Unter derselben Sonne

Приближение чего-то фееричного Харуа чувствует с самого утра, когда его снова будит Айамэ. Потом на кухне, когда тётя носится с готовкой, а Харуа пытается проснуться. Не получается. Все дела делаются на автомате, иногда, конечно, что-то в системе сбоит, Харуа останавливается посередине комнаты со шлёпанцем в одной руке и с жёлтой футболкой во второй. Он сам не понимает, как в таком положении оказался. Замирает на долю секунды, до него реальность смутными отрезками доходит. Постепенно так, неторопливо. На первом этаже препирательства слышны, тогда-то Харуа впервые видит Наоки. Мужчина лет двадцати пяти в гавайской рубашке и со взъерошенными волосами. Глядит на Айамэ влюблённым дурачком, когда Харуа слетает со второго этажа: им с тётей давно в гости пора, они опаздывают. В принципе, Харуа опаздывает всегда и везде, он-то давно привык, а Айамэ нужно минуту в минуту, чтобы и секунды лишней не прошло. Наоки раздражает, прямо на проходе стоит. Вот уже и Харуа мнётся за спиной, чувствует раздражение накипающее. – Потом про свои хризантемы расскажешь! – И резко так отпихивает бедного, которой, вообще-то, чуть ли не в любви ей признавался, ни про какие хризантемы и речи не шло. А она… сердце ему разбила! Но тётя плевать хотела на разбитые сердца, у неё важнее дела есть. Подтвердить вчерашние слова, например. Харуа теперь важнее даже глициний в саду, за которые Айамэ чуть ли не подралась. Зато выиграла и гордо домой новые цветы унесла. Харуа просыпается полностью, только когда они подходят к большому дому на краю деревни. Тётя выглядит более чем воодушевлённо, а Харуа нервно с ноги на ногу переминается. Он встретит Рики. Того надоедливого немца, о котором теперь все-все мысли. Раздражает. На пороге дома фееричность ощущается ещё сильнее. Что-то явно произойдёт именно сегодня, о чём Харуа даже не подозревает, хотя сама встреча с Рики выглядит феерично. Открывает дверь Рики. Закрывает – тоже. Прямо перед носом Харуа. Запах мести витает в воздухе, и все надежды на нормальный обед в гостях у милых соседей рушатся под ногами. Рики свою обиду помнит, Харуа – накатывающее раздражение. Вот и пялятся друг на друга с минуту, пока взрослые весело здороваются, обнимаются и вообще выглядят очень жизнерадостными. Рики протягивает руку Харуа, Харуа её жмёт. Вежливость напускная, это очевидно слишком сильно, но кроме их, кажется, этого никто не замечает. Обоих тащат в обширную гостиную, усаживают за стол. Рядом. Минут пять мучают расспросами. – Ну, вы, наверное, наедине хотите побыть, да? – выдаёт мать Рики, имя которой Харуа мимо ушей пропустил. – Идите на второй этаж, к пирогу я вас позову. Им ничего не остаётся, как и правда пойти на второй этаж в комнату Рики.

***

Харуа разваливается на застеленной кровати, пока хозяин по комнате носится, подбирая раскиданные вещи: книги на полу валяются, одежда возвышается горой на спинке стула. Ничего удивительного, комната типичного подростка, которым, к слову, и является Рики. Из разговора взрослых Харуа всё-таки кое-что да выхватил о существе этом грубом. Например, ему шестнадцать в феврале этого года стукнуло. Шестнадцать. А это означает, что Харуа на год его старше, хоть и выглядит слишком уж маленьким по сравнению с этим шкафом неподъёмным. Но это не особо-то и задевает, всё расстройство перекрыто радостью от осознания старшинства. Харуа своё эго хоть немного потешить может, улыбается, пока Рики последнюю футболку в самый дальний ящик пихает. – Ты, получается, – пытаясь отдышаться, говорит Рики, – Харуа. – Харуа кивает, Рики к нему лицом поворачивается. От той яркой улыбки, которой он сиял в прошлую их встречу, не остаётся и следа: брови нахмурены, взгляд самый недовольный, который только может быть. Харуа интуитивно его настроение копирует, складывая руки на груди. – Какого хера вообще здесь забыл? – Ты первый со своими этими немецкими вкидами пришёл! Харуа резко садится на кровати, готов свою точку зрения защищать всеми способами, которые возможны и невозможны. Праведный гнев горит огнём самым жарким, но на Рики это совсем не действует: подходит и нависает над фигурой Харуа. А он себя таким маленьким вмиг чувствует, возраст тут же из головы выпадает, год, по сути своей, ничего и не значит. Рики его больше, намного больше, это-то на самом деле значение имеет намного ярче всего остального. И, нет, чтобы пнуть обнаглевшего соседа, Харуа вместо этого краснеет. Насыщенным таким румянцем покрывается, будто не семнадцать ему, а гордые четырнадцать, самый расцвет пубертата. Всё сразу же ярче начинает ощущаться, а глаза напротив самыми красивыми огоньками горят. Харуа виснет. Конкретно так. Потом утренние настройки самоуправления включаются – пяткой прилетает Рики в живот, и у Харуа есть ровно три секунды, чтобы перевести вмиг сбившееся дыхание. Секунды почти на целую вечность растягиваются: он успевает обматерить всё вокруг в своей прекрасной голове; ощупать щёки на наличие румянца, но, увы, ладонями ничего не увидеть; вслух спросить у Рики что это только что было. Рики не слышит – Рики действует. Нападает быстрее, чем у Харуа силы на противостояние появляются. Война рушит королевства спокойствия и островки подушек на убранной недавно кровати. Они дерутся не на жизнь, а на смерть. Дыхание сбивается в один момент, Харуа чуть с кровати этой самой не падает, но Рики героически его удерживает. А потом всё в один момент прекращается, когда Харуа оказывается сидящим на бёдрах Рики. Оба дышат тяжело, будто через туман возбуждения. Нет, не того, которое от поцелуев пылающих появляется; которое на ощупь такое пульсирующее где-то далеко внутри. В планах Харуа никогда не было совращение малолетних, поэтому он быстро-быстро сползает в самый угол кровати, как можно дальше от прикрывшего глаза Рики. – Феерично, – наконец выдыхает Рики и садится. – А ты не такой уж и скучный, каким сначала казался. – Каким я это тебе сначала казался? – возмущается Харуа, хоть и спрашивает с искренним интересом. Знать первое впечатление от себя неприятно временами, конечно, но перспектива увидеть себя через призму чужого взгляда чертовски привлекательна. Тем более, если этот чужой – Хирота Рики, отношение к которому почти в противоположную сторону поменялось. Да, всего за один день, всего за одну драку. Харуа пришлось признать привлекательность. Пришлось. Он не хотел, честно, но видеть Рики сверху-вниз, сидя на бёдрах того, очень даже… Что-то далеко мысли Харуа утекли. Он малолеток не совращает. Рики его скептичным взглядом окидывает. – Для начала ты был похож на очень неумного человека. Потом, когда проснуться пытался, очень даже милым. А потом грубияном вмиг стал. Я же всего лишь пошутил! Вот я пришёл к выводу, что ты зазнавшийся парень из Токио, который только и умеет к девочкам клеиться, а на учёбу забивает. На этот раз Харуа задыхается от возмущения. В Рики тут же ближайшая подушка летит, а нерадивый снайпер решает обидеться. Это, конечно же, не получается, стоит Рики на него так посмотреть, что все возмущения в горле застревают, мысли в непонятную кашу смешиваются. Разобрать можно только невнятное «Рики» и «огоньки ночные в глазах». Харуа, к слову, решает не заострять на этом своё внимание. Смущающе это всё, он к такому не привык. Ни в жизни не состоял в отношениях, не подкатывал ни к кому. Не для него это. А вот с Рики неожиданно захотелось. Попробовать только, не больше! Честно-честно, Харуа клянётся. Или нет, сам ещё не решил. Слишком сложные вопросы в недрах головы решаются, их Рики прерывает, который рядом с Харуа усаживается. – Не думаю, что ты уйдёшь от сюда раньше ночи, – хмыкает он, намекает на шум с первого этажа. Слышится звон рюмок и шипение открытых бутылок. Харуа догадывался, что никакого пирога они в итоге не поедят, все просто забьют на закуски, откроют сётю, отпразднуют несуществующие праздники. Так взрослые всегда делали, делать будут ещё долго. Все свыклись. – Предлагаю комедию какую-нибудь посмотреть. Согласен? Харуа кивает. От одного просмотренного фильма никому никогда хуже не становилось, а тут ещё и от навязчивости внутренней можно отдохнуть. От вечного бегающего взгляда и появившейся неловкости. Рики включает фильм с привлекающим названием и цветастым постером на обложке. На самом деле он первым высветился в запросе «романтика», поэтому Рики его и выбрал, не сильно заморачиваясь с подбором. Мог, конечно, у Харуа спросить про его любимые, но что-то очень сильно ему кажется, что на короткий вопрос будет огромный ответ с кучей вариантов концовки. Рисковать просто не стал. Если не дать Харуа выбора, то всем будет спокойнее. Тем более нервным клеткам Рики. Харуа тянется и зевает, удобнее утраиваясь на украденной подушке. Рики она не особо-то и нужна, а Харуа для душевного спокойствия очень даже. Тем более сюжет здесь обязательно трагичным будет, не зря огромными буквами «мелодрама» было написано. Но Рики, по своей невнимательности, на это внимания не обратил. Ну, сам виноват, – успокаивать Харуа именно ему придётся. А после таких фильмов всегда плакать хочется, поэтому дорамы корейские Харуа смотрит редко. Всегда переплетение душ и слов изящных, а потом смерть, черепа и всё в таком духе. Ему так не надо, у героев обязательно всё хорошо быть должно, без излюбленных сценаристами нервотрёпок. С первых же секунд становится скучно. И стыдно за поведение героев. Мужчина, мечта всей жизни главной героини, разумеется, весь такой бэд бой, с залакированной причёской и крутыми фразочками. Ну а главную героиню, разумеется, гнобят все в школе, ненавидит собственная семья, она единственная на весь мир. Избитый сюжет раздражает, и Харуа достаточно громко возмущается, пока Рики не перестаёт закатывать глаза. Харуа слишком громкий, приходится его в своих объятиях спрятать. Конечно же, чтобы потом зажать рот рукой. А то не только фильм раздражать начинает, но и комментирование. Всё, что не касается отношений его тёти, Харуа предпочитает комментировать, нежели тихо наблюдать за тупостью раздражающих героев. Рики, вообще-то, тоже комментирует, тоже часто и тожеочень неуместно, но в силу своего телосложения и положения, Харуа его таким наглым способом заткнуть не может. Они, вроде, уже негласно решили, что в этой их странной недодружбе именно Рики является олицетворением слова «нагло». Харуа только мириться и приходиться. Где-то на половине фильма в комнате становится невыносимо холодно. Ночи здесь не радуют приветливостью, которую приходится у себя в голове дорисовывать. Ещё бабочек ночных и светлячков, конечно же, по всем канонам аниме они ночью только и живут. Указывают герою настоящий путь; указывают на любовь, к которой всё существо хрупкое тянется. Вот такое Харуа любит смотреть, а мелодрамы с картонками на экране – не очень. Остаётся в комнате только из-за крохотного уважения к Рики и его объятиям. Тот ещё и толстовку в Харуа свою бросает, мол, держи, подавись ты своим холодом и толстовкой. Не своей. Толстовкой Рики. Харуа довольно улыбается, тонет в тепле, мягкости ткани. Потом руки Рики прибавляются, и Харуа перестаёт жалеть о своём побеге из Токио. Здесь приятно. Нежно так, даже присутствие Рики атмосферу не портит совсем. Он, наоборот, является заключающей частью, которой раньше так не хватало. Он большой, с ним спрятаться от всего мира можно, как с плюшевым медвежонком. Такой раньше у Харуа был, куда делся – неизвестно. Детские игрушки пропадают бесследно. Но то, что теряешь, потом обязательно находишь. Вот, в замену плюшевому Маки, Харуа нашёл не менее плюшевого Рики. Обнимается он, к слову, не хуже настоящего Маки. Сюжет совсем предсказуемым кажется, вместе они каждый «неожиданный» поворот событий угадывают. Возмущаются на этот раз в один голос, хотя Харуа уже не так активно. Голова лежит на груди Рики, он обвил его тело своими конечностями, как настоящая коала. Глаза закрываются, веки тяжелеют – и вот поднять их невозможно. Рики так хорошо в ответ обнимает, по волосам гладит. А сон снова такой странный, только теперь глициния сквозь протянутые к Харуа руки прорастает.

***

У Харуа невыносимое чувство дежавю: неизвестная комната, неудобная одежда и совершенная дезориентация. Вот только комната другая совсем, одежда тёплая, плюсом кто-то очень большой прижимает к стене. Первая реакция – паника. Потом вспоминаются события прошлого вечера, легче не становится. Харуа поворачивается и чуть не сталкивается носом с Рики. Тот спит, уткнувшись в растрёпанные волосы Харуа. Взгляд переходит от закрытых глаз, останавливается на чуть приоткрытых губах. Харуа виснет. Он не совращает малолетних! Просто Рики, он… Он как и подросток не выглядит, а Харуа не выглядит, как совершеннолетний. Харуа им не является, так что, по логике, они в одной лодке. Так? – так. Или он себя только пытается успокоить, пока желание прикоснуться к Рики всё растёт. Харуа приближается к Рики. Смотрит, наглядеться не может. Ещё чуть ближе. Оглушительный удар прилетает Рики по голове. Резкое пробуждение обеспечено. – Заслужил, – фыркает Харуа, наблюдая за чужими попытками не свалиться с кровати. – Я разве не говорил, что моя месть будет страшна? Рики мычит что-то про слишком жестокое наказание для него, а Харуа лишь переступает его и выходит из комнаты. На плечах висит не по размеру большая толстовка, и Харуа очень резонно решает её больше не возвращать владельцу. У Рики таких много, а у Харуа очень серьёзная проблема с непереносимостью холода. В отличие от Рики, у него такого набора тёплой одежды с собой нет, так что, спускаясь на первый этаж босыми ногами, Харуа ни о чём не жалеет. Возможно, стоило стукнуть Рики посильнее. В следующий раз он обязательно вложит в удар всю свою силу. На этот раз обещает, обещает клятвенно. По памяти находит маленькую кухоньку, где такая же взъерошенная мать Рики чему-то очень довольно улыбается. Сидит за столом с прикрытыми глазами, и не долю секунды кажется, будто ты прервал что-то очень важное, магическое и межпространственное, что точно-точно для твоих глаз не предназначалось. О таких секретах только молчать и надо, никак не вслух напоминать. Харуа тихо ступает к выходу, но женщина распахивает глаза и встаёт из-за стола. – О, ты уже встал? – Голос звучит непривычно бодро, никаким образом не сочетаясь с видом. – Ты прости, мы все вчера чуть увлеклись. Когда Айамэ домой шла, мы хотели вас разбудить, но вы такими милыми были, что это сущим преступлением показалось. – И снова эта хитрая улыбка, природу которой Харуа не может понять. Она и у тёти, и у матери Рики, ну что за подстава-то такая?! А когда ничего не понимаешь, выполнить вложенный смысл становится почти невозможно. Ведь эти маленькие жесты что-то да означают, может, смысл их ещё более странный, чем Харуа подозревал весь вчерашний день. – Я завтрак приготовила. Поешь? Или сразу домой пойдёшь? Уверена, Айамэ тебе хочет много всего сказать. – Спасибо вам, я, всё-таки, пойду домой. Харуа кланяется и быстро-быстро уходит, так и не возвращает Рики его толстовку. Слова женщины интригуют, но когда Харуа появляется в доме, тётя ещё спит, а он её будить не хочет. Ночью так шумно было, после такого обязательно выспаться надо. И хоть Харуа ни разу в таких тусовках не участвовал, сочувствие похмелью у него присутствует. Он поднимается к себе в комнату и падает на кровать. Зарывается носом в тёплые складки толстовки, вдыхает запах. Что-то клубничное и впитавшийся гель для стирки вещей. Пахнет домом. Харуа постепенно так, не сразу, медленно начинает осознавать всю ситуацию целиком. Во-первых, у него всерьёз проскальзывала мысль поцеловать Рики. Во-вторых, Харуа буквально дышит его запахом, при этом наслаждаясь. В-третьих, кровать не кажется такой мягкой, – в объятиях Рики намного лучше. Всё это складывается в одно такое слово капсом в голове, которое общество предпочитает избегать, вот и Харуа старается оставлять это слово только в своей голове. Молчит, пялится в одну точку, а кричать маты хочется всё сильнее. Шигета Харуа влюбился в немецкого придурка с ужасным чувством юмора. Он стонет, бьётся головой о подушку, предпочитая представлять на её месте стену. Более поэтично, что ли. Этих подростков вообще не понять: совсем недавно в вечной ненависти признавался, а теперь, вот, за объятиями тянется, тёплые губы на своих представляет. И ведь Харуа не специально это делает, оно как-то само. Как-то не так, как обычно. И вот снова Харуа чуть ли не плачет из-за Рики. А в груди всё фейерверками взрывается, когда Харуа клубнику в лёгкие вдыхает, вспоминает ладони, обвивающие тело. Глупая подростковая влюблённость, думает Харуа и включает себе самый грустный сериал на свете, лишь бы отвлечься.

***

У Рики проблема. И это не кровоточащий из-за полёта с кровати локоть, всё намного серьёзнее. Рики хмурится, клеит детский пластырь на сухую кожу. Всё, что с его жизнью в последнее время происходит, на самом деле, очень странно. Летние каникулы вообще предвещали быть неимоверно скучными, но вот на пороге вместо тёти Айамэ возник этот странный Харуа, слишком напоминающий кролика, и всё пошло коту под хвост. Скучность даже так не пугает, как перспектива перемен в жизни. Рики застилает кровать, убирает вещи на места. Не досчитывается любимой толстовки, но думать над её пропажей сейчас не так важно, как колотящееся сердце в груди при мыслях о Харуа. Всё-всё неважным становится, лишь стоит его вспомнить. Сначала Рики и правда посчитал его скучным и эгоистичным. Таким, которых в виде крытых парней в американских фильмах показывают. Вернувшись домой без яиц, Рики множество раз прогонял в голове их встречу. Харуа перестал казаться таким. Невинность во взгляде никак не сочеталась с навязанным самим себе образом, вот Рики и плюнул на думы сложные об этом парне. Матери, разумеется, пожаловался на него, даже несколько раз, но она его сторону явно не приняла. Всё по смеющимся глазам было понятно, и Рики, задетый до глубины души, ушёл с кухни, не забыв громко дверью своей комнаты хлопнуть. Ему шестнадцать, имеет право вести образ истеричного подростка. Рики садится на стул. Спускаться вниз нет никакого желания, знает же, что там его заставят грязные тарелки намывать, а потом все уши прожужжат про «миленького мальчика, который, к слову, очень тепло о тебе отзывался». В последнее не особо-то верится, – Харуа на него только с презрением смотреть и может, ничего более. Рики стонет и падает на кровать. Не зная того, копирует поведение самого Харуа. Но у Рики проблема, у него сердце почти вдребезги разбитое холодом со стороны старшего. Именно старшего, но никак не вышнего. Рики считает нужным именно это в своей голове выделить. А Харуа такой тёплый, его тело до жути миниатюрное. Обнимать его – одно удовольствие. Но Рики никогда в своей жизни не признается, что досыпал свой обещанный сон этим утром с подушкой в обнимку, представляя на её месте Харуа.