Unter derselben Sonne

Солнце печёт во всю свою неземную мощь, а Харуа вынужден тащить тяжеленую сумку с презентами на своих хрупких плечах. В этой сумке и такояки, и окономияки, и разноцветные моти, а Харуа даже поесть перед выходом не успел: всю еду мама положила в огромную дорожную сумку, которую с гордостью выдала сыну. У Харуа, вообще-то, каникулы летние, он отдыхать должен, а не шататься по неизвестным тропинкам где-то за пределами родного Токио. Но всё свершилось против него. Во-первых, от родного Токио Харуа устал. Это было первым потрясением, когда Харуа завалился домой и бросил рюкзак на кровать. Тошнило от скрипа колёс машин под окном, от голосов людей, от самого себя и перспективы провести все летние каникулы в гордом одиночестве. Сначала один, а потом и все друзья уехали из города: кто-то к бабушке, с огородом помогать, кто-то на дальние горы, покрытые снегом. А Харуа, как всегда, должен был остаться один, проводить долгие дни в скуке несусветной. – Не хочешь поехать к тёте в деревню? У них там весело, – даже без единой надежды в голосе спросила мама, открывая дверь в комнату сына. Все знают, Харуа – городской житель, с далёких улиц его не выгнать и палками. Душа у него к шуму привязана. – Хочу. Харуа и сам не понял, зачем согласился. К летней тоске он успел привыкнуть – каждое лето так проводил, – а тут деревня и родственниками, разговоры о друзьях и прилежной учёбе, огород и много всего, что Харуа просто терпеть не может. На радостях мама и наготовила это всё, про собственного сына забыв. Его покормят там, в далёкой деревне, где солнце беспощадно, где свершаются самые загадочные убийства. Или Харуа один так думал, садясь в переполненный автобус. Впереди несколько часов поездки, в телефоне составленный заранее плейлист, миллионы несбывшихся сценариев в голове. Само путешествие на автобусе, обклеенном разноцветными надписями, ничего утомительного в себе не несло, а вот путь от остановки до деревни наполнен мучениями и чуть не потерянным сознанием. Харуа пожалел, наверное, несколько десятков раз, что не взял с собой любимую кепку с вышитыми подсолнухами на козырьке. Сумка спадает с плеча, вслед за ней на землю опускается и сам Харуа. Кожа под огромной футболкой горит огнём, как и асфальт под стёртыми ладонями. Мимо проезжают редкие машины; над головой синеет небо. Всё здесь – спокойствие в чистом виде, одно лишь сбивчивое дыхание нарушает идиллию. Харуа прикрывает глаза, подставляет лицо жгучим лучам. Где-то там, где-то родной Токио огнями сверкает, а тут только цветы и поля далёкие. Взять себя в руки получается только на третий раз, встать и пойти дальше. Харуа себя путешественником из детских книжек ощущает. Будто перед ним весь мир обширный открыт, все дороги, а преград нет. В детских книжках всё так просто, про ноющую боль в мышцах никто не упоминает, забывают и непонятные знаки около дороги, которые расшифровывать нужно. Деревня теряется в английских названиях, в корейском произношении и мыслях о Токио. Всё-таки следовало остаться. Харуа бредёт по дороге, еле переставляя ноги. Высохшая грязь сменяет шоссе, вот и на смену полям домики вырастают. Фонари сверкают на низеньких крышах; на задних дворах тянутся к солнцу распустившиеся бутоны. Невольно себя в старом аниме ощущаешь, которое Харуа до дыр длинными ночами засматривает. Рисовка успокаивает, романтика заставляет всё нелепое существо трепетать. Харуа ведь романтик безнадёжный, ему красоты любви только подавай, сочетания изящных слов и молчания о простом. Он – давний герой детских мультиков, никак не реальный человек, у которого по венам течёт настоящая кровь. Но приходится пересилить изящность и тащиться дальше по деревне, высматривать нужный ему двухэтажный дом. Находится он достаточно быстро, хотя по ощущениям прошло не меньше получаса, каждая минута которого была наполнена тихими ругательствами под нос. Вкусно поесть дорогого стоит, – это Харуа во всех красках осознал. – Ой, проходи-проходи! – Стоит ему на крыльце оказаться, неподъёмную сумку тут же забирают и утягивают в прохладу спасительную. – И ты всю дорогу эту тяжесть тащил? Ужас какой, как только не умер прямо там! Жара же сегодня. Ты устал, да? Сейчас воды из холодильника принесу, подожди немного. От количества слов тёти голова по швам трещит, остаётся только хмуриться и кивать, будто понимаешь ускользающий смысл, а у самого от солнца все мозги плавятся, через проколотые уши на плечи капают. Холодная вода помогает ладони горящие остудить, разносится облегчением по горлу. Харуа усаживают на диван. – Я Айамэ, – представляется тётя, ставя на низенький столик вазу с полевыми цветами. – Ты, скорее всего, не помнишь меня, последний раз виделись, когда ты совсем маленьким был. – Она грустно улыбается. Утончённые пальцы скользят по бархатным лепесткам, срывают несколько и роняют на блестящую поверхность. – Ну, ничего, нам предстоят прекрасные месяцы каникул, правда? Не волнуйся, с прополкой грядок я тебя доставать не буду, для этого у меня есть Наоки. Сосед наш, всё никак не может угомониться: лезет с помощью при каждом удобном моменте. Хотя ему и момент особый не нужен. Чаще всего без приглашения сюда заявляется, знатно так меня достал. Харуа усмехается. История на типичную книжную похожа, но об этом он, разумеется, молчит, оставляя размышления при себе. По взгляду тётушки Айамэ видит, что к Наоки не только раздражение чувствуется, а что-то ещё, что она отрицает слишком яростно. Потом они успеют вернуться к этому разговору. – Так, иди на второй этаж, выбери себе любую свободную комнату, я пока ужин приготовлю и на стол накрою. – Она кивает сама себе, отдавая Харуа разгруженную сумку. Пахнущей наслаждением еды и в помине нет, только сверкающие вещи самого Харуа. Он никогда такое облегчение не испытывал. Приятно всё-таки оставить груз на маленькой кухне и идти на заслуженный отдых. А он его именно таким и считает, не зря весь учебный год мучился с оценками и расположением учителей к нему. Всё-всё исправно учил, даже болел меньше обычного. Задрался знатно так, но оценки того стоили. Наверное. Харуа на второй этаж поднимается, перед ним – четыре двери, одна из которых ванная комната. Долго думать не приходится, он в первую попавшуюся заселяется. Желание отдохнуть пересилило всё остальное. Сумка летит в самый угол, тело Харуа – на кровать. Она такой мягкой оказывается, и это либо из-за вспомнившегося асфальта под ладонями, либо матрац здесь намного лучше, чем в комнате собственной, в Токио, которым здесь и не пахнет. Здесь полевые цветы и вышивка вечерами; прогулки большими компаниями и что-то такое лёгкое в самой груди. Может, не зря Харуа согласился отправиться к тёте в деревню. Сны в деревне только такие яркие и насыщенные. Харуа чудятся рыбы в воздухе и ночные огни. Будто сквозь кости прорастают лианы глицинии, а голова обвита лепестками цветущей сакуры. Реальность искажена до неузнаваемости, Харуа совсем не человек. Он что-то лучше, что-то не такое простое. Его тело всё в цветах и солнечных лучах, это совсем не так просто, как кажется на первый взгляд. Харуа голову склоняет, смотрит на расплывающиеся в воздухе руки. Они будто из дыма рассыпчатого состоят, утекают из сознания. Это всё слишком нереальное, это всё – чудной сон, из которого Харуа обязательно выберется, но позже. Сейчас значение имеют только облака в глицинии и рассеянная в волосах сакура.

***

Пробуждение выходит резким и неприятным. Харуа недовольно поднимает голову с подушки, оглядывает незнакомую комнату. Он её даже рассмотреть нормально вчера не успел: так устал, что к манящей чудесатости провалился. Разноцветность одеяла, на котором он уснул, в конец разбудила Харуа, только потом до мозга начало доходить – причина пробуждения вовсе не во внутренних часах спрятана. С первого этажа уже в который раз доносится настойчивый звонок в дверь. Тёти Айамэ, должно быть, дома нет, поэтому открывать придётся Харуа. Шлёпая босыми ногами по лестнице, успев стянуть грязные шорты и сменить их висящими на ногах джинсами, Харуа вспоминает про настойчивого соседа. Как же его звали? Наки? Ниоми? Наоки? Размышления прерываются, как только Харуа открывает дверь, а на пороге ничуть не этот сосед, а молодой парень. Сосед-то взрослый точно, раз к тёте пытается подкатывать. Своеобразными способами, конечно, но пытается, а этот, который Харуа нагло так разбудил, ничуть на взрослого не похож – лет шестнадцать максимум. – А вы кто? – хлопая заспанными лазами, спрашивает Харуа. – Hallo, weißt du, wo deine Tante ist? На секунду Харуа кажется, что он перестал понимать родной японский. Ещё раз хлопает глазами. И ещё раз. Пялится на парня, а лучше не становится. – Was? Verstehen Sie kein Deutsch? Tut mir leid, aber du siehst so verloren aus, – продолжает незнакомец, и теперь Харуа уверен, что это не он с ума сошёл, а этот непонятный. Язык явно не японский, произношение грубое и отталкивающее, но очень завлекающее. Харуа теряется. Неужели какой-то новый сосед, который вот совсем ничегошеньки по-японски не понимает? – Вы на японском не говорите? – наивно спрашивает он, будто надеется получить ответ. – Ich sage natürlich, aber du siehst süß aus, wenn du nichts verstehst.Ich mache nur Witze, okay? Этот парень выглядит слишком серьёзно, а Харуа теперь по-настоящему страшно. Мало ли что этот может говорить, он всё равно ничего же не понимает. – Eigentlich bin ich gekommen, um Eier für den Kuchen zu holen.Wirst du es geben? Он явно что-то спрашивает, Харуа снова ничего не понимает. Готов расплакаться от тона, он вообще только проснулся, а уже такая мозговая активность! Не готов он разбираться с иностранцами, ну почему тётя Айамэ в такой важный момент ушла? – Что? А парень берёт и смеётся. Вот так просто, складывается пополам и сотрясается от смешков. – Ладно, прости! – Он выпрямляется, смахивая несуществующие слёзы с глаз. – Ну, правда! Ты так глазками хлопал смешно, я думал, сейчас на своих ресницах длиннющих улетишь в самое небо. Харуа смотрит на него. Сжимает в ладони дверную ручку и со всей силы захлопывает дверь. Очень надеется, что заехал грубияну по носу. А вот нечего людей простых разыгрывать сменой языков! Харуа-то уже был готов за переводчиком нестись, главное потерянному иностранцы помочь, а этот «потерянный иностранец» оказался всего лишь шутником хреновым, которому и в глаз не только дверной ручкой заехать будет мало. Харуа раздражается медленно, его вообще сложно по-настоящему из себя вывести, а этот придурок всего несколькими фразами заставил всю душу гореть огнём ненависти. Он отходит от двери, за которой копошение не прекращается. – Так вы яйца дадите или нет? – слышится с улицы, но Харуа это успешно игнорирует. Не хватало ещё на каких-то дворовых придурков внимание своё обращать. Обойдётся он и без яиц своих, тётя Айамэ, что, единственная соседка у них? Правильно, нет, если что к Наоки сходит, не обломается. Харуа фыркает себе под нос и в комнату свою возвращается досыпать прерванный сон.

***

Второе пробуждение не грубое совсем: тёплые ладони тёти Айамэ проводят по растрёпанным волосам, а голос совсем тихо нашёптывает что-то про весь проспанный день. Харуа вертится в кровати и зевает, тянется. Потом нехотя разлепляет тяжёлые веки. – Ты сегодня целый день спишь, вставай, хоть поешь нормально. – Она встаёт с кровати и идёт к выходу. – Разогреем такояки твоей мамы. Уверена, это очень вкусно. Выходит за скрипучую дверь, давая Харуа прийти в себя. Не то, что тот утренний, который названивал в звонок, как ненормальный. Вспоминать о нём не хочется, сразу же непривычное раздражение в душе поднимается. Харуа хмурится. Надо бы узнать о грубияне побольше, интересно же всё равно: кто он? что в этой деревне делает и почему так хорошо по-немецки – а Харуа думает, что это именно он, – говорит? А говорит он прекрасно, на самом деле, это отрицать глупо. В японском акцент слышится рычащий, и если бы не наглость, Харуа бы вслух его произношением восхитился. Но не видать грубияну похвалы – сам виноват, что бедного чуть до слёз не довёл. Он тянется и встаёт с постели. Все джинсы измял, а футболка растянулась, приходится снова переодеваться. Харуа несётся вниз, чувствуя восхитительный запах разогретых такояки. Тётушка во всю орудует на кухне: в кастрюле что-то кипит, от тарелок пар ароматный исходит. Харуа с разбегу усаживается за стол и, не дожидаясь приглашения, накладывает в тарелку обжаренные шарики. – А вы знаете, – с набитым ртом пытается выговорить он, – странного парня такого, который над людьми любит издеваться? Приходил сегодня, яйца, вроде, просил. – А ещё по-немецки говорил, да? – Тётя улыбается, не отвлекается от нарезания ярких фруктов. – Знаю, конечно, как его не знать-то. Хирота Рики, мы с его семьёй дружим крепко, он иногда приходит ко мне. Не помню почему, но так завелось, что он всегда говорит на родном немецком, а я отвечать пытаюсь. Это всегда так смешно. Видимо, и с тобой он тоже эту штуку провернул. Раз такой хмурый. Я права? Харуа кивает и тяжко вздыхает, пытаясь обиду заесть кусочками розовеющих персиков. – Ты на него не обижайся. Он хороший на самом деле, просто шутит иногда неудачно. – Ему бы чувство юмор поискать, – закатывает глаза Харуа. В остальном остаток дня проходит очень даже ничего так. Ни странного Рики, ни надоедливого соседа Наоки на пороге магическим образом не возникает, только под самый вечер тётя Айамэ находит сломанную ступеньку починенной, ругается на соседа, а всё равно с улыбкой возвращается в дом. Харуа видит, как перед его носом сюжет подростковой драмы развивается, снова молчит: зритель не имеет права голоса, хотя очень хочется вставить никому не нужное мнение. Вечерняя деревня ещё прекраснее: множество огоньков видны из окна комнаты. Они переплетаются между собой, очерчивая тонущие во мраке домики. Всё происходящее вновь кажется сном: Харуа ведь никуда из Токио не мог уехать, тем более в место, наполненное волшебством и старой магией. Такой, которая в сердце старшего поколения хранится. Её никто не видел, но чувствовал мягкими прикосновениями губ, расцветающей юностью. Харуа чудится образ Рики под самыми окнами, и он тут же закрывает окно, в самый угол отскакивает. Всё равно потом возвращается, как бы быстро сердце не билось. Но черты так и остаются одним «чудится». Это даже немного расстраивает. Бывают в жизни люди, раздражающие до дрожи коленей. Они выводят из себя одним своим присутствием, вырывают из душевного равновесия. К ним тянет. Причём сильно; причём так, что противиться бесполезно. Это иррационально, а Харуа, кажется, это к Рики и чувствует. За одну встречу мало чего понять можно, но Харуа уже начинает бояться того, что в следующий раз может произойти. Ведь Рики привлекательный. И, если не замечать дурацкого юмора, шутит смешно. Возможно. За одну встречу невозможно понять человека, продолжает напоминать себе Харуа. А потом тётя Айамэ объявляет о приглашении семьи Хирота поесть пирога завтра днём, и Харуа выпадает из реальности. Встреча с Рики. – Либо это любовь с первого взгляда, либо я не знаю, – говорит уже ночью Айамэ по телефону. – У него аж глаза горят, когда я про твоего сына говорю, я тебе отвечаю! Уверена, завтра будет что-то интересное. Всё, давай, и тебе доброй ночи. Ни Харуа, ни Рики не узнают, но на следующее утро обязательно поймают на себе очень странные взгляды родственником. Но это, – тихо! – секрет.