Reverie

— Весна стала короче, когда тебя не стало. — глухо выдавил он после долгой паузы. Вышло настолько неловко, что тишина, окутывавшая кладбище, беззвучно посмеялась над Фушигуро. — Близится лето… — он запнулся и сглотнул. — Спустя десять лет, это моё первое лето без тебя. Налетел колючий ветер и растрепал чужие волосы. Пару прядей упали на глаза, но Мегуми продолжал неотрывно глядеть на могильный камень. Только он и кольцо из сосен вокруг — маленькая роща, отделяющая бесконечное горе одного подростка от кладбища. Он протянул руку и дотронулся до свежего гранита. На ощупь тот был слегка шершавым; после битвы на Синдзюку у Мегуми притупились все чувства, поэтому он едва почувствовал рельеф камня. Сёко после осмотра сказала, что это из-за связи с Сукуной. Мегуми знает, что дело не в этом, но объяснять подобное Сёко не имело смысла. Палец бездумно обводил имя, высеченное на камне. Замер на второй части. Раньше одно лишь его звучание в воздухе меняло положение дел. Теперь это просто имя на ещё одной могиле. Пара засечек на камне. Мегуми сжал руку в кулак, больно проезжаясь подушечками пальцев по поверхности. Всё невысказанное словами теперь эхом раздавалось в зажатой ладони. Он перевёд взгляд на цифры под именем. “1989.12.07 - 2018.12.24” Взгляд Мегуми остекленел. Радужка почти растворилась в чёрной капле зрачка, стала прозрачной. Ему было двадцать девять лет. Даже не тридцать. Двадцатидевятилетний парень в одиночку защищал целую страну от полубога, что планировал уничтожить всё живое. С уст Фушигуро сорвался смешок, превратившийся во всхлип: двадцатидевятилетний парень защищал всю нацию от своего же ученика. Положил на часу весов свою жизнь — и та разбилась под её тяжестью. — Знаешь, ведь я никогда не интересовался тобой по-настоящему. — пауза, но тишина оглушает. — Ты всегда был, и, мне казалось, что всегда будешь… — голос предательски дрожит и надламливается. Знала ли часть Мегуми, что жизнь его учителя закончится в битве? Возможно. Догадывался ли он, что это произойдёт так скоро? Наврядли. Допускал ли мысль, что Годжо Сатору умрёт от его рук? Продолжать фразу расхотелось, как будто она потеряла всякий смысл. Экзорцист отвёл взгляд и опустил голову, посмотрев на ладонь. Подушечки пальцев были окровавлены — видимо, слишком сильно надавил на камень до этого. Кровавая роса стекала по пальцам. От вида крови в глубине души что-то снова оборвалось, и возникло чувство тошноты. Кровь навечно стала ассоциироваться с событиями на Синдзюку. Фушигуро перевернул руку и стал рассматривать, как по тыльной стороне ладони бегут маленькие алые ручейки. Ничего не изменилось, когда Годжо не стало. Фушигуро, Итадори и Кугисаки всё также отправляли на задания, Гакуганджи всё ещё оставался директором Техникума, а Оккотцу стал главой клана Годжо. Словно никому не было дела до Сатору. Словно Его никогда и не существовало. Грудь обвили ростки страха — когда-нибудь Мегуми тоже проснётся, и тяжесть утраты больше не будет ощущаться настолько сильно. Возможно, вольный ветер унесёт её часть. В душе останется зияющая дыра, словно у него отняли что-то важное, но Мегуми забыл, что. — Я стал специально давать проклятиям нанести себе увечия. — поделился секретом Мегуми. — Думал, что если меня будут ранить так, как ты сам ранил Сукуну в моём теле, я смогу увидеть тебя. — две крупных капли крови исчезли в почве. — И это сработало. Когда первый уровень задел меня своим заклинанием так сильно, что я потерял сознание, явился ты. Я видел, как ты наносил удары, изящные и идеально отточенные. В бою ты был бесподобен. Прекрасен, даже покрытый шрамами. И всё твоё внимание было направлено на меня — ты зверски мечтал меня убить. Пока моё тело помнит, как ты кромсал мои рёбра, я смогу снова и снова возвращаться к тебе. Пока я помню, как ты вырывал моё сердце, ты не будешь забыт. Вырвался хриплый смешок. Мегуми пришлось опереться пораненной рукой о гранит, чтобы удержать равновесие. Он поднял голову, но встретился лишь с тем же высеченным именем. Именем, которое не должно было быть на могиле. Именем, которое оказалось там по его вине. «В следующий раз я увидел тебя во сне». Мегуми уже не может это контролировать. Слова раздаются в его голове по своей собственной прихоти и медленно сводят с ума. Эта ловушка сознания, из которой ему не сбежать. Оно началось после отделения от Сукуны: собственное сознание теперь ему неподвластно, оно существует как территория без владельца, куда Фушигуро оказался заточён. «В последний раз… Я видел тебя месяц назад.» Мегуми сползает на колени, с трудом делая вдохи. Глаза стекленеют и расширяются, воздух перестаёт поступать, словно тот снова оказался под водой. Его начинает бить мелкая дрожь, и экзорцист с трудом собирает себя воедино, чтобы не упасть безвольно подле камня прямо сейчас. «В том видении… я убил тебя». «Ты был совершенен до последнего вздоха». И тогда, во сне, и тогда, в сражении. Таким, каким всегда мечтал стать Мегуми. Так и не стал — мечту похоронил Двуликий. Опустил вместе с Мегуми на дно своего сознания, не давая проснуться. Итадори вытащил тело Мегуми и оставил под толщей воды душу. Или оставил специально, не захотел доставать: после всех событий, мало что имеет значение. Время неприлично растягивается до размеров Вселенной, кажется, замирают даже сосны вокруг. Мегуми хочется заснуть и не проснуться никогда, но не может себе позволить такой роскоши. В последний раз это забрало у него сестру, друзей и учителя. Он встаёт, пошатываясь, держится за могилу как за единственную опору — отпустишь и свалишься с земного шара. Чувствует себя пьяным, пока перебирает ногами, чтобы добраться до выхода к основному кладбищу. Мегуми внезапно останавливается, резко отрезвленный, стоя спиной к могиле, и делает пару глубоких вдохов, а затем устало запрокидывает голову. Оно ещё голубое, такое далёкое и бескрайнее. Такое же, как в тот день. "Я скучаю, Годжо-сенсей" замирает на устах. Ветер подхватывает слова — они лёгкие, как пёрышки — и забирает к себе на небеса, чтобы те фонтаном разлетелись в разные стороны среди облаков. Они с Годжо-сенсеем не успели попрощаться. Фушигуро выплывает из тишины соснового леса, маленького уголка вдалеке кладбища, дарящего покой его обитателям. Он уже выходит на основную протоптанную скорбящими дорожку и двигается вдоль семейных могил, воздведённых в ряд. Останавливается где-то на перекрёстке дорожек: начинается развилка, однако выбора нет. Что на севере, что на юге, всюду лишь камни, где-то украшенные увядающими цветами и благовониями. Тыльную сторону ладони чуть-чуть жгло, и Мегуми медленно сообразил, что его рука всё ещё в крови. Он уже достиг более людной части кладбища, и неподалёку были люди, были слышны тихие разговоры. Напротив по дорожке к нему неспешно шёл пожилой мужчина. Чуть сгорбившись, он еле перебирал ногами, и не чувствовалось, будто он пришёл навестить кого-то. Так, гулял без всякой цели, наслаждался весной в тихом месте. Мегуми уже шарил по карманам, чтобы найти чистый платок или салфетку и придать своей руке хоть сколько-то приличный вид и не вызвать потом вопросы в городе. Он даже не заметил, как старик поравнялся с ним и задумчиво его оглядел. — Вы что-то потеряли? — спросил он подростка чуть погодя. Мегуми неестественно дёрнулся и замер с руками глубоко в карманах. Он не привык к вопросам от незнакомцев, поэтому от неожиданности слегка растерялся. Но старик продолжать свой путь не спешил, наоборот, внимательно смотрел на незнакомого мальчика. Налетел порыв ветра, и его свежесть привела Мегуми в чувства. Он распрямился, не доставая руки из карманов, чтобы лишний раз не наводить панику, и взглянул на розовеющее небо, которое утопало в сиреневых тучах на горизонте. Вдалеке слышался шум города, однако казалось, словно это место и Токио разделены прослойкой времени. Прежде чем продолжить путь к выходу, Мегуми обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на сосновую рощу, которую только что покинул, и, наконец, перевёл взгляд на пожилого человека. Фушигуро уже ушёл вперёд, но старик всё услышал брошенные в пустоту слова: — В каком-то смысле, да.