Ты (не) вовремя

Мэй Ло внимательно смотрит на него, уложив подбородок на ладонь и методично потягивая свой молочный коктейль через трубочку. И почему-то под этим взглядом Сюэ Ян чувствует себя не обиженным и оскорбленным, полным праведного гнева, а полным идиотом. — Что? — не выдерживает он, закончив свой рассказ о сложившейся ситуации между ним и Сяо Синчэнем. Правда все же опустив подробности того, каким именно образом он прогнал кунцзе от себя. — Ты идиот. Вот. Что и требовалось доказать. — И чего я распинался? — бурчит юноша, после ее тяжелого вздоха. — Ты вообще чей друг? — А-Ян, душа моя, конечно, я твой друг. И я всегда на твоей стороне. Но именно поэтому я и говорю, что ты идиот. — Скажи, что это из-за того, что я позволил задурить себе голову. — Позволь уточнить, ты позвал меня за трезвым взглядом или за жалостью? При последнем слове молодой человек морщится, словно его заставили съесть дольку столь ненавистного лимона. Жалость ему точно была не нужна, как на самом деле и трезвый взгляд. Ему просто хотелось выговориться кому-то, обличив всю ситуацию в слова. Он и сам прекрасно понимал, что далеко не во всем прав, что, вероятнее всего, перегнул палку. Но в тот момент эмоции оказались сильнее него. В тот момент обида душила так сильно, что хотелось уничтожить ее источник. Но, как оно обычно с ним и бывало, запала хватило буквально на пару дней. — А-Ян… — А-Ло, он врал мне, — перебивает ее Сюэ Ян. И, видимо, слишком громко, потому что на них оборачиваются несколько других посетителей кафе. Юноша цокает языком, окидывая мрачным взглядом окружающих. — И это скотство с его стороны. Мне прекрасно понятны твои чувства. И если сейчас ты на сто процентов уверен, что больше не хочешь иметь с ним ничего общего, мы поменяем это кафе на нормальный бар, где от души напьемся и перемоем каждую из двухсот шести костей этого тощего мудаченка, — Чэнмэй снова коротко морщится от такого обращения, и это не ускользает от цепкого внимания Мэй Ло. Слишком хорошо она его знает. — Но если ты хоть на один процент сомневаешься в собственном гневе, если не уверен, что поступил правильно, тогда, может, стоит… Мэй Ло не договаривает, вместо этого тянется за телефоном и, быстро что-то в нем найдя, поворачивает экран к Сюэ Яну. — Вот. Скажи мне, что ты видишь? Юноша смотрит на фотографию, которую он же сам ей и прислал буквально неделю назад. На ней себяшка, сделанная им, когда Сяо Синчэнь расчесывал ему волосы. — Что ты хочешь от меня услышать? — вздыхает юноша, мазнув по экрану взглядом. — Тут я. И он. Он меня расчесывает. И? — И я тебя сейчас отпизжу чайной ложкой. Мы что, на уроке литературы, где просто надо описать увиденное на картине? Чэнмэй откидывается на спинку небольшого диванчика, скрещивая руки на груди, и, обиженно сопя, смотрит в окно на проходящих мимо людей. Мэй Ло снова вздыхает. — Я вот, например, вижу милого влюбленного по уши кунцзе, которому доверили возможно самое дорогое, и он от этого в благоговейном восторге. Сюэ Ян прикрывает глаза и опускает голову. Он все еще помнит каждым сантиметром кожи аккуратные и нежные прикосновения тонких пальцев к своим волосам, к коже на висках, к ушам и загривку. Как эти же пальцы потом скользили под его футболкой. А потом воспоминание так же стремительно меняется. И вот шокированный и напуганный Сяо Синчэнь уже неаккуратно пятится от него в коридоре, прикрывая ладонью железу и пряча полный горечи и обиды взгляд. Запинается об собственную ногу, снова вызывая у Сюэ Яна болезненный спазм в мышцах от рефлекторного желания податься вперед, подхватить, не дать упасть, прижимая к себе. Тонкий аромат лаванды окутывает его, легким пледом ложась на плечи. Перекрывая образ отчаявшегося кунцзе и даря успокоение, ощущение защищенности, понимания и принятия. Принося с собой чувство, что он неплохой человек, хороший друг — практически брат, просто немного дурачок — и легкой… обиженности, за свои редкие появления. Сюэ Ян поднимает глаза на подругу, та легко улыбается, подперев рукой подбородок, а вторую протягивая ему через стол. Юноша прикусывает клычком краешек губы и тянет руку в ответном жесте, позволяя тонким девичьим пальчикам сжать его мозолистую ладонь. — Видишь? Возможно, в силу своей ситуации с блокаторами ты так и не научился разбираться, но аромат и феромоны — это не всегда про манипуляцию. Я не спорю, иногда встречаются… индивидуумы. Но чаще всего, когда обычных слов не хватает, когда они кажутся недостаточными, на помощь и приходит это. А-Нин, например, крайне немногословен, но знал бы ты, как много я могу понять, когда он хочет выразить свои чувства. Сюэ Ян хмыкает, но выходит крайне невесело. Он чувствует себя практически бракованным. То, что должно быть у каждого кунцзе и цяньюаня в крови и на подкорке — для него практически темный лес. — Поверь, когда человеку хочется развлечься и новых ощущений, он просто идет в клуб и кого-то цепляет. Он не оббегает полрайона в поисках продуктов и нужных лекарств, не проводит полночи за готовкой, не смотрит как на божество и не выглядит испуганной ланью при виде другой кунцзе рядом с объектом своего воздыхания. — И что? Я теперь должен сделать вид, что ничего не случилось и встретить его с распростертыми объятиями? — Нет, никто не говорит про распростертые объятия, — девушка вновь отвлекается на свой коктейль. — Но обычной встречи и внятного диалога должно быть достаточно, чтобы ты перестал жрать себя поедом за то, что, как тебе самому кажется, поступил опрометчиво. — Можно подумать, он захочет со мной разговаривать после… после того, как я его прогнал. Будь он сам на месте Сяо Синчэня, он бы после всего случившегося шарахался от самого себя как от огня. Мэй Ло опять смотрит на него, как на непутевого ребенка которому нужно разжевывать очевидные вещи. — Ты не узнаешь этого, пока не попробуешь. Но не стоит делать выводы за других, — она вновь тянет ему через стол руку, и цяньюань отвечает на ее жест. — Возможно, тебе могло показаться, что я излишне его защищаю. Но мне больно видеть, как ты сам себя мучаешь из-за сложившейся неопределенности. — И как я должен понять, что мне опять не ездят по ушам? Как ему верить? — Сердцем? — девушка пожимает плечами. Сюэ Ян фыркает. Такой себе детектор.

***

Ранним утром субботы, сидя в гудящем от бурной деятельности актовом зале чуть в стороне от остальных переодевшихся и уже разогревающихся танцоров, Синчэнь аккуратно разминает кожу на подушечке стопы, тщетно пытаясь предотвратить набухание совсем ненужной прямо за несколько часов до выступления мозоли. Хотя предвидеть подобное можно было и раньше, учитывая сколько времени на этой неделе он провел в зале, репетируя. Только вот… Выматывающая физическая активность оказалась единственным способом заглушить ненависть к себе за ошибки и дотянуть до выпускного. Поэтому придется работать как есть. Может быть, боль даже будет отрезвлять. Размышления кунцзе прерывает звонкий, разлетевшийся по всему немалому помещению, голос выбежавшей из-за кулис Цао Шу — главной ответственной за наряды. — Булавки, срочно нужны булавки! Хоть кто-нибудь их взял? Она дергает за руку паренька отвечающего за музыку, чье имя, к своему стыду, Синчэнь не знает, и со смесью укора, надежды и отчаяния оглядывает лицо каждого присутствующего. Другие студенты отвечают отрицательными кивками и пожатиями плеч. — Цао Шу, не переживай. — В смысле не переживать?! На кунцзе перекидывается в высшей степени возмущенный взгляд, но, прежде чем ему успеют в красках расписать всю трагичность ситуации и, возможно, попытаются выцарапать глаза за равнодушное отношение к общему делу, Синчэнь успевает добавить. — Я их взял и сейчас принесу. Лицо девушки озаряется мгновенной слегка сумасшедшей благодарностью, словно ей пообещали по меньшей мере достать звезду с неба. — Хвала богам, хоть кто-то не бестолочь! Напоследок, пихнув в плечо несчастного и растерянного звуковика, Цао Шу вновь исчезает за плотной тканью, отделяющей сцену от узкого коридорчика для выхода. После чего в зале раздается парочка явно облегченных вздохов. Оставив попытки спасти стопу, раз уж появилось дело важнее, Синчэнь подтягивает к себе набитый рюкзак, в который еще с вечера постарался запихнуть вещи для любой непредвиденной ситуации. Базовые медикаменты, карманный швейный наборчик, запасную одежду, портативную колонку (если откажет университетское оборудование), собственный восстановленный ноутбук и даже какие-то уходово-макияжные приблуды, заботливо одолженные тетушкой для лишнего успокоения. В общем все, что может понадобиться если не ему, то кому-то другому. Спустя пару минут перерывания рюкзака (ошибочно проигнорировав хоть какую-то систему при сборах, кунцзе бросал почти все в одно основное отделение), Синчэнь «айкает», почувствовав неожиданную острую боль. Похоже, укладывать нитки и иголки не в плотную надежно закрывающуюся тару было плохой идеей. Как и убирать отдельно от них булавки было нелогично, да. Он откладывает проткнутый пакетик в карман поменьше и, слегка прикусив палец, чтобы кровь вышла быстрее, торопливо продолжает поиски здоровой рукой. Не хочется уж слишком нервировать бедную Цао Шу. И когда, наконец, в ворохе вещей нащупывает еще один маленький зип-пакет, чувствует себя почти победителем. Почти. Пока кончики пальцев не определяют внутри вместо множества мелких булавок совсем иное содержимое. ***** В тот ужасный понедельник Сун Лань ловит его на выходе из университета. Как Синчэнь там оказывается в памяти совершенно не откладывается. Голову полностью занимает только болезненная опаляющая горечь и страх того, что… Нет, не того, что рассерженный, обманутый и преданный цяньюань мог ему навредить. А отказа… Проваливай, а. Бесповоротного, окончательного «нет», которое, вполне возможно, Сюэ Ян ему сегодня и сказал. — На тебе лица нет. Последнее слово из фразы отдается эхом. Вторя поскуливаниям отвергнутой внутренней сущности. Требующей вопреки любому инстинкту самосохранения вернуться в тот коридор. А если Сюэ Яна там нет, значит ждать того у входной двери. Наплевав на приличия и нормы морали, просить прощения. Держаться, каким бы грозным не выглядел цяньюань. Снова позволить вырваться слезам раскаяния, самой жалкой и ранимой части его души. Пусть даже в порыве собственной совершенно справедливой обиды Сюэ Ян захочет по ней ударить. Это будет хотя бы малой частью той справедливости, которую он задолжал цяньюаню. — Синчэнь, объясни мне, что произошло. Ненужный. Недостойный. Нечестный. — Понятно. Залезай. В машине прохладно и ничем не пахнет. Идеальное место для того, чтобы забиться лицом в ближайший угол и просто существовать из последних оставшихся сил. Пока их не накопится на то, чтобы добраться до гнезда. И, если повезет, заснуть. — Выпей. В рот проталкивается таблетка, а следом горлышко бутылки. На губах солоно. Пока Синчэнь пьет, впервые ощущает насколько заложен нос. Раз так, может ли он случайно задохнуться? Ответ не находится, потому что бутылка очень скоро исчезает. От таблетки как-то слишком быстро становится еще прохладнее. Наверное, эффект плацебо. Кунцзе все-таки упирается лбом в пассажирское стекло, прикрывая глаза. Съеживается, обнимая сам себя. И почти заземляется в забытье, стараясь не замечать, как поскуливания внутри становятся все жалостливее и отчаяннее. — От тебя горько пахнет. Голос Сун Ланя не ниже и не выше градусов в машине. Ровный и спокойный. Констатирующий факт лишь с небольшой примесью вопроса. — Значит ты встречался с тем человеком, которым так очарован? Быть может, если Синчэнь втиснется поглубже в пространство между дверцей и креслом, Сун Лань подумает, что он уснул? Или потерял сознание? И просто отвезет его домой, не мучая вопросами. — Тебя бросили? Эти слова ощущаются тычком под ребра. Грубым толчком. Пинком по маленькому, сжавшемуся вокруг сердца комочку, который так настойчиво, с самой первой встречи с Сюэ Яном твердит, что им ничего больше не нужно. Только он. После боли приходит немного энергии. Совсем чуть-чуть. Будто сконцентрированная обида внутри него превращается слабую волну, пытающуюся ответить на вторжение хоть что-то. — Он… Отказался. Отверг. Прогнал. — Просто очень сильно обиделся. Увидел нас и все не так понял. И теперь, — ему приходится сделать паузу, чтобы поймать и задушить всхлип, — считает меня предателем. — Звучит логично. Если между вами действительно была физическая близость, и при этом до сегодняшнего дня он не знал о моем существовании. Сун Лань, насколько кунцзе способен определить на слух, перестукивает пальцами по приборной панели. Его ожидания ответного комментария хватает примерно на пять перестуков. — Тем сложнее воспринимать твои слова о симпатии к нему всерьез. Если хочешь с ним будущего, неужели не нашел бы момента, чтобы сказать? На каком этапе ты «не успел»? Будь у кунцзе чуть больше сил, он влепил бы себе пощечину. Потому что снова. Снова слышит со стороны, насколько глупым является. Как по-дурацки все сделал. Испортил. Разрушил. Отравил ложью. — Я попрошу прощения еще раз. Если Синчэнь достаточно сильно упрется подушечками пальцев в дверь и будет давить вверх, оторвется ли «мясо» от ногтевой пластины? — Когда он будет меньше злиться. Он… добрый человек. И даст нам еще один шанс. Животная сущность внутри почти перестает всхлипывать. Если бы Синчэнь мог, погладил бы ее по голове. Они оба, как никто другой, верят в а-Яна. Не имеют права не верить. И поэтому он повторяет сказанное Сун Ланю еще раз. Еще и еще. Пока необходимость успокоиться и смиренно ждать не устаканится в голове. Ждать, пока а-Ян не захочет видеть их снова. — Может быть. После тяжелого вздоха, желание повернуться к другу угасает еще сильнее. — Хотелось бы сделать это, когда ты будешь в лучшем настроении. Но раз у тебя появилось больше времени на раздумья. Хвала богам, Сун Лань не заставляет его смотреть на себя. Лишь берет за ладонь и вкладывает в нее маленький зип-пакетик. Только спустя несколько минут дороги Синчэнь чувствует, что более или менее готов посмотреть на содержимое. Осознание заставляет на мгновением задохнуться. — Зачем? Простое кольцо. Без гравировок, камней, узоров и прочего «лишнего». Отливающее ровным серебряным блеском. Без бирки. Так что, исходя из своих скудных познаний в сфере ювелирных украшений, кунцзе может предположить, что либо серебро, либо платина. Зная Сун Ланя… скорее всего, второе. — Из разговора в пятницу я сделал вывод, что тебе уже какое-то время не хватает проявления моих чувств. Такой человек, как ты, не стал бы без раздумий бросаться на первого встречного. — Сочту за комплимент. Кунцзе разглаживает фирменный логотип на пакетике, не сумев вложить в ответ никакой эмоции. Что тут вообще можно вкладывать? — Да, возможно, новый человек способен дать нечто иное, чего не давал я. Но он определенно не знает тебя настолько хорошо. «Да с чего ты взял, что нас знаешь!» Недовольство слабым толчком бьется где-то под сердцем, но явно недостаточно, чтобы прорваться сквозь видимую апатию и усталость. — Как видишь, я могу адаптироваться. Идти тебе навстречу. И с учетом произошедшего между тобой и… — Пожалуйста, — просит кунцзе бесцветно и тихо, — прояви немного уважения. Синчэнь отчетливо может представить с каким старанием (в том числе видимым) Сун Лань сглатывает уже почти сформировавшуюся пассивно-агрессивно-оскорбительную формулировку. — И данным человеком. С учетом этого, я не буду заводить тот разговор, о котором мы договаривались. Ты сейчас явно не способен на принятие важных решений. Но попрошу принять кольцо, как знак моих не изменившихся и твердых намерений в отношении тебя. — Неужели ты не понимаешь, насколько это неправильно? — А-Чэнь, — Сун Лань прибегает к запрещенному приему в виде ласкового обращения и зажимает пакетик между их ладонями, пока машина стоит на светофоре. — Я ни к чему не обязываю. Кольцо выглядит совершенно нейтральным и, если ты все-таки решишь разорвать наши отношения, пусть это останется искренним подарком без подтекста. Прошу не отвергай мой порыв. Без подтекста. Порыв. Не отвергай. Слова друга ввинчиваются в сознание, цепляясь за собственные чувства кунцзе. Он ведь будет относиться к а-Яну хорошо, даже если тот никогда больше к себе не подпустит. Все равно будет… любить. Может же Синчэнь тогда не делать больно еще и Сун Ланю? Лучшему другу, который даже… еще ни разу не ткнул его в факт предательства и в свою сторону вообще-то. И терпит то, как кунцзе убивается перед ним о другом человеке. — Хорошо, — он высвобождает ладонь и убирает пакетик в рюкзак. Что угодно, лишь бы не стать еще более плохим человеком. И вернуть себе безопасную тишину. ***** — Скоро там с булавками? Новый звонкий крик выбивает Синчэня из воспоминаний. Стряхнув вновь навалившееся разочарование в себе и испытывая легкий стыд за задержку, он наощупь убирает кольцо подальше и продолжает шариться по дну рюкзака. Сосредоточься. Сейчас не время думать о своих страданиях. Когда булавки все-таки находятся, он как можно быстрее относит их к активно теряющей нервные клетки Цао Шу и чувствует себя хоть немного полезным. ***** На генеральном прогоне все идет хорошо ровно до того момента, как во время финального проворота в мельнице Синчэнь чувствует усилившееся болезненное жжение и странную пульсацию в подушечке стопы, а затем — как его нога подворачивается на чем-то скользком. Вееры, хвала богам, удается удержать в руках. Они красивые, ручной работы и очень ценные для настоящего хозяина, который одолжил их для выпускного шоу одной из девушек танцоров исключительно из большой родительской любви. Сам же кунцзе оказывается неловко завалившимся на бок. Вокруг немедленно начинается суета. Его поднимают, усаживают на край сцены и осматривают на момент ушибов. Когда от группы организаторов отделяется знакомая высокая фигура, в голове кунцзе рождается привлекательная идея уползти за кулисы. — Что случилось? Видимо, Синчэня выдают слишком явные попытки не дать правой стопе попасть чужое в поле зрения. — Это что, лопнувшая мозоль? Как ты додумался с ней репетировать? Пальцы Сун Ланя на его щиколотке слишком большие. Слишком светлые. Слишком мягкие. Слишком… «Чужие!» Он вежливо пытается высвободить ногу, игнорируя вопрос, на что хватка цяньюаня становится лишь крепче. — Ты меня поражаешь. Принесите антисептик и пластыри. Столпившийся вокруг народ довольно быстро рассасывается обратно по своим делам. Сун Ланю приносят все необходимое, и он молча принимается обрабатывать пострадавшую стопу. Пока все моральные силы Синчэня уходят на то, чтобы не начать пихаться. Сохранить образ адекватного человека, понимающего правила приличия и концепцию благодарности за заботу и помощь. Удержать внутри недовольство и возмущение потому что… «Чужой!» Потому что пусть Сюэ Ян и сказал ему проваливать, пусть и отказался от того, что кунцзе так настойчиво раз за разом ему (иногда сам до конца не осознавая) предлагал, каждая клеточка тела, каждый клочок души и частичка внутренней животной сущности Синчэня знают, что только прикосновения этого цяньюаня… «Желанны.» — Я отвезу тебя домой. — Не нужно. Терпеливо дождавшись окончания обработки, Синчэнь все-таки отползает в сторону. Стопа почти не болит благодаря обезболивающему спрею. И хотя, очевидно, нагружать ее все равно не стоит, особенно, в отсутствии как раз таки чувствительности, сегодня он выступит. Никого не подведет в важный день и сам сделает то, что сможет вернуть хоть немного красок в его разваливающийся мир. — Синчэнь, даже несмотря на первичную помощь, ты можешь снова упасть во время выступления. Это опрометчиво. В данном случае обязательства не стоят риска. — Можешь хоть раз меня послушать, пожалуйста? Судя по едва сморщенному лицу, его «капризы», как наверняка про себя обозначает происходящее Сун Лань, доставляют знатную головную боль, и лучший друг уже готовит в ответ батарею здравых аргументов. — Я имею право ошибаться, понимаешь. — А-Чэнь, не позволяй эмоциям… — Я и так им почти ничего не позволяю. Почти к ним не прислушиваюсь. Перебивать на самом деле ребячески и даже грубо, но, кажется, в последнее время это будто единственный способ быть услышанным. Не быть задавленным чужим авторитетом. Пусть сейчас он все еще морально разбит, но может попытаться поддержать диалог на равных. — Потому что окружающий мир большую часть моей жизни был загорожен несколькими фигурами, в тени которых так комфортно прятаться. Избегать необходимости что-то менять, рисковать, искать то, чего на самом-то деле не хватает. Заставив усилием воли притихнуть недовольные животные инстинкты, кунцзе дотягивается до ладоней Сун Ланя, надеясь смягчить конфронтацию физическим контактом. В глаза бросается идентичное хранящемуся на дне рюкзака и надетое на левую руку цяньюаня кольцо. — Ты не можешь вложить свои мысли в мою голову, знаешь? Он постукивает по кольцу пальцем и чуть укоризненно смотрит на друга. — Если я решу сделать что-то глупое, имею на это право. И сейчас мы говорим не только о выступлении. Краем глаза Синчэнь видит вошедшего в зал Вэй Ина, который тут же начинает раздавать приветственные рукопожатия, и будто второй раз за день ощущает колющую боль. Только уже в сердце. Следуя почти бессознательному порыву, кунцзе почти сразу расцепляет их с Сун Ланем ладони. — К тому же, ты обещал дать время. — Как... знаешь, — с явным трудом давит из себя цяньюань, после чего и в буквальном, и в переносном смысле отступает назад, возвращая себе нейтральное выражение лица. — Но помни: когда тебе снова захочется за кем-то спрятаться, я все еще буду здесь. Спустя пару минут и один приветственный кивок брату, Синчэнь снова встает в центр сцены. И после череды заученных, отпечатавшихся на подкорке сознания движений, он решительно, просто потому что хочется и вопреки чужим предостережениям, входит в разворот… ***** …чтобы удачно закончив элемент и зафиксировавшись в финальной позе вместе с остальной группой, впервые за выступление кинуть взгляд в зал и натолкнуться на лицо Сюэ Яна. Одетого в оскорбительно потрясающе сидящие и при этом самые простые темно-синюю рубашку и черные джинсы. Стоящего прямо рядом с Вэй Ином и внимательно, даже слишком увлеченно наблюдающего за… их танцем? Дыхание кунцзе тяжелеет и, уловив желанное внимание цяньюаня (даже если оно не было адресовано исключительно движениям Синчэня), он с трудом подавляет в себе порыв прогнуться изящнее, демонстрируя… свои возможности? Или хотя бы поймать зрительный контакт. Из-за кулис Синчэнь сбегает, не переодеваясь, лишь оставив веера. Непонятно до конца, на что рассчитывая и даже не задумываясь о том, что их может увидеть тот же Сун Лань. Или что Сюэ Ян может увидеть Сун Ланя. Какая разница, кто кого увидит, если Синчэню, возможно, позволят объясниться. Пожалуйста. — Вэй Ин! Он подлетает к брату, и почти тут же жалеет о своей несдержанности, когда Сюэ Ян делает шаг назад, лишь отстраненно кивнув. И совсем, совсем… не смотрит. Будто Синчэню почудилось, что на него вообще обращали внимание. — А-Чэнь! Вы такие молодцы. Так классно выступили, — Вэй Ин тепло обнимает его за плечи, на короткий миг прижимая к себе. А отстранившись, хитро с улыбкой щурится и обращается вполголоса. — Как ты интересно пахнешь. — Разве? Кунцзе напрягается в объятиях и инстинктивно пытается спрятаться за плечом брата, если вдруг теперь Сюэ Ян решит на него посмотреть. — Это наверное от выступления просто. Знаешь, физическая активность, жара. Ну, может быть немного веселья, — собственные слова кажутся неловким лепетом, но после произошедшего в коридоре он боится малейшей вероятности того, что любым провокационным поведением может вызвать у Сюэ Яна… в принципе любые яркие эмоции. Так что на всякий случай лучше вести себя смирно. — Я тут подумал, может быть сходим куда-нибудь? — О, отличная идея. Как раз и Лань Чжань должен сейчас подъехать. Брат косится на Сюэ Яна, Сюэ Ян молчит, и какое-то время Синчэнь чувствует себя так, будто ждет обратного отсчета детонатора. И когда ни взрыва, ни сигнала о том, что между ними все в порядке не появляется, он решает сделать то же самое, что сделал Сун Лань утром. Отступить. — Тогда я переоденусь и найду тебя, — Синчэнь напоследок крепко сжимает Вэй Ина, старательно смотря ему куда-то в район плеча и тихо добавляет, — или вас.

***

Возможность нормально дышать возвращается к Сюэ Яну только когда кунцзе, попрощавшись с Усянем, уходит. Его аромат сладким фантомом еще забирается в ноздри, но без видимого источника становится легче. — А-Ян, ты идешь? Лань Чжань написал, что будет через пару минут. — Иди. Я догоню чуть позже. Чэнмэй старается не смотреть в ту сторону, куда ушел Сяо Синчэнь, но во взгляде Усяня все равно мелькает понимание и какая-то хитринка. — Окей. Только давай не слишком долго. Друг уходит, не дожидаясь его ответа, а сам Сюэ Ян еще какое-то время проводит в нерешительности. Насколько это хорошая идея? Вероятно настолько же, как и идея вообще сюда приходить. Он следует в нужном направлении, словно его тянут веревкой, которая никуда не дает свернуть, пока он не оказывается у небольшой комнатки за сценой, вероятно предназначенной для переодевания выступающих. Первое, что бросается в глаза, когда приоткрывается дверь, это босые стопы с аккуратными тонкими пальцами, выглядывающие из-под широких черных штанин. Чэнмэй скользит взглядом вверх, выхватывая вниманием гладкую ткань танцевальных брюк, белоснежную — и явно выбранную специально за ее большой размер — рубашку, придающую образу большую воздушность, тонкое оголенное предплечье, линию ключиц под распахнутым воротом, аккуратную линию челюсти, мягкие губы и полные удивления орехового цвета глаза. — Сюэ Ян? Цяньюань тяжело сглатывает и делает шаг вперед, в комнату, не дожидаясь приглашения. Но и не сказать, что сам Сяо Синчэнь против этого. — Ты… «Ты очень красиво танцуешь» — да, именно так. Потому что сказать «очень хорошо», это не сказать ничего, а всякие «превосходно» и «потрясающе» пусть заберет себе какая-нибудь оценочная комиссия. «Ты очень красиво танцуешь» — эту мысль он нес все эти метры и коридоры до самой комнаты, ее он крепко держал, пока стучал в дверь и ждал, когда ответят. Но этот запах, заполняющий комнатку, прорастающий в легкие, в голову, в сердце… — … очень красивый. — А-Ян, — кунцзе выдыхает его имя с царапающей слух грустью. — Ты решил… Однако Сюэ Ян его перебивает. — Ты… ты хотел объяснить, — давит он из себя, все еще стараясь не дышать глубоко и остановив взгляд в районе чужих коленок. — Я бы хотел услышать. С шумным выдохом приблизившись на пару мелких шагов, Сяо Синчэнь практически сразу принимается, видимо, от нервов, комкать края рубашки. — Я вовсе не хотел сделать тебе больно своим дурацким поведением или обмануть, — после недолгого молчания выдает кунцзе, и Сюэ Ян замечает, как чужие пальцы с каждым словом крепче сжимаются на ткани, а голос начинает дрожать. — Знаю, это вряд ли тебя волнует, и в первую очередь я должен объяснить все произошедшее, но… просто знай, что все эти дни я ужасно по тебе скучал. «Скучал» отдается эхом в ушах, таща на себе простое понимание — несмотря на всю его злость, всю его обиду, Сюэ Ян скучал тоже. Скучал отчаянно и безумно, словно Синчэнь до этого каждый день был частью его жизни, а потом вдруг исчез, ничего не оставив (цзяоцзы не в счет). Чэнмэй невероятным усилием сдерживает порыв притянуть кунцзе к себе, прижать покрепче, зарыться пальцами в его волосы, вдохнуть полными легкими такой любимый аромат сахарной ваты. После своего признания Сяо Синчэнь затихает надолго. В какой-то момент Сюэ Яну даже кажется, что он перестает слышать еще одно дыхание в комнате. — Мы с Сун Ланем должны были пожениться… ну, потому что и так провели рядом половину жизни? Это казалось настолько предсказуемым, естественным, закономерным, — Сюэ Ян слышит с каждым словом нарастающее волнение в голосе кунцзе, словно тот боится не успеть договорить, хотя явно пытается строить фразы внятнее, чем тогда в коридоре. — До момента, пока я не встретил тебя и не понял, что значит действительно влюбиться. Быть жадным до внимания и ласки. Не иметь возможности надышаться твоим запахом. Стремиться пахнуть в ответ лучше кого бы то ни было. И каждый раз, оказываясь рядом, лишь желать… Секундная пауза заставляет юношу поднять взгляд и посмотреть в глаза собеседнику. Потому что эту правду он должен видеть. Сяо Синчэнь решается приблизиться настолько, что между ними остается всего шаг, и Сюэ Ян прикусывает изнутри щеку, чтоб сохранить хоть какие-то остатки благоразумия. Дай ему сказать, Чэнмэй. — Стать твоим. Вместо того, чтобы сосредоточиться на важном разговоре о том, что никакой свадьбы вовсе не будет. Руки внезапно обретают собственную жизнь, и кунцзе все же оказывается прижат к Сюэ Яну. — Прости, — шепчет тот ему на ухо, стискивая в объятиях так, словно хочет вплавить в себя. — Прости. Я такой мудак. Я должен был услышать тебя, но был так зол… — Никакой ты не мудак, — тонкие пальцы легко оглаживают загривок. — Точно не ты. Ты, — Сяо Синчэнь едва касается губами его щеки. — Самый лучший. Запах сахарной ваты становится почти осязаемым. Похожим на аккуратные, трепетные объятия, в которых Сюэ Яна словно пытаются укрыть ото всех бед. И пусть кунцзе явно стеснен в движениях, но удивительным образом умудряется компенсировать это тем, что дотягивается своими губами до разных уголков чужого лица. — Самый умный, — легкий поцелуй остается на виске. — Самый красивый, — еще один поцелуй оседает на брови. — Самый заботливый и внимательный, — Сюэ Яну дарят поцелуй в лоб. — Самый нежный, — щекотное дыхание и мягкость губ согревают ушную раковину. — И просто тот, кому, — голос Сяо Синчэня превращается в едва слышный шепот, — сделали очень больно. Поэтому он имел полное право не приходить сюда сегодня. Но я безумно рад, что все-таки пришел. Каждое слово, каждое действие кунцзе превращают Сюэ Яна в мягкий податливый пластилин. Он должен был просто поговорить. Просто услышать и сделать необходимые выводы. Но куда там? Вместо этого он сжимает Синчэня в крепких объятиях, не в силах разжать рук. Его собственные губы скользят по тонкой шее с заполошно бьющейся венкой, останавливаются на уголке челюсти, прихватывают мягкую мочку. И, оставив пару легких поцелуев на чужой щеке, наконец достигают губ Синчэня. Сюэ Ян делает шаг вперед, начиная аккуратно теснить совершенно несопротивляющегося кунцзе, пока они не упираются в стену. Вместо сопротивления тот, к их общей радости, выбирает найти язык цяньюаня своим, ласково оглаживая. Сюэ Ян едва сдерживает рвущийся наружу стон. — Синчэнь, — где-то на задворках сознания маленьким мотыльком бьется мысль, что то, что происходит сейчас не совсем правильно. Но тонкие пальцы оглаживают шею и плечи, а собственные ладони проскальзывают под танцевальную рубашку и сжимаются на узкой талии. — Хороший мой. Ласковый. Сладкий. Чэнмэй несет какую-то околесицу, перемежая ее с поцелуями, пока его руки скользят по оголенной горячей коже, проходясь по спине, ребрам и поджимающемуся животу под короткие просящие постанывания кунцзе. — А-Ян, — бледные пальцы оказываются на границе между ремнем и его рубашкой, — можно… Можно расстегну? Цяньюань не сдерживает легкого смешка. Боги, пока он сам бесцеремонно лапает кунцзе, тот спрашивает у него разрешения на такое простое действие. — Конечно, — шепчет он Синчэню в губы. — Можешь делать все, что тебе хочется. — Тебя хочется. Синчэнь выглядит так, будто сам пребывает от озвученного в легком шоке и даже розовеет скулами. Однако не отступает и, Сюэ Ян завороженно наблюдает, как он аккуратно последовательно расстегивает каждую несчастную пуговицу на его рубашке, затем спустив ткань с плеч. — Красивый. Почему ты такой преступно красивый? — кунцзе склоняется, проходясь языком по оголившейся ключичной ямочке и родинке. — Знаешь, из-за этого, — произносит Синчэнь доверительно, словно делясь секретом и одновременно прихватывая губами кожу на плече цяньюаня, — я все время не могу понять, чего хочу больше: расцеловать всего тебя или просто съесть, чтобы точно больше никому не достался. Сюэ Ян снова фыркает, и даже не от того как слащаво по-дорамному звучат эти слова, а потому что: — А как же твоя впечатлительность? — М? — кунцзе увлеченно покрывает поцелуями его плечо, вытесняя из головы Сюэ Яна остатки связных мыслей. — А что с ней? — Ты же сам говорил, — он вновь проводит ладонями по телу Синчэня под рубашкой, заставляя того выпрямиться, целует за ухом. — Что не ешь мясное. В районе плеча раздается возмущенное: — Ты! А следом совершенно неожиданно, прямо рядом с железой Сюэ Ян чувствует короткий, но ощутимый укус, заставивший его зашипеть. Едва не рыкнуть от того, насколько близко оказались чужие зубы. От того, насколько сильно ему вдруг захотелось быть… — Не издевайся, — бурчит следом кунцзе и поверх укушенного места ложится несколько влажных поцелуев. Его внутренняя животная сущность бьется о стенки разума, пытаясь пробить себе путь, получить контроль, присвоить то, что считает своим уже давно. Еще с того дня, когда Сюэ Ян увидел кунцзе впервые, у того вендингового аппарата, где в итоге купил невкусный лимонад. Запах полыни оплетает их плотным коконом, вытесняя даже сахарную вату. — Синчэнь… — он сжимает его кожу, почти не соображая, что могут остаться синяки, упирается лбом в плечо. — Как же… так сложно себя контролировать с тобой рядом. — У меня и вовсе не получается, — от Синчэня доносится тихий смешок, сопровождающийся ответной попыткой вжать цяньюаня в себя. — Примерно с момента как при первой встрече захотелось отдать все булочки, что были в рюкзаке. И что угодно еще, что попросишь, в придачу. Сюэ Ян замирает. «Что угодно» отдается эхом в голове. — Что угодно? — переспрашивает он хрипло, отстраняясь, чтобы посмотреть Синчэню в глаза. Кунцзе кивает, и в его взгляде столько доверия и открытости, что у Сюэ Яна подкашиваются ноги. Он прижимает Синчэня к стене сильнее, чувствуя, как последние остатки самоконтроля рассыпаются в прах. — Тогда… — голос срывается на полушепот. — Тогда я хочу тебя. Всего. Сейчас. За бесконечным обилием полыни едва заметной рябью проскальзывает взволнованный сахарный запах. — Только не сильно грубо, ладно? — видимо, его замешательство очевидно, потому что почти сразу же хватка кунцзе на плечах Сюэ Яна становится крепче, тревожнее. — Я не имею в виду что ты… Забудь. Да. Просто да. Я тоже хочу. Он снова тянется к губам цяньюаня, но Сюэ Ян перехватывает его запястья, заводя их над головой кунцзе и прижимая к стене. — Не двигайся, — просит он, сам не понимая, откуда берется эта дрожь в голосе. — Дай мне… дай просто посмотреть на тебя. И он смотрит. На растрепанные волосы, на покрасневшие губы, на учащенно вздымающуюся грудь под белоснежной тонкой рубашкой. Манящую бледную шею, что во всей красе открывается ему, когда кунцзе склоняет голову в сторону, расслабляясь. Подставляясь под взгляд цяньюаня. Встречая его с очевидной охотой. Собственные пальцы дрожат и покалывают от желания возобновить контакт. Клыки зудят, словно в предвкушении. Гуи все побери, самое главное — не облажаться. Только не с ним. — Да, — выдыхает Сюэ Ян, понимая, что слишком долго молчал. — То есть… Конечно, я не буду грубым, если ты не хочешь. Нежность во взгляде Синчэня смешивается с обожанием, от которого хочется спрятаться. — Я хочу тебя любым, — не пытаясь освободить руки, кунцзе дотягивается кончиками пальцев до костяшек его сжатых ладоней, поглаживая. — Просто первый свой раз хочу помнить нежным. Сюэ Яна пробивает током. Первый раз. У Синчэня это первый раз. Это означает, что никто другой не касался этой молочной кожи, не слышал тихих стонов, не видел, как кунцзе закрывает глаза от удовольствия. Никто. Инстинкты бьются о стенки разума, требуя взять, забрать, присвоить то, что, как он теперь знает, принадлежит только ему. В голове что-то щелкает, словно выбивает один из предохранителей. «Мой» — гудит в висках, заглушая все остальные мысли. Сюэ Ян возвращает руки на талию Синчэня, но они не слушаются — пальцы сжимаются наверняка болезненно, впиваются в кожу так, что скорее всего останутся следы. И теперь он хочет оставить следы. Хочет, чтобы завтра Синчэнь смотрел в зеркало и видел отметины, напоминающие, кому он принадлежит. Но кунцзе просил не быть грубым. — Мой, — срывается с губ почти рыком, и Сюэ Ян пугается собственного голоса. — Ты только мой. И никаких Сун Ланей. Контроль улетучивается. Он прижимается к Синчэню всем телом, вдыхает его запах метит своим ароматом каждый сантиметр кожи. — Конечно, а-Ян, — чужое горячее дыхание опаляет губы в унисон с ласковым, звучащим до боли честно шепотом. — Только твой и ничей больше. Руки вновь скользят под рубашку, задирая ее, но не снимая — просто оголяя полоску молочной кожи. Сюэ Ян проводит пальцами по животу, чувствуя, как мышцы под ладонями напрягаются от прикосновения. — Синчэнь, — зовет он, поднимая голову. — Ты уверен? Потому что если мы продолжим, я не смогу остановиться. Кунцзе тянется к нему, обнимая за шею. — И не надо, — шепчет он тихо на ухо. И Сюэ Ян сдается окончательно. Животная сущность, забитый блокаторами цяньюань, торжествует. Наконец-то! Но Чэнмэй не животное. Несмотря на бушующие внутри инстинкты, он старается действовать медленно, аккуратно. Почти благоговейно. Руки ныряют под резинку танцевальных брюк, параллельно задевая белье, и Сюэ Ян присаживается на корточки, помогая кунцзе от них освободиться. Целует обнаженную кожу, слышит тихий не то стон, не то всхлип, и чувствует, как его собственное возбуждение болезненно пульсирует. А аромат сахарной ваты становится гуще, слаще, почти дурманящим. Чэнмэй встает, прижимая Синчэня к стене сильнее, чувствуя, как тот дрожит под его руками. Покрывает его лицо и шею легкими поцелуями, отмечая, что тонкие пальцы начинают старательно возиться с его ремнем. Он тянется помочь, но тут же получает звонкий шлепок по ладони. Губы сами собой растягиваются в улыбке: — Как пожелаешь. Когда Синчэнь наконец справляется с застежками, Сюэ Ян притягивает его к себе, целуя жадно, почти отчаянно. Руки скользят под бедра, поднимая, прижимая кунцзе спиной к стене. Синчэнь послушно обхватывает ногами талию цяньюаня. Позиция не совсем удобная, но они оба слишком потеряны в моменте, чтобы остановиться. — Держись за меня, — шепчет Сюэ Ян, одной рукой поддерживая кунцзе, а второй проводя между его ягодиц, чтобы направить свой член. Мокрый. Какой же Синчэнь мокрый. «Он желает». Цяньюань буквально чувствует, как слетает еще один предохранитель. Когда головка касается входа, Синчэнь напрягается, инстинктивно сжимаясь, и Сюэ Ян останавливается, целуя шею, плечо, подбородок. — Расслабься, — выдыхает он в кожу. — Я буду осторожен. Медленно, по миллиметрам, он начинает входить. Тело Синчэня сопротивляется, незнакомое с подобными ощущениями, и цяньюань чувствует, как собственные мышцы дрожат от напряжения — держать кунцзе на весу и одновременно контролировать каждое движение сложно. Но он справится. Обязан справиться. Синчэнь тихо всхлипывает. Его ноги соскальзывают, Сюэ Ян торопливо подхватывает их выше, меняя угол, и от этого проникает глубже. Оба замирают, тяжело дыша. Близость такая интенсивная, что кружится голова. — Прости, — шепчет Сюэ Ян, целуя уголок губ. — Прости. Синчэнь кивает, обнимая его крепче, и цяньюань начинает входить очень аккуратно, останавливаясь при каждом напряжении мышц под ладонями. Кунцзе запрокидывает голову, его губы приоткрыты в безмолвном стоне, глаза плотно закрыты. — Хорошо? — шепчет Сюэ Ян в шею кунцзе. — Лучше, чем все, что я с тобой представлял, — выдыхает Синчэнь и его запах становится еще более сладким. Еще чуть-чуть и он превратится в химическое оружие, поражающее всех в радиусе трех километров сахарным диабетом. «Представлял.» Еще один щелчок. Еще один удар по самоконтролю. Ритм нарастает постепенно. Сюэ Ян двигается медленно, боясь причинить боль, а Синчэнь подается навстречу, тихо постанывая. Белая рубашка сминается между их телами, становится влажной от пота и смазки, сочащейся с члена кунцзе. Чэнмэй целует его шею, чувствует, как бешено бьется пульс под губами. — А-Ян, а-Ян, а-Ян, — безостановочно шепчет кунцзе, и в голосе столько доверия, что у цяньюаня перехватывает дыхание. Он прижимается ближе, стараясь дать партнеру опору, поддержать его. Руки дрожат от нагрузки — и физической, и эмоциональной. Напряжение нарастает медленно, как приближающаяся гроза. Дыхание становится все более рваным, движения менее контролируемыми. Мир, сосредоточенный на одном единственном лице напротив, расплывается. В ушах звенит. У основания начинает формироваться узел, и Сюэ Ян пытается замедлиться, из последних сил сопротивляясь безумству инстинктов. — А-Ян, — словно уловив его борьбу, Синчэнь склоняется, втягивая их в жадный, глубокий поцелуй. И когда дыхание заканчивается, когда их взгляды встречаются, когда Сюэ Ян отчетливо чувствует, насколько горячие скользкие мышцы кунцзе покладисто готовы принять его узел, он слышит просящее, уязвимое: — Повяжи меня. Раздается последний щелчок. Последний предохранитель не просто выбивает, его вырывает с мясом и всеми остатками самоконтроля, которые до этого еще как-то теплились в его разуме. Не то со стоном, не то с рыком Сюэ Ян вбивается в кунцзе несколькими сильными толчками, доводя его до оргазма. Синчэнь содрогается в объятиях, выгибается, особенно ярко выстанывая его имя, и, сжавшись на узле, утаскивает Сюэ Яна за собой. Цяньюань прижимается лицом к левому плечу кунцзе, прикусывая ткань рубашки, чтобы не застонать слишком громко. И на короткое мгновенье мир поглощает тьма.