно убирая прядь волос. — Все хорошо. Прикосновение немного щекотное, но ласковое и успокаивающее, заставляющее прикрыть глаза. Все хорошо. Хорошо. Цяньюаня обволакивает сахарной ватой. Теплой, тягучей, полной щемящей нежности с каплей довольства. И все страхи и переживания отходят на задний план. Есть только он сам и Сяо Синчэнь. Его Сяо Синчэнь. Сюэ Ян тянется и касается губами подбородка, осторожными поцелуями спускается по шее вниз. Он что-нибудь придумает. Потом. Чуточку позже. А сейчас… сейчас он проводит языком по метке, слизывая выступившие бусинки крови под удивленный вздох, и крепче прижимает кунцзе к себе. ***** — Уверен, что не нужна моя помощь? Сюэ Ян обнимает кунцзе со спины, проводя носом по его шее и уложив подбородок на плечо. Он никак не может натрогаться, надышаться, и своими действиями, наверное, даже больше мешает, чем приносит пользы. Цяньюань внутри тянется, ластится и ласкается, и молодой человек едва ли не впервые не имеет желания ему сопротивляться. Чэнмэю кажется, что стоит упустить Синчэня хоть на секунду из рук, и все его с горем пополам выстроенное спокойствие рухнет, как карточный домик. Кунцзе издает смешок, накрывая его руки своими. — Не переживай. Я буду в порядке. Сюэ Ян едва качает головой. Где-то в глубине души он прекрасно понимает, что Синчэню, вероятно, тоже нужно хоть немного времени прийти в себя и побыть с самим собой наедине, но никак не может заставить себя оторваться. — Тем более нехорошо заставлять Вэй Ина ждать еще дольше. При упоминании этого имени Чэнмэй страдальчески стонет и стискивает Синчэня еще сильнее. — Встреча с твоим братом сейчас — хуже казни. — Ты преувеличиваешь, — кунцзе трется щекой о его скулу. — Это ты его недооцениваешь. Он вцепится в нас, как бульдог, — Сюэ Ян скользит пальцами между застегнутыми пуговицами рубашки, оглаживая нежную кожу живота и параллельно покрывая шею Синчэня легкими поцелуями. — Давай сбежим через черный ход, а? Ну их всех. — А-Ян, — выдыхает Синчэнь, еле стоя на подгибающихся ногах. — Так нельзя. Он разворачивается в руках цяньюаня, отодвигая воротник его рубашки и утыкаясь носом в основание шеи. Сюэ Ян обмирает, прикусывая изнутри щеку, сам не зная, боится он того, что кунцзе может его сейчас пометить в ответ, или, наоборот, ждет. — Мы справимся, — уверенно заверяет тот, оставляя ответный поцелуй вблизи железы. И это «мы» и «справимся» звучит как заклинание, защищающее не только от Вэй Усяня с его подколками, но и от всех тех последствий, которые Чэнмэй рискнул на себя навлечь. — Ладно, — бурчит Сюэ Ян. — Уговорил. Он нехотя отстраняется и коротко целует Синчэня в губы. Глубокого поцелуя он откровенно опасается — иначе они точно не выйдут из этой подсобки. — Я недолго, — улыбается кунцзе, и Сюэ Ян понимает, что ему и правда пора.

***

Когда дверь за а-Яном закрывается, по причине отсутствия в их гримерке-подсобке стульев Синчэнь усаживается на стол и прикрывает глаза, некоторое время просто слушая свое дыхание. В груди тесно от огромного горячего кома, состоящего из благодарности, довольства и любви. Тянет ущипнуть себя, чтобы проверить, что происходящее реально, а не снится, пока он валяется в отключке где-нибудь в актовом зале после неудачного пируэта. Но слишком уж все прекрасно для того, чтобы мозг кунцзе смог это выдумать. Синчэнь никогда не отличался особо позитивным мышлением. К тому же… На очередном вдохе, не открывая глаз, он проводит ладонями по стянутой коже между бедер, чуть разводит колени, ерзает и ощущает… пустоту. Не иллюзорную, а вполне материальную. Смущающую. Потому что мышцы помнят насколько идеальным было принимать цяньюаня. Их распаленного, но все же каждое мгновение заботливого а-Яна. Такого красивого. Такого внимательного. Такого терпеливого. «Нашего.» Поймав себя на том, что из-за подобных размышлений глаза начинают подозрительно влажнеть, а тело теплеть от загорающегося возбуждения, Синчэнь, шумно выдохнув, накрывает пальцами приятно пульсирующую на шее метку, оставленную после короткой, острой боли, которая ни в какое сравнение не идет с последовавшей за ней эйфорией. Он массирует кожу, улыбаясь и снова чуть поводя бедрами. Гася смущение и тихо восторгаясь тем, каким разнеженным и сытым сделал его а-Ян. Как легко говорить с цяньюанем о своих чувствах, не стесняться того факта, что тебе действительно нравится и хочется быть причиной чужого возбуждения. И самому быть… мокрым и бесстыже голодным. Последние мысленные откровения настолько вызывающие и неожиданные, что заставляют кунцзе издать неконтролируемый смешок, а затем опустить голову непонятно от кого все-таки пряча за волосами наползший на щеки жар. Но не от стыда, а от распирающей, поглощающей все мысли радости. Вседозволенности. Свободы. Хотя бы у себя в голове. Кажется, а-Ян сам того не зная, помог ему обнаружить в себе новые грани и принять их. Открыв глаза Синчэнь скользит ладонями вдоль торса и от бедра, пока они не забираются под ткань рубашки, встречаясь на нижней части живота у самого края промокшего насквозь белья. И напомнил еще кое о чем. О возможности, от которой кунцзе пусть никогда и не хотел отказаться, но в последние годы вспоминал о ней с не особой охотой. Потому что та шла в комплекте с кучей ограничений и некоторым… обесцениваем его до бесплатного приложения с функцией деторождения. Но сейчас… На мгновение дыхание сбивается и выдох получается рваным. Дрогнувшим от ярко вспыхнувшей картинки. Пальчики с крохотными ноготками, румяная пухлая щека, шелковистые волосы. Живая, подвижная тяжесть внутри него. Стук маленького сердца. Захочет ли а-Ян? «Нашего человечка?» Тело омывает теплом и трепетом. Но, прихватив кожу в легком щипке, Синчэнь почти сразу же встряхивает волосами. Быть счастливым можно, но также не стоит быть слишком… зацикленным на эгоистичных желаниях и раздумьях о будущем. Даже таких… будоражащих. А-Ян и так дал ему достаточно. Принятие. Обещание. Море ласки. — Не все сразу, — тихо произносит он под нос, обращаясь вглубь себя, — Не нужно пугать его, как пугали нас. Чужими ожиданиями. Тоскливой предопределенностью. Вряд ли, очень вряд ли а-Ян захочет, чтобы они сейчас поженились… Нет, не так. А-Ян вряд ли посчитает необходимостью брак. Им и так будет хорошо. Его цяньюань, в конце концов, младше и только на середине учебы. Наверняка, захочет сначала сосредоточиться на построении карьеры, самореализации. Да и сам Синчэнь так долго отстаивал право заниматься любимым делом, а потом уже окрепнув, повзрослев, планировать… «Выносить! Красивых, здоровых, чудесных!» — Да бога ради, — одернув рубашку и фыркнув, кунцзе встает на ноги и дотягивается до рюкзака. — Будто госпожа Сун в тебя вселилась. Иронично, что при всей своей подготовленности, запасное белье к сменной одежде он не взял. Не то, что бы такая необходимость была очевидной или вероятной даже для его весьма тревожного образа мышления. Но все же… Со вздохом Синчэнь решает остаться без белья вовсе. Предварительно обтеревшись насколько возможно влажными салфетками и удержавшись от любопытного порыва… ощупать, каков он после цяньюаня внутри, кунцзе натягивает ту же одежду, в которой был до выступления, а знатно перепачканные спермой и смазкой вещи плотно заворачивает в пакет и запихивает поглубже в рюкзак. Также он предпринимает попытку разогнать плотное феромоновое облако заполонившее тесную комнатку, размахивая завалявшейся тетрадкой, но быстро понимает тщетность своих стараний. Поэтому, напоследок улыбнувшись себе в маленькое зеркало и еще раз любовно огладив свежую, четкую, яркую метку от клыков а-Яна, будто нашкодивший и очень счастливый школьник Синчэнь ретируется из подсобки, пока кто-нибудь на него здесь не наткнулся.

***

Холодная вода на лице хоть немного бодрит и приводит мысли в норму. Себе он тоже решил дать немного времени, ну и откровенно не хотел слишком долго находиться наедине с Вэй Усянем, поэтому заскочил в уборную, осмотреть себя и привести в порядок. Сюэ Ян смотрит на свое отражение в зеркале, отмечая на шее несколько ярких пятен и пару отпечатков от зубов, оставленных кунцзе в порыве страсти. Кто бы мог подумать, что Синчэнь, чуть что сразу вспыхивающий от смущения, может оказаться таким… в равной степени податливым и прямолинейным, горячим и нежным… При воспоминании о том, как кунцзе цеплялся за его плечи, выстанывал имя, внизу живота все сводит. М-да, Чэнмэй, парламентер из тебя так себе. Цяньюань опирается на край раковины, прикидывая, что если застегнуть рубашку повыше, то почти ничего и не видно. Но с другой стороны что-то сытое внутри нашептывает, что скрывать эти следы — словно против правил. Пусть все видят. Да, не полноценная метка, но эти отметины поставлены его человеком. Его кунцзе. Его Синчэнем. Тот факт же, что его собственная метка теперь красовалась на чужой шее, как символ нарушенных им правил, удивительным образом больше не пугал. Все уже свершилось. И единственное, что оставалось, это решать проблемы по мере их поступления. Но Сюэ Яну все еще предстояло многое объяснить. Например, то, что из-за блокаторов у него толком нет гона. И что из-за них же он не сможет нормально поддерживать Синчэня во время его течек. И что достаточно большой промежуток времени им в идеале придется держать их отношения в тайне, насколько это вообще возможно. И соответственно, никакого брака до окончания полноценной учебы. Эгоистичная ты мразота, Чэнмэй. Ладно. Ладно. Есть же шанс, что кунцзе примет это все с… пониманием. Сюэ Ян ведь не отказывается от того, что сделал, не бросает его. Просто… просит времени. Для их же беззаботного будущего. Они еще молоды, им некуда сильно спешить. Пара-тройка лет — не такая уж большая плата. Сюэ Ян снова мочит руки, пытаясь более или менее пригладить растрепанный хвост, который ровно перевязать без расчески не представляется возможным. Надо только пережить эту гребучую прогулку с Усянем, а потом утащить Синчэня на квартиру. Цяньюань ухмыляется собственному отражению, зажимая в зубах резинку для волос. И, наверное, на всякий случай — ну вдруг — заскочить по дороге в аптеку, купить презерва… осознание накрывает неотвратимо, как цунами… тивы. Зрачки заливает черным, и Сюэ Ян в полной мере может оценить свое белое, как полотно, лицо на фоне рассыпавшихся по плечам волос. Они же… и он… его… а он… «Повяжи меня.» О, боги… Тело за секунду прошибает ознобом, колени становятся ватными. Юноша покрепче цепляется за раковину. Не-е-ет. Еще и это он точно не вывезет. Пожалуйста. Он определенно не готов к детям. Точно не сейчас. Когда-нибудь потом, когда он твердо встанет на ноги, он даже с радостью. Но не сейчас. Не вот так. Из него и бойфренд-то сейчас некудышный, что уж говорить про отцовство? А Синчэнь? Синчэнь к подобному готов? Сколько его планов на жизнь это может порушить? Он ведь только выпустился. У него свои желания и амбиции. Стажировка, которой он очень увлечен. Танцы, которые он так любит. Да в конце концов просто возможность пожить для себя. Хотя с учетом его специальности и выбора места работы — для себя, это громко сказано. И все же… Да и жить они будут где? У тетушки? С квартиры его выпиздят буквально в течении пары дней после того, как все всплывет. Аренду и ребенка тянуть будет нереально. А хорошую высокооплачиваемую работу без должного образования (даже при учете его навыков) Сюэ Ян вряд ли сможет найти. Мысли лезут одна на другую, пока цяньюань практически не дышит от нахлынувших эмоций. Он плещет на лицо еще воды, прикрывает глаза и через силу делает несколько глубоких вдохов, ощущая собственную испуганную полынь в комнате. Но паника отступает. Собственное сознание с горем пополам вновь уговаривается на «по мере поступления». От того, что он будет накручивать себя и нервничать легче точно никому не будет. Да и портить настроение Сяо Синчэню тоже не хотелось. Он был таким мягким и радостным перед тем, как они разошлись. А ведь кунцзе в накручивании способен составить Сюэ Яну достойную конкуренцию. Чэнмэй все же собирает низкий неаккуратный хвост и покидает уборную. Он и так подзадержался, неловко будет, если Синчэнь окажется на улице раньше него. Подгоняемый этой мыслью, он проходит пустыми коридорами до большого холла, в котором тоже от силы насчитывается человек десять беглым взглядом. Все растеклись по домам — готовиться к предстоящей выпускной вечеринке. Она Сюэ Яна волновала еще меньше, чем торжественная часть, но интересно, а собирался ли на нее Синчэнь? И с кем? С друзьями? С… «женихом»? Боги, Чэнмэй, тебе всерьез есть до этого дело? После того, что только что между вами произошло? Тебе ль не похеру, что было до? Важно то, что кунцзе скажет теперь. Захочет пойти, значит пойдете. Захочет пойти без тебя… что ж. «Мой!» Ну ты там тоже не борзей, давай. В цивильном обществе живем, в конце концов. Сюэ Ян выходит на улицу, и глаза неприятно слепит ярким летним солнцем после полутемного помещения универа. Зрачкам требуется какое-то время, чтоб привыкнуть, поэтому молодой человек щурясь как крот спускается по лестнице, надеясь, что выбрал верное направление в сторону парковки, и морально готовясь к атакам Вэй Усяня. Он проходит совсем немного, когда внутренний хищник ни с того ни с сего успевает ощериться, а в плечо кто-то врезается. — Блять, осторожнее, — шипит цяньюань, не особо потрудившись обернуться, и не имея желания вступать в какие-то разборки. Но видимо оппонент решает по-другому. Вокруг предплечья резко оборачиваются чужие пальцы, заставляя развернуться. — Какого?.. — Воспитанные люди в таких случаях извиняются. Сюэ Ян скользит взглядом вверх, пока не встречается со строгими карими глазами, смотрящими из-под нахмуренных бровей. Серьезно? Сейчас? Сун Лань? Внутри все восстает и беснуется. Каждая его сущность, каждая клеточка тела, память. Чэнмэю стоит всего его самообладания не дернуть рукой, вырываясь, но левая ладонь уже сжата в крепкий кулак. Он смотрит Сун Ланю прямо в глаза, а потом хищно склабится, обнажая клычки. — Конечно. Я внимательно слушаю. Лицо напротив искажается разнообразным спектром на каком-то едва уловимом нано-уровне, словно проходит рябь на старом телевизоре. Удивление, ведь извиняться явно должен не он. Узнавание. А потом — понимание. Чэнмэй видит, как дрогнули ноздри, как сузились зрачки. Сун Лань почувствовал запах, который пропитал Сюэ Яна насквозь: сахарная вата сексом переплетенная с полынью. Великолепное сочетание. Пальцы на предплечье сжимаются сильнее. — Ты… — выдыхает Сун Лань. — Я, — подмигивает ему Сюэ Ян. — Что ты сделал с а-Чэнем? «Не имеет права!» Ласковое имя как щелчок по носу. Сун Лань нависает над ним как грозовая туча, словно пытаясь задавить авторитетом и габаритами. Но не то, чтобы Сюэ Яна можно было напугать чем-то подобным. Он расправляет плечи, спокойно выдерживая вес чужого взгляда. — То, на что у тебя за столько лет не хватило яиц. — Мерзавец, — предплечье стискивают еще сильнее, скорее всего даже останется синяк, но сейчас Сюэ Яну на это глубоко плевать. Он видит, как сжались челюсти, как заходили желваки. — Ты что-то ему наплел, да? Одурачил. Синчэнь по своей воле никогда не связался бы с таким как ты. — Оооо, поверь, — Сюэ Ян почти не контролирует язык от какой-то странной охватившей его злости, — он далеко не только «связался». Чувствуешь ведь, — он с вызовом шипит это в лицо Сун Ланю, еще больше его провоцируя. — Что я чувствую, так это сладость отравленную примесью отвратительного запаха. Под стать тебе, — огрызается цяньюань, попутно оттолкнув Сюэ Яна от себя. — Но что бы ты ни выдумал себе, подобному не место рядом с моим другом и избранником. «Сука!» Драки недопустимы, Чэнмэй. — Ну да. Куда мне до благородной маминой бусинки, правда? — сплевывает молодой человек. — Но, знаешь, что я тебе скажу? Ох, нет, завались, Чэнмэй. Не вздумай. Не смей! — Именно рядом со мной твой «избранник» тек, как сахарная лужа. И именно мое имя выстанывал, как шлюшка, пока я втрахивал его в стену и растягивал на узле. Ой, мудак… Маска на лице напротив идет трещинами и осыпается, являя искаженное гневом и презрением лицо. В воздухе разливается запах грозы, практически шторма. Все внутри Сюэ Яна подбирается и ощеривается, готовое к схватке, задвинув на задний план весь здравый смысл. — Ах ты, мразь! — молния прилетает откуда никто не ждал, обжигая скулу и едва не сбивая цяньюаня с ног, заставив сместиться на пару шагов. — Вэй Ин! — Отпусти меня, Лань Чжань! Отпусти, я его уничтожу! Паскуду эту! Оглушенный и выбитый из колеи, Сюэ Ян только сейчас вспоминает, что вообще-то они на улице, и не одни. И их слышали. Их он слышал. И лучше бы Лань Ванцзи действительно разжать хватку, чтоб Усянь смог исполнить свою угрозу. Потому что пойманный в клетку ореховых глаз — полных боли, обиды и непонимания глаз, — все, что мог цяньюань, это метаться между пониманием, насколько его поганый язык все испортил, и желанием сделать то, что за время их с Синчэнем знакомства у него получалось лучше всего — сбежать. Драки недопустимы, Чэнмэй. Уходи. Уходи-уходи-уходи. Уходи!

***

В первые мгновения мозг Синчэня отказывается понимать, о ком а-Ян говорит, безопасности ради игнорируя очевидный эпитет про «сахарную лужу». Лужа. Не лужица даже, а именно лужа. Не что-то блестящее на асфальте после летнего дождя, прохладное и прозрачное. А нечто мутное, смешанное с грязью и сором. И взгляд у Сюэ Яна при этом такой надменный, колкий. Пугающий даже больше, чем тогда, когда цяньюань узнал о существовании в жизни кунцзе Сун Ланя. Тогда ведь хотя бы было понятно, за что такое отношение. Но сейчас, сейчас-то почему? Появление Вэй Ина Синчэнь замечает буквально за секунду до. «Угроза!» Чтобы понять это даже феромоны брата чуять не нужно. Тот подлетает быстро и бьет, явно не жалея силы, отчего приходится вцепиться в собственные предплечья ногтями. Чтобы сдержать. Сдержать желание зарычать. Возможно, укусить. Оттащить от… «Нашего человека!» Пускай короткое, унизительное «шлюшка» и ощущается словно пощечина, которую Сюэ Ян отвесил так легко. И болезненно от нее пульсирует не щека, а где-то в районе сердца. Но еще больнее от шока и страха в глазах а-Яна. Явных и как будто вовсе не связанных с тем, что его коварная задумка была услышана Синчэнем. «Хороший наш…» Произнесенное шепотом «постой» едва успевает слететь с губ кунцзе, к моменту когда зрительный контакт разрывается и, пару раз моргнув, он теряет нырнувшего в толпу цяньюаня из виду. И ему бы броситься следом, выпросить ответ, возможно, пихнуть свою пару укоризненно в плечо, чтобы больше не говорил такое обидное, даже если злиться сильно. Неважно, на самого Синчэня или еще кого с ним связанного. Но… — Быть не может. Сяо Синчэнь! Цао Шу, стоящая чуть впереди других членов студенческого совета, смотрит возмущенно, разочарованно и даже как-то зло, что заставляет Синчэня сделать пару шагов назад. — Это правда? Как ты мог? — на попытки отойти девушка наоборот целенаправленно наступает на него словно хищник, загоняющий жертву в угол, и даже повышает голос. — С вот таким?! — Цао Шу, — кунцзе хмурится, отводя взгляд, с одной стороны в глубине души раздражаясь от очередного чужого вмешательства, но с другой стороны понимая, как ситуация выглядит для других. — Я знаю, что вы все уважаете и цените Сун Ланя, но… — Еще смеешь так обращаться к нашему Цзычэню-гэ?! Он видит, как на повторный вскрик оборачиваются другие студенты, которые до этого были увлечены происходящим между двумя цяньюанями. Ловит любопытные, осуждающие и даже брезгливые взгляды, слышит пару смешков. И внутренне ежится от явного волнения, засевшего в глазах замершего в руках Лань Ванцзи Вэй Ина. Но больше всего пугается, когда видит насколько цепко и напряженно в их сторону смотрит Сун Лань. Вот же. Синчэнь рефлекторно накрывает ладонью метку, ощущая, как по телу расползается слабость. Уязвимость. Давит нехватка… «А-Ян. А-Ян, пожалуйста.» — Вместо какого-нибудь красивого, нормального кунцзе или чжунъюна Цзычэнь-гэ почему-то выбрал тебя. И что ты? Ты… Девушка отпихивается от пары ребят из совета, попытавшихся удержать ее, и буквально таранит личное пространство Синчэня, выкрикивая: — Разбил ему сердце! Просто пошел и ты… Пошел и… Кажется, Сун Лань все это время нравился Цао Шу не только как наставник. — Трахнулся за его спиной с первым встречным! «Ну, и ее, блять, проблема!» Звук пощечины пугает в первую очередь его самого. Ладонь мгновенно начинает ныть, и Синчэнь прячет ее под другой где-то в районе ребер, видя, как подопечная Сун Ланя хватается за алеющую щеку. Злость в ее глазах сменяется почти шоком, отчего животная сущность наконец-то чувствует хоть какое-то удовлетворение. Потому что прекратите. Прекратите лезть в нашу жизнь! — Сяо Синчэнь! Окрик друга ощущается отнюдь не пощечиной, а сильным, весомым толчком, заставляющим испариться оставшийся запал, и вместо атаки внутренне подобраться для защиты. — Иди в мою машину. — А не пойти ли тебе на хер, Цзычэнь? — на этот раз Вэй Ин внезапно оказывается рядом уже с самим Синчэнем. Окружая прижавшегося к перилам кунцзе пряным, плотным, пропитанным готовностью уничтожить любого, кто посмеет приблизиться, облаком. — Сперва ты молча смотришь, как эта дрянь его поносит, а теперь гонишь в машину? Не дохера ли ты на себя берешь? — Вэй Усянь, тебе, как и всем прочим, — цяньюань награждает выразительным взглядом ближайших студентов, — не стоит вмешиваться в дела нашей пары. — Да хуев там полное забрало! Синчэнь мой брат, и если уж его «пара» не способна его защитить, это буду делать я. Подбадривающая улыбка обернувшегося к нему брата кажется инородной, странной для всего происходящего. — Как ты? Рука не болит? Пойдем, мы с Лань Чжанем отвезем тебя домой. Ну или куда захочешь. А то мало ли… Но то, как знакомо Вэй Ин выдает одну фразу за другой, чередуя вопросы без ответа и предложения, как руки брата заботливо ложатся на его плечи, мягко направляя в сторону парковки будто ставшее чужим тело, действительно… почти успокаивает. Сун Лань их не останавливает. Возможно, провожает взглядом. Точно кунцзе сказать не может, потому что сам на него — да и на и других студентов — предпочитает не смотреть. Смотреть только под ноги кажется куда более здравой и безопасной идеей. И не думать. Не думать ни о чем, пока они не доберутся до дома тетушки. Особенно о том, почему его реальная пара…их а-Ян, и правда не захотел защитить того, кого признал своим.

***

Хлопает дверь и щелкает замок, Сюэ Ян прижимается спиной к деревянному полотну, еле держась на ногах и дыша, как загнанный зверь. Он бежал слишком долго, словно универ находился не в двадцати минутах спокойной ходьбы, а на другом конце страны. Жужжащий в кармане джинс — и невероятно этим раздражающий — телефон летит прочь, затихая то ли на ковре гостиной, то ли разбившись. Чэнмэй даже не глянул, кто звонил. Да и какая по сути разница? Ничего хорошего от этого звонка ждать все равно не приходилось. Во рту словно снова отдает железом и сладостью. Сюэ Ян с трудом отрывается от двери и на нетвердых ногах направляется в ванную, нависает над раковиной, долго полощет рот водой. Запах сахарной ваты и полыни все еще цепко сидит на его коже. Но сейчас он ощущается не символом желанной связи, а позорным тавром. Перед глазами встает пятно метки на чужой шее. Цяньюань тянется дрожащими пальцами к воротнику, но мелкие пуговицы словно отказываются поддаваться просто так. Сюэ Ян психует, дергает, пока не становится слышен треск ниток, и в итоге просто стаскивает практически ненавистную теперь рубашку через голову, отшвыривая ее в противоположный угол комнаты, подальше от себя. Красавец, Чэнмэй, ничего не скажешь. Ему не хочется узнавать себя в зеркале. Обычно собранный и сосредоточенный, сейчас он превратился во что-то встрепанное и испуганное. Сожалеющее, что алые следы на шее и плечах, так ярко напоминающие о содеянном, нельзя сорвать с себя, как ту темно-синюю тряпку. Он смотрит на себя с ужасом и отвращением. Ну давай, расскажи, как будешь выпутываться из всего этого дерьма? Дерьма, в которое ты — весь такой амбициозный — так не хотел вляпываться. Проклятый кунцзе! На секунду в памяти всплывает образ Сяо Синчэня. Напуганного, разочарованного и… потерянного. — Почему ты вечно все портишь? Миг, и красивое лицо расчерчивают десятки линий, разбивая и искажая отражение. Чэнмэй смотрит на тонкую струйку темной крови, сбегающую вниз. Боль, которая, как он ожидал, хоть немного притупит его отчаяние, так и не приходит. Приходит злость. — Почему. Ты. Вечно. Все. Портишь? — каждое слово сопровождается ударом по несчастному зеркалу, отбивая от него колючую крошку. Бордовые капли слетают с рассечённых костяшек, кляксами разбиваясь о белую керамику раковины и кафель стен, скользят по паутине трещин, срываясь со стекла и пачкая аккуратную полочку, на которой выставлены флакончики со всяким умывальным. «Нужно будет все с нее убрать, чтоб вымыть» — мелькает совершенно ненужное в голове, и комната наполняется стеклянно-пластиковым шумом от разлетевшихся по полу бутыльков и тюбиков. Следом с креплений срывает и саму полочку. Пол тоже расчерчивает кровью. Что-то рациональное все-таки пробивается в голову. Кровь необходимо остановить. Аптечка на кухне. Сюэ Ян не особо обращает внимание на оставляемую вереницу алых капель, срывающуюся с пальцев, пока он пересекает квартиру. Ламинат, ковролин, кафель — на все плевать. Он достает пластиковый короб с «аптечкой» и зависает. Все, что в нем находится, куплено Сяо Синчэнем в тот день, когда он без предупреждения завалился к цяньюаню, пока тот болел. Сюэ Ян отталкивает короб от себя, будто в нем не ворох таблеток, а твари для яда гу. Обиженно звякает стеклом заварочный чайничек, который тот параллельно задевает. Чайничек, в котором Сяо Синчэнь делал вкусный чай. Чайничек, который должен находиться на верхней полке шкафчика. И который разлетается десятками стеклянных брызг о кафельный пол кухни. Следом на такие же осколки разбивается чашка, пролетевшая через всю комнату и врезавшаяся в противоположную стену. Туда же летит и пустая кастрюлька с плиты. Электрический чайник, с рыком сметенный со столешницы, спотыкается о собственный провод и разбивается прямо под ноги, звонко громыхая стеклом и пластиком. Цяньюань внутри беснуется и мечется. Злой, непонимающий, стремящийся вырваться из клетки рационального и бежать. Бежать обратно. Туда, где остался его кунцзе. Потому что отныне Сюэ Ян должен быть только с ним, он должен оберегать, защищать и любить. Любить! Он дергается в сторону и успевает сделать пару резких шагов прежде, чем споткнуться и растянуться на холодном покрытом стеклянной крошкой кафеле, с прошитой болью стопой. Неожиданное падение вышибает с него не только дух, но и весь запал. Возвращает сознание, почти кристально чистое. С осознанием сделанного и сказанного, и всех последствий. С ощущением разбитых костяшек левой руки и осколка стекла в ноге, горячих слез на глазах и мокрой соли на щеках. Он все испортил. Испоганил. Уничтожил. — Какая же ты мразь, — скулит он, сворачиваясь на полу в позу эмбриона. — Поганая мразь.

***

Сидящий на кухонном полу Синчэнь равнодушно отмечает звук приближающихся шагов. Ведь разрыдаться от знакомого чувства никчемности и ненужности тем, кому больше всего хотелось бы, ему сейчас хочется гораздо сильнее, чем узнать, кто смог войти в тетушкин дом. В дни подобные сегодняшнему новые душевные раны всегда бередят в сердце одну самую большую и старую. И хотя кунцзе до сих пор испытывает стыд за то, что рана эта оставлена не смертью матери, он ничего не может поделать со своим эгоизмом. Потому что ее уход был закономерен. Сопровождался запахом лекарств, боязливыми разговорами о новом дне и поселившейся в стенах дома заблаговременной тоской. Которая даже ребенку позволила привыкнуть к мысли, что нескольких мгновений в скором времени окажется достаточно для того, чтобы мамино гнездо стало навечно холодным и пустым. Но никто не предупредил его тогда о другом. — Ударить девушку. Дать Сюэ Яну возможность публично опозорить меня, выставив идиотом, и бонусом позволить загнать в себя узел. Чего еще я не знаю о тебе, Сяо Синчэнь? На что еще ты способен? Что ж, к сожалению, в дом не забрались грабители или хотя бы не вернулась тетушка. Вероятно, после смерти матери люди знакомые с семьей Сяо полагали, что любовь отца к сыну окажется если не сильнее, то хотя бы такой же сильной как связь с партнером? Порази, наверное, болезнь самого Синчэня, родителям было бы достаточно завести других детей. Или они сумели бы прожить счастливо и вдвоем. В любом случае, это бы точно стало для отца менее фатальным событием. — И как тебе новые идеальные отношения? В которых партнер при первой же возможности готов поведать толпе зевак как, цитирую: «втрахивал тебя в стену и растягивал на узле». На самом деле, маленькому ему, как и взрослому, для собственного спокойствия нужно было меньше задумываться. И меньше слушать то, что не предназначалось для детских ушей. Говорилось отцу пораженным, полным претензии и горечи громким шепотом, который от тетушки потом он не слышал больше ни разу. Баошань ведь не могла знать наверняка как все обернется. Но, как выяснилось позже, постаралась подготовиться даже к самому худшему из вариантов. Иначе зачем бы еще ей понадобились консультации Лань И касательно опеки? Эти разговоры кунцзе тоже слышал. — Хотел, чтобы к тебе относились как к взрослому? Размеренные шаги Сун Ланя по кухне, каждый раз будто отдающие по мозгам, и резкий, громкий голос почти заставляют Синчэня почувствовать раздражение сквозь заполонившую, словно толща воды, сознание апатию. — Что ж, не сомневайся, благодаря этому подонку теперь достаточное количество людей в курсе, что с тобой можно делать, как со взрослым. Как с тобой обращаться, чтобы понравилось. Тебе ведь понравилось, да? Сун Лань присаживается на корточки напротив, и кунцзе приходится совершить на удивление большое усилие, чтобы прижать колени сильнее к груди и отклонить голову в сторону, переводя взгляд на бежевый гарнитур. Тело совсем не хочет двигаться. — Я-то думал, что ты нашел хорошего, внимательного к твоим потребностям человека. Который дал то, что я не смог. А выходит, что может и смог бы? Цяньюань снова появляется в поле зрения, игнорируя все попытки Синчэня уйти от зрительного контакта, и кунцзе, решив, что прятать лицо где-нибудь в коленях будет совсем уж по-детски, решает смотреть на правильный и благородный нос Сун Ланя. Раз уж выбора ему не оставляют. «У а-Яна красивее.» Синчэнь и тогда не хотел смотреть. Ни на семейные фото, ни на поднятую из реки, запертую в гараже машину, ни на мнущуюся неловко едва ли ни в первый раз на его памяти тетю, которую он спросил, правда ли что отец предпочел своему живому ребенку избавление от душевных страданий? — Хотя нет, знаешь, я бы не смог вот так. Попользовать, размалевать отметинами, чтобы ты выглядел как… Правда ли, настолько страшно и больно терять пару? — …кусок мяса. Слышишь, Синчэнь? Я бы не смог относиться к тебе, как к куску мяса даже ради твоих глупых плотских наклонностей. Потому что у меня есть уважение и к себе, и к тебе. Даже сейчас, после всего случившегося. Правда ли это будет… — Невыносимо. Это все невыносимо, — пальцы Сун Ланя неприятно впиваются под подбородком и давят на челюсть, задирая голову кунцзе, — Чего молчишь? Объясни, почему ты до сих пор воняешь им?! Почему щеголяешь с этой грязной уродливой меткой?! Синчэнь морщится, но не от неудобной позы или того, как ручка от кухонного ящика вдавливается в затылок. А от тяжелого, заполонившего все вокруг запаха озона. От колких, намеренно жестоких слов. От презрения, сквозящего в голосе друга. От того, как уже сильно скучает по другому, по любимому запаху. От горечи. От обиды. От злости… — Потому что Сюэ Ян не сделал ничего, о чем бы я его не просил. На себя злости. Он не уверен, расслышал ли его сдавленный шепот Сун Лань, но, может, это и не так важно. Главное, сам Синчэнь точно знает, кто виноват. — Какого черта ты делаешь? Кунцзе скашивает взгляд на замершую в проходе Баошань, чье возвращение не заметил никто из них. — Не вмешивайтесь. Кажется, со стороны цяньюаня это был неправильный ответ. Синчэнь честно пытается открыть рот, чтобы вступиться за (наверное, все еще) друга, но тетушка оказывается удивительно быстрой. — С ума сошли?! В любой другой день вид потрясенного Сун Ланя, огретого по затылку кухонным полотенцем, наверняка не оставил бы Синчэня равнодушным. Как минимум заставил волноваться, как максимум — издать глуповатый смешок. Но сейчас ему не хочется ни того, ни другого. Разве что дышать становится легче. Потому что хватка на подбородке исчезает и не нужно больше сидеть с задранной головой. — Забываешься, Сун Цзычэнь. Тетушка выглядит абсолютно непоколебимой, когда отбрасывает полотенце обратно на стойку и подходит вплотную к ним. — Даю тебе три секунды на то, чтобы подняться и покинуть наш дом. — Вы ничего не понимаете. И половины не знаете из того, что он, — Синчэнь удостаивается небрежного кивка в свою сторону, — натворил. Погряз в детских фантазиях, воздушных замках, мечтах о принцах, которые на поверку чудовища! — Невероятно. За сегодня услышала от тебя слов больше, чем за последние пару месяцев. И все мерзкие. Это действительно невероятно. То, каким сейчас предстает друг. Синчэнь мог бы поклясться, что раньше не видел подобного. Даже сегодня перед университетом. А феромоны Сун Ланя, пусть и как будто ставшие бесцветнее, делают все еще хуже. Потому что… «Не наш. Не наш. Чужой!» — Да ты осознаешь, что этот ублюдок тебе и ребенка сделать мог? Вам хватило мозгов хотя бы предохраняться? Кунцзе прячется от мелькнувшей на лице Баошань тревоги, чувствуя, как горят от прилившей крови щеки и сводит от страха живот. Ведь он думал об этом, думал. И даже был рад. «Все еще рад!» — Это ты ведешь себя как ублюдок, — голосом тетушки можно замораживать воду. — Выметайся! Ни феромоны, ни явно разная весовая категория не останавливают Баошань от того, чтобы ухватить Сун Ланя за воротник рубашки и буквально начать волочить в сторону выхода, не давая тому нормально подняться с корточек. — Вы… — Заткнись. Договорить Сун Ланю не дает особенно резкий рывок за воротник, и буквально десяток секунд спустя после хлопка кухонной двери, громкий голос цяньюяня превращается лишь в отголоски. ***** Тетушки нет некоторое время, и для Синчэня это не удивительно. От Сун Ланя сложно избавиться, если он поставил целью тебя вразумить. У него самого это, если подумать, за все время знакомства получалось от силы пару раз. Так что пусть Баошань и зрелая личность, у которой есть свои убеждения, наверняка сейчас друг продолжает пытаться убедить ее в своей правоте. А тетушка слишком воспитана, чтобы прибегать к откровенному насилию. Ну, Синчэнь на это надеется… Потому что сегодня этого самого насилия и так случилось достаточно. И пока кунцзе один, встревоженный словами Сун Ланя и причудами собственного мозга, знакомым холодом, не имеющим ничего общего с дефектами его кровообращения, страх расползается от груди до кончиков пальцев. Он слышит в воспоминании как Вэй Ин рассказывает о том, что на самом деле Сюэ Ян душка, просто иногда его задалбывают излишним вниманием. А сам парень помешан на учебе. Самому ему отношения неинтересны. Но тут же в противовес всплывает «хороший мой, ласковый, сладкий» сказанное а-Яном во время их близости. А потом наперекор уже не такой восхищенный, а вполне нейтрально-безразличный Сюэ Ян говорящий, что ему не доводилось задумываться о детях, что у него нет примера семьи. И, в целом-то, кто сказал, что ему этот пример именно сейчас нужен? Только вот рычащее «мой, ты только мой, никаких Сун Ланей» Синчэнь тоже помнит. И какое лицо при этом у цяньюаня было помнит. И метку чувствует при каждом движении… — Метку, которую ты выпросил, — с горечью шепчет кунцзе, касаясь укушенной кожи. И непонятно, чего в этом утверждении больше: его собственного или напитанного, раскрученного стараниями друга искаженного восприятия. Он ведь и правда просил. Сильно просил. Может даже для кого-то жалко. Но разве Сюэ Яну мешало что-то отказать? Если бы цяньюань этого тоже не хотел, он бы и не сделал. Не поступил бы опрометчиво… И подло тоже бы не поступил. Что бы там ни говорил Сун Лань. Пусть даже все дело не в безграничной любви и желании быть вместе до конца своих дней, за поведением Сюэ Яна, Синчэнь уверен, не скрывалось никакого злого умысла. Почему тогда парень вел себя так с Сун Ланем остается загадкой. Но у Синчэня сейчас нет сил ее разгадывать. Он думает лишь о том… вернется ли Сюэ Ян. Неважно, с объяснением сразу или хотя бы просто из-за того, что ему плохо без кунцзе. Потому что он тоже уже успел соскучиться. За каких-то пару часов… И если да, останется ли а-Ян, выяснись, что они действительно такие глупые и сомнительно везучие? Что в Синчэне и правда уже… «Ребенку важно знать, что он желанен и любим» — раздается мягким голосом тетушки в голове и Синчэнь, сглатывая вставший в горле комом и ватой в ушах страх, натыкается взглядом на лежащий на кухонном столе нож. Обычный такой, недавно заточенный вроде бы. И чуть скребет ногтями по ранке, вспоминая уроки биологии. Про связь кунцзе и цяньюаней. Про силу влияния феромонов. Про не особо доказанную научно, но активно принятую за правду около магическую истинность некоторых пар, что встречают друг друга раз и навсегда, и потому угасают также друг за другом. И про то, что из-за силы такой связи собственный отец выбрал не его. «Даже не думай!» Предупреждающе-осуждающее рычание в голове почему-то не похоже на знакомую животную сущность. Почему-то оно похоже на голос а-Яна. Или уставший мозг уже порождает галлюцинации… что вероятнее. Но Синчэню правда нужно что-то сделать. Хоть что-то, пока мысли не свели его с ума. Времени ждать ответов извне совсем нет. «Не вздумай!» Что если каждую минуту промедления связь крепнет? Что если еще немного и ему будет плевать абсолютно на все и всех, кто и что не а-Ян? Что если его единственной заботой станет волочиться грузом за человеком, которому на трезвую голову даже отношения могут оказаться не нужны, не то что игры в семью? И пусть даже окажутся нужны, но не потянет ли Синчэнь (и, возможно, кое-кто еще) тогда Сюэ Яна прочь от хорошего будущего? Не притащит ли за собой осуждение и необходимость брать ответственность за непутевого кунцзе? Становиться таким же скучным и вечно озабоченным как Сун Лань. «Нет, нет, нет!» Его животной сущности не понять. Ни приоритетов Сюэ Яна, ни чувств, которые сам Синчэнь испытывает, вспоминая о родителях. Боясь стать таким же, как один из них. Все, что ее интересует — это быть нужной а-Яну. Но ведь… Они могут быть с а-Яном и без метки. «Ненавижу, ненавижу тебя!» Может быть ему все же изначально лучше было родиться чжунъюном. И пусть Синчэнь не пах бы так вкусно, слишком вкусно для своего цяньюаня. Он хоть доставил бы всем меньше проблем. И если без дурацкой железы Сюэ Ян от него откажется, Синчэнь поймет, смирится и свыкнется, как нормальный взрослый человек, не отравленный влиянием феромонов. А если не откажется… что ж, он будет бесконечно рад. И будет верным и любящим для Сюэ Яна и без отпечатка двух клыков на себе. «Стой…» Для надежности Синчэнь сжимает рукоятку ножа в обеих руках, потому что не чувствует замерзшие, онемевшие от страха пальцы. И может быть, даже до самых скептичных и упертых людей вроде Сун Ланя дойдет, что дело здесь вовсе не в животных инстинктах. Он прижимает лезвие к метке под углом, делает вдох и на выдохе, словно восприняв за сигнал очередной хлопок (наверное, уже входной двери), не давая себе даже мгновение на передумать, режет.