Пьяные души

И какой же бог нам судил расстаться?

Я не знаю, был ты, иль может не был.

Ванесса поставила поднос на прикроватный столик и со слезами глянула на свернувшеся в постели тело, — обмякшее, растрепанное, несобранное, с черными мешками под глазами и опухшими красными веками. Искусанными губами в запекшейся крови.       — Мистер Грин, поешьте, пожалуйста. — всхлипнула. — Четыре дня уже не едите. Тишина. Тело даже глазом не повело, только пальцы инстинктивно сжали медальон с опалом на груди.       — Если… если хотите… кабинет господина Генри… Открыт… — голос сорвался, и убитая горем убежала. Робин долго пролежал в постели, бездумно глядя в потолок. Шевельнулся. Медленно выполз из постели, рухнув на пол. С трудом поднялся на нетвердые ноги и, опираясь на стены, побрел шатающейся походкой. Вышел в коридор и доковылял до приоткрытой двери. Прошел в кабинет и ощутил уже едва уловимый аромат опиума и роз. Шагнул к столу, глянул на химические приборы, гримуары, книги, шкатулку с бабочками. Раскрыл футляр, с трудом поднял невероятно тяжелую скрипку. Осмотрел трещину, лопнувшую струну, провел пальцами по конскому волосу. Вернул на место. Перевел взгляд на шкатулку из древесины лавра, инкрустированную опалами. Поднял крышку и увидел несколько ровных рядов бабочек с одной пустующей ячейкой: «Мнемозина». Отодвинул шкатулку в сторону. Взял средневековый стилет, — тот самый, с янтарным солнцем и виноградной лозой. Повертел в руках, погладил кончиком пальца гладкий камень. Опустошил мягкие ножны из светлой кожи. Приставил длинную иглу к сердцу, сжав рукоять обеими руками. Вдохнул и выдохнул. Отвел руку и спрятал стилет под рубашку. Заглянул в ящик и достал на свет сияющий черепаховый веер с зеленым шелком и изумрудами. Бросил на пол, придавил ногой. Взял в руки толстую тетрадь, раскрыл. Пробежал кончиками пальцев по изящному почерку, особо не вчитываясь. Ухватил лишь несколько фраз: «Робину немного лучше, но свежий воздух необходим» «Подонки на крючке, и главная змея — тоже. Одного пристрелю уже сегодня, остальных — раздавлю. Больше Робин не пострадает» Закрыл тетрадь, бережно отложил в сторону. Опустился в кресло Генри и, свесив руки вниз, посмотрел на потолок. Машинально выудил из кармана помандер и, не глядя, открыл отсек. Вдохнул свежий аромат винограда. Прикрыл глаза, уронив голову на грудь. Задремал. Ощутил жар и тепло, почувствовал легкое покачивание. Поднял веки, увидел окошко, прикрытое голубоватой вуалью, и за ним — светлый день. Повернул голову в сторону. Сидевший напротив Генри ласково улыбнулся и похлопал по месту возле себя.       — Садись рядом. Робин приподнялся со своего сидения и осторожно перебрался на соседнее, сев по правое плечо от друга.       — Скоро приедем, Робин. — произнес мягко. — Хочешь в Колизей или сразу на Парнас?       — Как это, на Парнас? — пробормотал, рассматривая проплывавшие мимо солнечные пейзажи.       — На самый настоящий Парнас. — широко улыбнулся. — Но придется напиться вина, надеть венки из лозы винограда и плясать до упада. Осилишь, воробушек?       — Может, сначала поспим?       — С ума сошел! Мы едем в Рим, а не в летнюю усадьбу. Я не позволю тебе прозябать в душной квартире. Отдохнуть всегда успеем. Робин откинулся на обитую голубоватым бархатом спинку и глубоко вдохнул дурманящий аромат опиума и роз, смешанный с летним зноем.       — Жарко… — тяжело задышал. — Воздуха…       — Сейчас, мой друг. — быстро распустил зеленый платок на тонкой шее и, скомкав, выбросил в окошко.       — Ну вот, мать меня убьёт. Это её любимый платок. — бросил вяло, вздохнув свободнее.       — Зато дышится легче. К тому же, я читал, эта парижская зелень, которой красят ткань, вредит здоровью. Робин устало покачнулся и опустил голову на крепкое плечо, прикрытое гладкой тканью. Генри приобнял его рукой и прижался щекой к макушке.       — Парнас… — сонно пробормотал поэт. — Да, на Парнас… Разморенный летним зноем и ароматом роз поднял руку и коснулся пальцами лацкана, подцепил кончиками край и приподнял, рассматривая, — задумчиво ощупал мягкий синий твид.       — Что там такое, Робин? Пятно?       — Нет, просто… Ты всегда носишь синий. Любимый цвет?       — Напоминает море. — кивнул, улыбаясь. — Я ведь из мореходов.       — И мне напоминает что-то… но не могу понять, что именно. Кажется, будто я где-то тебя видел. Робин приподнял голову, внимательно всматриваясь в красивый профиль, освещенный солнцем, — солнечный луч пробился сквозь голубоватую вуаль и упал на точеное лицо, скульптурные губы и черные локоны. Сверкнул в ярко-карих глазах.       — Где же… где я тебя видел? - прищурился.       — Не могу знать, милый друг. Ты устал. Ложись обратно, поспи немного. — похлопал по своему плечу. — Я разбужу, когда приедем. Генри с легкой полуулыбкой отвернулся к окошку и вдруг застыл, окаменев вместе с экипажем, как статуя. Голубой тюль замер в воздухе, чуть приподнявшись, и звуки разом стихли. Робин рассеянно хлопнул глазами. Поднял руку и помахал перед лицом друга, — никакой реакции. Приподнялся и, толкнув дверцу, выбрался наружу в душный летний зной. Сделал пару шагов, растерянно осматриваясь. Всё вокруг остановилось. Горячее солнце не двигалось, продолжая палить и жечь сочного цвета траву. Птицы висели на месте, распахнув крылья в голубом небе. Листья на кронах не шевелились. Море не шумело под утесом. Даже ураганчик дорожной пыли замер. Робин коснулся кончиками пальцев застывшей в полете бабочки — фиалковой, сверкающей, будто хрустальной. Прошел вперед, к раскинувшимся на многие мили вперед виноградникам. Окинул взглядом сочные листья. Зеленые. Зеленые листья. По-другому зеленые. Не вездесущая парижская зелень, не зеленый шелк, не зеленоватые портьеры, не зеленеющий ковер, не зеленющие глаза. Яркий, сочный, насыщенный, практически горячий зеленый, — цвет плодородной земли, долин, лесов, винограда. Цвет жизни. Вернулись звуки, подул ветер, зашумела листва. Робин поднял руку и нащупал на макушке чуть шершавые листья винограда, сплетенные в широкий венок. Поднял взгляд и увидел неподалеку несколько девушек в голубоватых платьях и розовых платках, державших в руках большие корзины.       — Смотрите, Аполлон! — кокетливо рассмеялись, указав пальчиками куда-то за его плечо.       — Слышал, Робин? Тебя назвали Аполлоном!       — Это они о тебе сказали, Генри.       — В самом деле? Тогда если я Аполлон, то ты — Дионис. — широко улыбнулся, лихо обхватив худые плечи сильной рукой.       — Я не такой красивый, как ты.       — О, воробей, как ты себя не любишь! Значит, мне остается любить тебя за нас двоих. Идем!       — Куда? — глянул на черные локоны, увенчанные широким венком с крупными листьями.       — На Парнас! Весь мир завертелся, разлился акварельными красками: синими, зелеными, желтыми. Зазвучала буйная музыка и громкий смех, полилось и ударило в голову молодое вино. Душный летний зной вскипятил кровь и обжег кожу. Началась пляска. Безудержная, вакхическая, языческая пляска, — песни, крики, взмахи рук и прыжки, сплетенные пальцы. Робин растворился. Отдался танцу, слился с всеобщей радостью и счастьем, как вакханка. Одурманенный, позволил подхватить под плечи, поднять с земли и понести. Услышал, как стихла музыка и зашумело море. Открыл глаза и увидел бескрайнюю синеву, — огромный необъятный океан, далекий и величественный. Коснулся земли слабыми ногами и, не устояв, пал на колени перед Океаном, раскинувшимся под утесом. Благоговейно поправил съехавший набок виноградный венок. Вдохнул свежий бриз полной грудью и собрал с лица капли молодого вина, — фиалковые. Вдруг зарыдал в ладони, опустив плечи.       — Робин. — прошелестел морской бриз. Робин поднял голову и застыл. Аполлон. Тот самый, из его детских снов, тепло глядящий своим томным взглядом из-под длинных ресниц и улыбающийся скульптурными губами. Бесконечный поток света бил ключом, и солнце венчало его голову. Высокий, будто сошедший с пьедестала, мраморный, — богоподобный. Облаченный не в красное и желтое, а в синее, ярко-синее, как море.       — Робин. Аполлон склонился над ним, отвел в сторону упавшие на лицо пряди, выбившиеся из-под виноградного венка. Ласково погладил по влажной от вина и слёз щеке. Тепло посмотрел золотыми глазами.       — Робин, дай мне руку, пожалуйста. Аполлон сжал его ладонь мраморными пальцами и рассек светлую кожу лезвием с виноградной лозой, — надрезал свою ладонь и переплел пальцы с его. Горячая винная кровь смешалась и закапала на раскаленный камень утеса, как на алтарь. Робин неотрывно смотрел на капли, расплывавшиеся по камню, — фиалковые.       — Мистер Грин, проснитесь… проснитесь!.. Там… ваша ма… Робин судорожно вскинулся всем телом, очнувшись. Дверь с грохотом ударилась о стену, и по полу зашуршало множество тканей, зацокали, как копыта, каблуки. В голубую гостиную вторглась ярко-зеленая фигура с вычурным кружевным воротником Медичи.       — Здравствуй, Джон. — Джейн Грин холодно посмотрела на сына, сложив руки за спиной. — Твой спектакль окончен, надеюсь? Шагнула навстречу, внимательно осматриваясь хищными зелеными глазами. Заметила на полу свой веер и напряглась всем телом. Кивком головы велела служанке подать вещицу и схватила фарфоровой рукой черепаховые остовы.       — Ах, вот и пропажа. — жестко усмехнулась. — Как мило. Морган хитрец, однако. А какой план, какой план… Украсть веер, чтобы опозорить в обществе беззащитную вдову. Хорошего же друга ты выбрал. Еще смел клеветать на мальчиков. Робин медленно поднял тяжелый взгляд. С трудом поднялся и, покачиваясь, подошел вплотную. Остановился против женщины, глядя смертельно пустыми глазами и выгрызая душу. Прикусил подрагивающие губы с запекшейся кровью.       — Это ты убила его. — процедил.       — Какая наглость. — хмыкнула, посмотрев вверх, затем вправо. — Морган погиб из-за своей надменности и наглости. Я бы не стала марать свои руки о такую… дешевую комедию.       — Но руки Блэквуда тебя устроили. Он ведь без твоего наказа и шагу не сделал бы.       — Тебе бы поучиться у него. — отвернулась. — Довольно. Я дала тебе время относить траур по своему дружку. Теперь ты вернешься в Пале Вере, немедленно. Джейн Грин развернулась и зашагала к двери, шурша блестящим зеленым шелком. Резко остановилась и обернулась, услышав хриплый севший голос:       — Ты ведь любила его.       — Что ты сказал?       — Ты любила Генри.       — Какая чушь! — стиснула пальцами изумрудную застежку на груди. — Ты совершенно помешался из-за своего колдуна. Этот стервятник есть не больше, чем паяц и выскочка. Был. Робин всем телом резко кинулся навстречу женщине, сунув руку под жилет. Джейн Грин, вскрикнув, отшатнулась и, запутавшись в семи зеленых юбках, грохнулась на светлый паркет. Ударилась ладонью, отчего с пальца слетел массивный перстень с теперь уже покрасневшим александритом и, стукнувшись об пол, раскрылся. Из небольшого отсека посыпался порошок. Робин распахнул глаза и вдруг расхохотался во весь голос, срывая горло. Запрокинул голову назад, встряхнув спутанными волосами, и схватился за живот.       — И правда, змея! Ядовитая змея!       — Это снотворное, ты, полоумный идиот! — прошипела, судорожно собирая порошок обратно в перстень.       — А-а-а… — протянул, глядя на чуть покосившийся высокий воротник. — А ведь она говорила… Я тебе на бале подал яд…       — Что ты несешь?! — вскричала лихорадочно, пытаясь выпутаться из шуршащей парижской зелени. — Я отправлю тебя в сумасшедший дом! Джейн Грин, шатаясь, поднялась и, нервно поправив неприлично яркий для траурного дома наряд, метнула в сына гневный, но испуганный взгляд. Отскочила назад, встав за креслом.       — Немедленно иди за мной, Джон! Робин резко замолчал и насупился. Медленно двинулся навстречу, не моргая. Вновь спрятал руку под жилетом и сжал улак.       — Джон. — отчеканила дрогнувшим голосом, отступив назад. — Не смей мне перечить. Я твоя мать! Джон!.. Робин! — выставила руку с веером перед собой. Робин остановился в паре шагов от напряженной женщины. Окинул взглядом сверху вниз. Высокий кружевной воротник, кричаще-яркое платье, оборки по корсету и драгоценная камея с её, Джейн Грин, собственным профилем на груди. Поднятые в роскошную прическу черные локоны с изумрудной тиарой и подвесками. Выбеленное лицо, красные губы и бледно-зеленые глаза, впервые напуганные.       — Хорошо. — вдруг произнёс. — Пойдемте. Ванесса, принесите мои вещи, пожалуйста.       — Д-да, господин!.. — судорожно кивнула и, трясясь, убежала.       — Прекрасно. — Джейн Грин нервно поправилась и, вытянувшись по струнке, высоко вскинула голову. — Я буду ждать в экипаже. — стремительно зашагала к двери. Робин взял из рук вернувшейся через минуту Ванессы несессер и полную охотничью флягу. Поблагодарил и направился к выходу. Вдруг остановился, — Ванесса подскочила к нему и сжала правую руку, до сих пор спрятанную под жилетом, стиснула тонкими пальчиками и испуганно посмотрела огромными голубыми глазами. Мельком взглянула на пустые ножны стилета, оставшиеся на столе. Не произнесла ни слова, только всхлипнула и покачала головой. Не надо. Робин тяжело посмотрел на несчастную девушку и, насилу приподняв уголки губ, сильнее сжал кулак под жилетом. Коснулся её плеча свободной рукой и, высвободившись, зашагал к двери. Покинул погрузившееся в траур поместье. Глянул в сторону и вздрогнул, увидев ржавую иву. Резко отвернулся и ускорил шаг. Вошел в экипаж с зеленым тюлем на окошках и, сев напротив, посмотрел на женщину. Джейн Грин тяжело молчала, отвернувшись, и всем телом пыталась отдалиться, сцепив руки в плотный замок и сжав губы в белую полоску.       — Что это за безвкусица у тебя? — глянула косо.       — Это? Фляга. Я ездил в Ашфорд, жил в охотничьем домике.       — В охотничьем домике? — дернула плечами.       — Да. Старом таком, с покосившейся крышей и колодцем.       — Ясно. — резко отвернулась к окошку, напряженно сжавшись.       — Вы чего-то боитесь?       — Я ничего не боюсь.       — И правда. — кивнул, заламывая пальцы. — Знаете, я… вы всегда говорили, что я очень забывчивый и…       — Это так. — перебила. — Ты никогда ничего не запоминаешь. Ты не знаешь ни латыни, ни математики. Только свои стишочки помнишь наизусть.       — Мои стихи помогали справляться с болью.       — Что у тебя могло болеть? Ты сыт, одет. Меланхолия? Еще бы! Ты же только и делал, что просиживал в библиотеке среди этих пылесборников. Учил бы математику, — ничего бы не болело.       — Быть может. Только вот, я тут вспомнил… Вспоминал иногда. Помните день, когда отец умер… Помните, вы еще наливали ему чай? Травяной. Я просто подумал, вы никогда сами не наливали чай…       — Гони быстрее, остолоп! — крикнула извозчику в окошко. — Джон, я очень устала. Твой побег и этот ужасно глупый спектакль сильно ударили по моему самочувствию. Прояви хоть немного милосердия к твоей матери.       — … Да, конечно, простите. — вдруг улыбнулся, опустив глаза на свои сцепленные пальцы. — Это я так, болтаю. Робин чуть согнулся, прижавшись к спинке сиденья, но тут же выпрямился, шикнув сквозь зубы и схватившись за живот. Поправил жилет и сел прямо, больше не сгибаясь. Отвернулся к окошку и посмотрел на удаляющееся поместье Морганов.       — И всё же, вы его любили. — пробормотал, улыбаясь. — Его нельзя было не любить.       — … — Джейн Грин только хмыкнула и вновь что-то крикнула кучеру. Когда экипаж подъехал к Пале Вер, Робин заметил вокруг дома множество рабочих, — мужчины перетаскивали разные инструменты и большие ведра.       — Кто это?       — Я решила выкрасить дом в зеленый. Не обращай внимания. Робин покорно замолчал и последовал за матерью. Поднялся по белой мраморной лестнице, вошел в дом. Прошел в гостиную и остановился на пороге, увидев огромное зеркало в золоченой раме. Перевел взгляд на кушетку и ощутил резкий разряд тока, пробежавший по спине.       — Bentornato signora! — широко улыбнулись братья Блэквуд. — Привет, братишка! Джейн Грин прошла вперед и, встав за кушеткой, опустила белые ладони на плечи молодых людей. Шесть зеленых глаз посмотрели прямо на Робина.       — Вы… — отшатнулся назад и едва сдержал рвотный позыв.       — Успокойся, Джон. Я понимаю твои чувства, но и ты должен понять наши. Тебе ли не знать, какой скверный характер был у Моргана. Он сам спровоцировал дуэль своими оскорблениями.       — Да, дорогой Джованни. — кивнули в унисон. — Мы не хотели его убивать, так вышло. Мы сожалеем твоей потере.       — Джон, помирись с мальчиками. Вот, посмотри. Они подготовили тебе подарок. Робин медленно опустил глаза и увидел на столике небольшую прямоугольную рамку, и в ней — акварельный пейзаж, написанный с фотографической точностью. Кричаще-яркий, красный, будто окровавленный. Маковое поле под алым закатом.       — Кто… кто это написал?       — Мы оба.       — Оба… красиво. Очень красиво. Спасибо. — вдруг улыбнулся по-детски, поправив флягу на поясе. Улыбки сползли с губ братьев, и их лисьи глаза в недоумении вскинулись на Джейн Грин, белые ладони которой крепче сжались на плечах.       — Ты готов примириться, Джон? — спросила недоверчиво.       — Готов, мама. Я вижу, господа Блэквуды вам дороги. Это от того, что они из Венеции? И похожи на вас, и мои ровесники… занятно. Вы всё делаете вместе?       — Всё. — процедили. — И Моргана застрелили вместе.       — Очаровательно. Простите, я забыл ваше имя. Позвольте называть вас как одного, одним именем. Только каким? Может, Тодд? Блэквуды подпрыгнули на кушетке, взвизгнув в ужасе, и дернулись к женщине, — Джейн Грин двинулась вперед и заслонила их пышной юбкой.       — Что ты знаешь? — прошипела.       — Судя по всему, достаточно. Например, знаю, что эти звери сделали с мальчиком в Ашфорде.       — Что он говорит, мама?!       — Мама! — победоносно воскликнул Робин. — Всё-таки мама! Джейн Грин вцепилась в его шею своими белыми пальцами, и её малахитовые глаза зажглись нечеловеческой ненавистью, практически дикостью.       — А еще я знаю, что это вы отравили папу. Ваш Чезаре из Борхи принес вам ядовитую белладонну. — жестко усмехнулся.       — Ничего не докажешь. Тебя всегда считали полоумным идиотом. Я просто упеку тебя в лечебницу.       — Мама, давайте его повесим!       — Скажем, сам повесился из-за своего дружка!       — Дерзайте. — хмыкнул. — Но! Прежде я хотел бы передать вам привет. Робин молниеносно выхватил из-под жилета длинный стилет и, одним ударом вогнав иглу в хрупкое плечо, — несмертельно — оттолкнул закричавшую женщину. В один прыжок подскочил к Блэквуду и, схватив его за лицо, влил прямо глотку воду из фляги, — остатки выплеснул на голову другому.       — А-а-а-а! Мама! Мама! — бросились к Джейн Грин и вцепились в подол её пышных юбок.       — И как оно? - оскалился Робин. - Как оно, попить из его могилы? Внезапно в камине вспыхнуло яркое синее пламя, и из с грохотом распахнувшегося окна налетел шумный ветер. Послышался жуткий вой, и захлопнулась дверь. Робин ощутил на запястье ледяную хватку и, обернувшись, увидел круглое личико. Джейн Грин и Блэквуды остолбенели, глядя в ужасе. Братья мертвенно побледнели и завизжали, разинув рты. Эшли яростно заверещал и, бросившись вперед, схватил одного из близнецов за шею. Поднял над полом и швырнул в стену. Вскочил на чужую грудь и обрушил на тело гряд бешеных ударов. Колотил, рвал, бил, кусал, превращая своего палача в бесформенную массу. Выбивал кости из суставов, отрывал куски плоти, — кровь брызгала во все стороны, лилась толстыми струями и била фонтанчиками, заливая зеленые обои, зеленые ткани, зеленые ковры. Вдруг по-совиному повернул голову, как на шарнирах, и вцепился в трясущиеся фигуры звериным взглядом, — Джейн Грин и второй Блэквуд завизжали, опомнившись. Близнец бросил мать на полу и, чуть не запутавшись в её юбках, вскочил на ноги и бросился к двери, — заперта. Грохнулся на колени и завопил, сложив руки в мольбе:       — Прости-прости-прости-прости-прости! Умоляюумоляюумоляю!!! Эшли вонзил пальцы в хилую шею и, подняв трясущееся тело над полом, раскрыл перед ним бездонный рот и показал обрубок языка. Взвизгнув, отшвырнул в зеркало с золоченой рамой, как в воду. Бросился следом и, нырнув в отражение, принялся измываться над своим убийцей. Держась за окровавленное плечо, Джейн Грин на шатающихся ногах подбежала к зеркалу и отчаянно заколотила по стеклу.       — Нет-нет-нет! — слезы бежали по трясущимся губам и болезненно искаженным мускулам лица. — Отпусти его! Отпусти! А-А-А-А–А-А!!! Мои мальчики-и-и-НЕ-Е-Е-ЕТ!!! Эшли рывком отделил голову от плеч и, вырвав язык из растерзанного горла, бросил череп прямо в стекло, расколотив зеркало изнутри, — осколки разлетелись во все стороны, изрезав прекрасное лицо, и Джейн Грин, вопя, рухнула на пол и завыла, обхватив себя руками. Мелко подрагивающий Робин сухо глянул на окровавленную женщину. Промолчал, поджав губы. Толкнул дверь и вышел.