Пьяные души

Робин шел как в тумане, с трудом перебирая ногами. Не замечал окружающих, не обращал внимания на медные осенние листья. Брёл и брёл, качаясь. Очнулся, увидев перед собой высокую раскидистую иву с мягко покачивающимися ветвями. Сбросил туфли, оставшись в чулках, и прошел по прохладной воде, намочив ноги. Медленно опустился на колени у небольшого холмика с мраморным надгробием, усыпанным цветами. Сцепил пальцы на коленях, бездумно рассматривая камень.       — Значит… Ты уже был мертв, когда отправил меня в Ашфорд. Леди Морган сказала, в тот день ты не приходил. Но я видел тебя. Призрак? Или моё же воображение? А может, тебя никогда и не было? Может, я тебя выдумал? Тишина. Прижал ладонь к еще рыхлой земле и мягко погладил. Пробежал пальцами по холодному камню, приласкал цветочные венки.       — Тебе там темно, наверное. Холодно. — крупная округлая слеза выкатилась из уголка глаза и поползла по бледной щеке. — Леди Морган сказала, ты просил похоронить тебя здесь. Не в вашем склепе, не в Риме, даже не в море. Здесь. Под ивой. Судорожно всхлипнул. Достал помандер и перечитал названия шести ароматов. «Опиум и роза», «Вереск и вербена», «Кипарис», «Мята и горькая полынь», «Виноград». Задержал взгляд на последнем: «Мак снотворный». Открыл отсек и глубоко вдохнул терпкий дурман, прикрыв глаза. Моргнул и увидел внезапно появившееся из ниоткуда очаровательное личико: Эшли возник рядом, — красивый, совсем юный, в большом венке из колокольчиков, цветов льна и диких фиалок на хорошенькой головке. Робин внимательно всмотрелся в фиалки на его макушке, не моргая. Невольно протянул руку и коснулся пальцами маленьких бархатных лепестков. Посмотрел на лицо, так похожее на его собственное: серые глаза, карамельные локоны, румянец на щечках.       — Разве ты не ушёл? Эшли покачал головой. Протянул ручку и утешающе погладил поэта по влажной щеке, смахнув горячие слезы. Приблизился и, прижавшись к груди, крепко обнял. Робин вдруг ощутил в руке что-то холодное, — большой стеклянный флакон с опиумной настойкой, о котором успел забыть. Посмотрел на черное стекло, провел большим пальцем по этикетке. Откупорил и, глубоко вдохнув, опрокинул всё содержимое в себя.       — Так… горько. — пробормотал. Эшли кивнул, качнув головой. Отстранился и, погладив его по мягким волосам, поцеловал в лоб. Снял с себя фиалковый венок и опустил его на макушку поэта. Робин благодарно кивнул и, ослабев, прилёг на могилу в ворох цветов. Начал бездумно перебирать бутоны кончиками пальцев, поглаживая. Поддался вперед и крепко поцеловал влажную землю. Поднял взгляд на золоченые ветви ивы и бескрайнее чистое небо, как перевернутое море. Вдруг опешил, прищурившись. Перед глазами начали вспыхивать яркие пятна всех оттенков фиолетового. Промелькнула лиловая бабочка. На листьях распустились крохотные сиреневые цветочки. Высоко в небе разлился пурпурный цвет. Воспоминания ударили в голову. Фиалковые иолиты на часиках Генри. Высушенные фиалки под васильковой обложкой. Фиалковые адуляры на помандере. Ведьмин круг с дикими фиалками. Фиалковая кровь на утесе. И фиалковая тетрадь, сбрызнутая маслом фиалки и подписанная псевдонимом.

Этот цвет… мой цвет... вот он, мой настоящий собственный цвет!

Необъяснимая радость хлынула по венам, и Робин широко улыбнулся сквозь слёзы. Сжал пальцы на груди, стиснув выпрыгивающее сердце. Зарыдал, ощутив глубокое истинное счастье. Услышал музыку скрипки и кифары, разобрал далекие голоса. Шум ветра, листвы, воды, сотни голосов, — всё смешалось. Откуда из глубины, из самого его существа поднялось прошлое и настоящее, живые и мертвые, знакомые и незнакомые, — все заговорили в унисон. Солнечные лучи хлынули из-за ветвей ивы, и на листьях сверкнули искры. В самом сердце пылающего света вспыхнуло яркое синее пятно, как разлившееся море. Робин счастливо улыбнулся.       — Io Paean! — последний исступленный вопль. И Мир утонул в фиалковом и золотом свете.