Ты была хорошей девочкой в этом году?

24-е декабря 2016-го года Руки Кендис дрожали. Даже хренову свечу не получалось зажечь. Чёрт с ней. Изнутри колотило, а низ живота сводило нестерпимым спазмом. Нет, так нельзя. Нельзя позволить ему допустить хоть мысль, что ей это нужно больше него. Нельзя позволить! Разве Годжо можно что-нибудь запретить? Гадкий, гадкий! Сколько лет они ходили по кругу, наступали на одни и те же грабли и рвали друг друга на части? В наступающем году будут все десять. «Десять лет неподражаемого, нескончаемого мозгоебательства. — Кендис закрутила колпачок помады и горько усмехнулась. — Надо же, юбилей! Будет что отметить, помимо Рождества». Вопреки недовольству Кендис, её муж, господин Такеши, всё равно улетел на неделю в Бангкок по делам бизнеса: — Но у нас же годовщина, — не унималась Кендис, наблюдая за тем, как он складывал рубашки в чемодан. — Прошу, останься. — Извини, не могу, — не поднимая глаз, отозвался он. — Если сделка состоится, то уже осенью начнём строить новый отель, у меня и потенциальный покупатель есть — всё схвачено. Нельзя упустить такую возможность. А Рождество с годовщиной отпразднуем потом. Кендис терпеть не могла его извечные «извини, не могу». Но она не хотела казаться навязчивой или несамостоятельной и зависимой от чужого внимания. А ещё не хотела снова упасть в объятия проклятого Годжо. После их очередного расставания прошло два года, Кендис была уверена, что избавилась от ненужных, болезненных чувств. Но стоило Сатору снова вихрем ворваться в её жизнь, как старательно выстроенная стена самообмана вмиг рухнула, обнажив незалеченное, уязвимое сердце. Целый месяц Кендис боролась с собой, старалась не вспоминать безрассудный секс в уборной пафосного ресторана, в зале которого сидел её муж в окружении коллег. Неужели ей было настолько тоскливо и одиноко, что стоило Сатору лишь подмигнуть и сладко пропеть «привет, Конфетка!», как она помахала своему безупречному браку? Но так ли уж он был безупречен? Проклятый Годжо! Почему его появление тотчас повергло её в сомнения? Заставило сомневаться в своём выборе. Но разве дело было в Сатору? Кажется, сомневаться Кендис начала задолго до его возвращения. Кендис тряхнула головой, отгоняя пустые самокопания, поправила чуть вьющиеся медовые волосы, стриженные под каре, и заглянула напоследок в зеркало. Дзынь-дзынь! Дзы-зы-зы-нь! Дзы!.. Дзы-ы-ы-ы-ынь! Она поняла бы, что это он, даже если бы не ждала. Только Сатору мог сделать представление из звонка в дверь. Да чего уж, он любил эффектные появления! В умении из всего сделать праздник Годжо не было равных. Кендис закатила глаза и цокнула языком, дескать, её утомило это саторовское ребячество, но тёмно-бордовые губы предательски дрогнули в улыбке. Наверное, правду говорят — от себя не убежать. Сердце бахнулось о грудную клетку, и Кендис в испуге приложила к ней кулачок. Поправила на шее пудрово-розовый чокер, потуже затянула поясок прозрачного пеньюара в тон чокеру и бросилась в коридор. — Привет, Конфетка! — обрушился на неё развесёлый голос Сатору. — С Рождеством! — Боже, нафига тебе эта шапка? — Кендис громко прыснула и подёргала белый помпон красного санта-клаусовского колпака на голове Годжо. — Какой же ты дурачело, Сато… Она не успела договорить: нетерпеливый мокрый рот накрыл её губы, горячий язык протолкнулся внутрь и жадно припал к её языку. Сатору бесцеремонно сгрёб Кендис в размашистое объятие и нахраписто стиснул большими ручищами её зад. — Сатору!.. Сатору, нет, — увернувшись от поцелуя, прошептала Кендис. — Я замужем, забыл? Мы же договорились просто немного посидеть и поболтать. — Хах, ты потому напялила этот шлюхатский халатик? Кончик его проворного языка легонько мазнул по верхней губе, и рот Сатору изогнулся в самодовольной бесовской ухмылке. — Кончай паясничать. — А ты в недотрогу играть, Кенди-Кенди. — Присвистнув, Сатору нагнулся и достал из-за порога бутылку дорогого шампанского, которую поставил на пол. — Пошли праздновать? — На мгновение его улыбка сделалась нежной, почти робкой, и он произнёс со всей теплотой и искренностью: — Ты не представляешь, как я соскучился… Это она-то не представляет? Да она едва не свихнулась от тоски! Кендис взяла Сатору за руки и спиной двинулась в просторную тёмную гостиную, освещённую лишь жёлтым светом гирлянды, украшавшей ёлку: «Вот и спустился с небес мой двухметровый рождественский ангел», — украдкой подумала она, заворожённо глядя в глаза Сатору, источавшие морозно-голубой свет. У панорамного окна стоял маленький обеденный стол, накрытый праздничным ужином. Вкусный запах. Сатору страшно скучал по стряпне своей любимой Конфетки. Неоновый свет плескался в хрустальных высоких бокалах, перекатывался по тарелкам и столовым приборам. Кендис взяла зажигалку и с глубоким вздохом подожгла свечу — наконец получилось. Сняв мюзле, Сатору подкрутил деревянную пробку, взял бутылку за горлышко и откупорил её движением большого пальца. Пенистый водопад намочил ему руку, пролился на ворсистый молочный ковёр. Наполнив бокалы, Годжо любезно протянул один Кендис, а затем припал к её уху и вкрадчиво произнёс: — Ты была хорошей девочкой в этом году, Конфетка? Чуть отпрянув, Кендис со скепсисом уставилась в его лицо и издала смешок. — Чего? — протянула она и, состроив гримаску, осушила свой бокал. — Боже, Сатору, заканчивай со своим детским садом. — Скажи «мяу», — не унимался он. — Годжо, заканчивай. — Она неодобрительно помотала головой. А по телу — мурашки, мурашки, мурашки! Сатору обхватил мягкими губами кончик её носа и влажно причмокнул, а после достал из кармана форменного пиджака ободок с кошачьими ушками и надел его на макушку Кендис. — Ха! Какая сладенькая! Он потянулся к пушистому ушку, прикусил кончик и шаловливо потянул на себя. Наглая пятерня легла на шею Кендис, сдавила горло, а затем скользнула вниз, настырно смяла пышную грудь и оттянула беззащитный сосочек, бесполезно спрятанный за тонкой тканью. Шурх! — и поясок упал к стопам, увил их коварной змеёй. Сатору развёл полы пеньюара, наклонился, вобрал светло-коричневый сосок в рот и самозабвенно посасывал. Кендис издала протяжный хрипловатый стон, ласково обхватила снежную голову и чмокнула в макушку. Сатору взял со стола свой бокал и, высунув длиннющий язык, медленно вылил шампанское на грудь Кендис. — Вкусное, — заключил он, плотоядно утерев подбородок предплечьем. — Дашь попробовать? — глядя на Сатору замутнёнными карими глазами, тихо спросила Кендис. Неужели сдалась? Сатору процеловал её от груди, вверх по шее и до самых губ. — Ну так что, Конфетка? Ты была хорошей девочкой в этом году? — переспросил он и лукаво ухмыльнулся. — Нет, — на выдохе ответила Кендис и посмотрела Сатору в глаза: — Изменяла мужу с молодым любовником. — Какая ты непослушная девчонка, — произнёс он, и его глаза наполнились озорными искорками. — Ты и не представляешь… Кендис обхватила его запястье, завела руку за свою спину и коснулась ею меж ягодиц. Сатору удивлённо изогнул тонкую бровь, а после взбудораженно усмехнулся: пальцев коснулся холодный стеклянный камушек. — Хах, «просто посидеть и поболтать», значит? Видимо, с анальной пробкой разговор лучше клеится. — Какая гадкая девчонка, да? Ещё и соврала… Сатору хищно стиснул зубы, подтолкнул Кендис в сторону окна и прижал её к нему спиной. Освободившись от одежды, он крепко схватился за вздыбленный член, провёл ладонью вверх и вниз и похлопал им по лобку Кендис. Её сочные загорелые бёдра, залитые красно-синим неоновым светом, пленительно задвигались по кругу. Кругом шла голова Сатору. Правильно Конфетка говорит — дурачело. Хотя скорее уж законченный кретин: как можно было столь феерично продолбать такую женщину? Такую? Это какую же? «Любимую», — с горечью сказал себе Годжо. На хрен горечь. Сладкая Конфетка снова в его объятиях, ничто другое сейчас не имеет значения. Сатору развернул Кендис к себе спиной, ухватился указательным и средним пальцами за стопор пробки и подёргал туда-сюда. — Голубой камушек, серьёзно? Миленько. Будто в свои глаза посмотрел… — Сатору, блин! — Она приложила ладонь к лицу и затряслась от хохота. — Мне замолчать? — Нет. Он вжался в неё всем телом, выглянул из-за плеча, обхватил крепкую талию и спустил руку на её лобок. Ловкие пальцы надавили на клитор, потёрли мокрую нежную кожу, пошебуршили тоненькую дорожку жёстких волосков, а затем приподняли капюшон клитора. — Приветики! — проголосил Сатору, завидев маленькую чувствительную выпуклость. Щёки Кендис полыхали от смущения и стыда, но липкая влага между ног засочилась ещё обильнее. Дурак дураком этот Годжо! Но как же ей не хватало его дурашливого нрава, бесстыдства и непосредственности. — Мур-р-р! — подыграла она ему и застенчиво улыбнулась. Сатору достал из-под шапки презерватив и вскрыл упаковку зубами. — Подожди, я за смазкой сбегаю в спальню, — рассудительным тоном произнесла Кендис. — У меня в пиджаке есть, — потёршись вздёрнутым носом о её шею, сказал Сатору. — Я ж к тебе потрахаться шёл! Думаешь, не подготовился бы? — Давай скорее, я уже не могу… — проскулила Кендис, прогнувшись в пояснице и покладисто подставив зад. Щедро плеснув в ладонь прозрачного густого геля, Сатору поглаживающими движениями нанёс его на мягкое кольцо разверстых мышц, помассировал большим пальцем и погрузил его внутрь. Кендис простонала, задвигалась на его пальце. Башка плавилась. Мозг, наверное, вообще уже в кашу. Член так разбух от перевозбуждения, что того гляди взорвётся к хренам собачьим. Сатору бесспорно сильнейший, вот только рядом с Кендис неизменно чувствовал себя безвольным слабаком. Что в семнадцать, что в двадцать семь. Кендис всегда было приятно сдаться, но не сегодня. Сегодня она вся будет в его власти. Сатору вынул палец, схватился за волосы у неё на затылке, медленно оттянул их и одновременно с этим вошёл в неё. Кендис хорошо себя растянула: член мгновенно проскользнул внутрь, утягиваемый тугими стенками. — Обычно я не наказываю гадких девчонок, но для тебя сделаю исключение… — сбивчиво бормотал Сатору ей на ухо, усиливая толчки. — Да сними ты уже эту дурацкую шапку, — произнесла Кендис, смотря на отражение в окне. Сатору звонко шлёпнул её по заду и показал ей в окне язык. — Буду делать что хочу, в том числе с тобой… — отозвался он и добавил ей на ухо: — Потому что ты моя, Кенди. — Он вонзился в неё до предела, до самого основания. — Моя и только! Жалкая попытка отгородиться от реальности, доказать себе, что ещё не всё потеряно. Его она, как же. Самому не смешно? Кендис давно чужая жена. Она задрожала, охваченная экстазом, и сильнее сжала внутри себя Сатору. Вот это скорость! — Догоняй, — пропела она удовлетворённым голоском. Но Сатору не спешил: стянул резинку, развернул Кендис к себе лицом и вошёл в неё спереди. — Давай, двухзарядная моя, я знаю, что ты можешь ещё… Разошёлся и брал её на весу — выпендривался сверхчеловеческой силой. Брал глубоко и хлёстко. Кендис глядела на него почти испуганно, но с благодарностью, впивалась пальцами одной руки в мощную шею, а пальцами другой теребила помпон красной шапки. Она вот-вот! Она почти! Но и Сатору не отставал. Издав надсадный вскрик, он густо излился внутрь тела Кендис и ощутил интенсивную пульсацию её плоти — она тоже кончила. Осторожно опустившись на пол и растянувшись на ковре, Сатору усадил Кендис сверху и пялился на неё пьяно и влюблённо. Разморённая оргазмом она неспешно покачивалась, глотая темноту и безрассудные нежности, которые боялась произнести вслух. Наклонилась, подразнила соском приоткрытые губы Сатору, пощекотала его широкую взмокшую грудь и распласталась на нём, будто озёрная кувшинка. Лизнула горячую солоноватую кожу, вдохнула дурманящий пряный запах и потёрлась носом о ключицу. Издав усталое «м-м-м…», Кендис приподняла бёдра и нехотя слезла с члена. Гладкий, бархатистый, внушительного размера — не член, а произведение искусства. В общем-то, Годжо и сам грёбаный шедевр. Главное ему об этом не говорить, чтоб не зазнавался. Кендис просунула одну руку между ног, а второй потрогала зад: растянутая, растраханная, залитая его семенем — опороченная и благославлённая. Она безотчётно простонала, похлопала пальчиками по сочащемуся спермой входу во влагалище и стала проталкивать склизкую жидкость обратно внутрь. — Чего ты там всё ерзаёшь, как гусеница? — с умильным смешком спросил Сатору, вышедший из посторгазменной комы. — Ещё хочешь? — Да я так… — Кендис смутилась, убрала руки и обхватила мускулистые плечи Годжо. — Ничего. Животный порыв внутри Сатору стих, сменившись потребностью в ласке. Он подтянул Кендис ближе к своему лицу, прильнул лбом к её лбу и, чуть подразнив носом щёку, стал покрывать выразительную скулу отрывистыми поцелуями. — Кенди… — приговаривал он. — Моя Кенди… — Не твоя. — Когда мы снова увидимся? — Он нарочно проигнорировал её возражение. — Никогда, — отрезала Кендис. — Повеселились и хватит. Всё это блажь, Сатору. Больше никаких «мы». — Сама-то веришь в это? — Могу повторить по-английски, если по по-японски не доходит, — пробубнила она и обняла его крепче, закинув ногу на бедро. — Вреднючка ты, маленькая янки! — Не нравится — скатертью дорожка. — Хах, да щас! Ты, может, и вредина, но ты моя вредина. — Я не… Сатору не дал Кендис договорить: схватил её за подбородок и тягуче, собственнически поцеловал.