Я остаюсь

Короткое сообщение: «Я хочу приехать в Тэгу. Мы сможем увидеться?» — застает Юнги врасплох. Он стоит, согнувшись в три погибели, развязывая шнурки, и телефон, с которого читал в дороге какой-то проходной «жвачный» вэбтун, как раз зажат у него в руке. Поэтому сообщение на заблокированном экране бросается в глаза сразу же, встряхивая вибрацией, как электрошоком. Из ступора Юнги выводит сумка, которая съезжает с бедра и, хлопая по лицу, заставляет выругаться от неожиданности. А еще — выронить телефон, с досадой стряхнуть с себя и сумку эту, и распахнутую удушливую куртку, стянуть, наступая на задники, кеды, мокрые от снежной манки. И осесть здесь же на коридорный порог, потому что все тело вдруг наливается ватным, зябким оцепенением, словно холод с кончиков пальцев добирается до сердца, и мотор всей суетливой измученной системы глохнет. Сказать по правде, Юнги не хочет отвечать на сообщение. Он до сих пор не понимает, как это сделать правильно, чтобы было не сухо и не безразлично, но и не слишком тепло. Чтобы не тешить никого иллюзиями радушия и ни у кого не вызвать новой вспышки раздражения от того, что Юнги много. Юнги тихо мычит, наблюдая за расплывающейся по полу грязной лужей, что медленно, но верно крадется к рукаву его куртки, который свесился с порога. «Много» Юнги в реальности было лишь самой крошечной частью от того, чего он бы на самом деле хотел сделать… И не смог. Прежде он думал, что у них с этим ребенком были нормальные отношения и разница в семь лет, как будто не слишком большая, чтобы друг друга не слышать и не понимать. Как показало время, у Чонгука на этот счет было другое мнение. Нет, тот ни разу не нахамил ему и относился ко всему, что говорил и предлагал Юнги, с почтением, его возрасту скорее несвойственным. Только вот ближе не подпускал. А вдобавок к этому всегда очень вежливо, но обязательно подчеркивал, что Юнги ему хён и за него, хоть в последний путь, но он не семья, мол, давай обойдемся без «как» в том числе, пожалуйста. Не то чтобы Юнги сам метил на эту роль. Семьи. В ту пору это даже звучало дико — пытаться стать заменой людей, кто еще недавно сам прекрасно справлялся со своей ролью. Пока на перекрестке судьбы им не повстречался грузовик с неприятностями вместо долгожданных пряников. Чонгук тогда был еще несовершеннолетним: ему оставалось полтора года, чтобы доучиться в школе, и, как минимум, столько же — прожить теперь под опекой сестры его матери. Другими словами, собрать в узелок остатки своего расколотого мира и вернуться обратно в Пусан, в почти чужой дом и совершенно точно чужой быт. Как Юнги понял из свистящих шепотков на поминках, своей тетке Чонгук был особо ни к месту — у той своих таких четверо было, и лишних конкурентов за место под солнцем им не требовалось. Юнги боялся, что Чонгук, если этого места для себя там не найдет, то просто сбежит от них, в никуда. Его родителей Юнги знал года два, то есть все два, что прожил в соседней с ними квартире. А тетку видел, дай бог, десять минут на церемонии прощания. Но только этого — ее слов и выражения лица — хватило, чтобы понять: Чонгук, если с ней уедет, то может на всю жизнь остаться той сгорбленной фигурой на детской площадке во дворе в четыре часа утра. Или вовсе растворится в самом темном часу перед рассветом, без остатка. И Юнги не был героем, он тогда больше себя идиотом чувствовал, не был другом Чонгука, а лишь парнем по соседству каких-то пару ни туда ни сюда лет. Юнги не был даже тем, кто сам до конца понимал, что творит. Но он все равно сделал то, что сделал — сказал Чонгуку, когда должен был развернуться и оставить миру решать, что дальше с ним станет: — Если ты не хочешь уезжать, то у меня есть свободный угол в гостиной. Вынесем оттуда шкаф, поставим стол с полками, купим футон… Или я бред несу? Чонгук несколько секунд потрошил его взглядом молча. Поначалу его скулы вспыхнули яркими и болезненными на вид пятнами. Он сжал губы в почти белую линию, а затем с шумом хватанул ими воздух и резко зажмурился. Но когда его глаза вновь распахнулись, с ресниц не сорвалось ни единой слезинки. Как и за весь прошлый день и неделю. Чонгук смотрел упрямо, словно твердо отказываясь признавать, что принимает потерю или сдается. — Я хочу, — медленно произнес он. — Хочу остаться здесь, с тобой, хён. Если ты сможешь их уговорить… Впрочем, уговаривать никого не пришлось. И после, странное дело, жилось им вдвоем вполне легко: Чонгук сам по себе усердно учился, сам нашел подработку в круглосуточном недалеко от дома, сам занимал себя кружками и делал успехи в спорте. Его руками в доме всегда было чисто, тепло и сытно. Во всем, за что Чонгук брался, он был старательным, честным и славным. Просто при всем при этом сам в себе он так и остался, как в том маленьком обособленному углу гостиной, куда прочим — и Юнги не был исключением — вход был тщательно загорожен. Как следствие, Юнги не знал и даже не подозревал, что творилось в его голове. За полтора года они ни разу не выбрались никуда вместе, не выпили пива, не говорили по душам, не отметили ни один праздник. За отросшей челкой, которую Чонгук напрочь отказывался стричь, Юнги так и не удалось разглядеть, кем в действительности был Чон Чонгук, которого в школе всем ставили в пример, слегка умалчивая о прочих обстоятельствах. Кем, помимо прилежного ребенка, который изо всех сил стремился жить и никому не хотел доставлять хлопот. Он обнял Юнги один-единственный раз — на прощание. Когда уезжал на вокзал, откуда уходил его поезд в Сеул. В Соульдэ Чонгук тоже поступил сам. Юнги не покидало чувство, что лишь бы подальше от прошлого, а Юнги так, просто до кучи пришелся. Однако в самый последний момент, прежде, чем разжать руки, Чонгук вдруг ткнулся ему в щеку и не совсем внятно пробормотал: — Я буду скучать. — Просто сделай то, что хочешь, и пусть будет, что будет, — выдавил Юнги. Внутри болело и жгло от невыразимой утраты и обреченных мыслей. Юнги откуда-то знал, что Чонгук не вернется. А если и будет проездом к родителям, то уж точно мимо Юнги. Им с Чонгуком надвое делить было нечего — не нажили, не наросло. После они не созванивались и не списывались, не обменивались открытками на дни рождения. Перестав быть соседями по квартире, они перестали быть друг для друга кем-то — так Юнги думал. Поэтому внезапная просьба увидеться отзывается в нем чем-то похожим на предательство, ведь Юнги отдал и отпустил. Вместо благодарности его вполне устроило бы забвение, в котором все исчерпывающе и ясно. «Хён, если ты не поменял телефон, то ответь хотя бы нет. Я пойму», — всплывает на экране. Вдвойне нелепо, что Какао делает это с издевающимся фирменным «о-оу» в качестве звукового сопровождения. О-оу, Юнги, похоже, кого-то не устраивает то, что ты пытаешься мимикрировать под еще одну мутную лужу в этом коридоре. О-оу, Юнги, кажется, ты только что пытался убедить себя, что забыл Чонгука и не хочешь его увидеть. Этот славный ребенок даже оставил тебе шанс сделать вид, что ты поменял телефон. Вряд ли он заявится к тебе на порог, ведь и дом уже другой, и ты перестал ждать погоды у далекого пусанского моря два года назад… «Я скучаю по тебе, Юнги…» Непроизвольно ерзая, Юнги мычит громче, пытаясь заглушить мысли, это немного лучше, чем скулить или орать. Первое — уж точно не про него, второе — не оценили бы соседи, с которыми Юнги, к слову, не знаком. А изнутри все равно лезет, давит, жмет, выгрызается наружу между ребрами — ты мне не семья. И если не друг тоже, то никто. Что тебе нужно, Чонгук? «Я сделал, как ты сказал, и теперь хочу увидеть тебя. Пожалуйста, хён. Пусть твой номер не изменился». Юнги тянется за телефоном, однако все еще медлит, не снимает блокировку. В этот момент его мозг судорожно пытается просчитать все болевые точки и острые углы, которые могут ожидать впереди, но их так много… «Чтобы увидеть меня, тебе нет нужды ехать в Тэгу, — пишет он в конце концов. — Я тоже живу в Сеуле». Его лишь после отправки прошивает сожалением, что в буквах на экране это могло прозвучать, как упрек, хотя… Ответ приходит почти мгновенно: «Тогда я приеду сейчас, можно?» «До утра не ждет?» — бормочет себе под нос Юнги. Впрочем, терять ему нечего, он все равно не уснет, если они договорятся на завтра. А если договорятся через неделю, то может еще грешным делом обзавестись дополнительными спецэффектами с восприятием реальности к их встрече. «Рамена по дороге захвати, я не ждал гостей». «Ты все еще ешь тот не острый, с морскими водорослями?» «Его здесь не продают». «Это же Сеул, хён. Конечно продают, я привезу». О-оу, Юнги, он этот рамен в школе терпеть не мог, якобы тот пахнет, как молочный рыбный суп, а где взять, до сих пор знает. «И пива купи», — добавляет Юнги с осторожностью. Потому что вдруг вот это слишком. Они же не друзья, чтобы вместе пить пиво. Но без пива Юнги точно кусок в горло не полезет, он уверен. «Я тогда не уеду», — пишет Чонгук. Ни тебе смущенных смайликов, ни вежливого знака вопроса, ни сомнений у Юнги, что и впрямь — не уедет. Что вот Юнги делать тут с ним в замкнутом пространстве? Задохнуться лапшой от отчаяния? Может, все же стоило договориться о встрече где-то в кафе поблизости? Чтобы было, куда отступать. «Хён, если ты будешь долго думать, и метро закроется, то я пойду пешком. Просто, чтоб ты знал». Он всегда был таким настырным? Если и да, то определенно как-то повежливее выражался. С чего вдруг он решил, что новый изменившийся Юнги не кинет его в ЧС за такое? Потому что вы не семья, но ты все еще хочешь увидеть его, Юнги, о-оу. Потому что живешь в Сеуле, и на руке у тебя неприметная черная резинка для волос, хотя свои ты больше не отращиваешь. Если немного оттянуть ее, то можно звонко щелкнуть по запястью, возвращая себя в реальность, вспоминая, что ты жив, и того, кому она принадлежала. Твой телефон прежний и в самой сердцевинке ты все тот же — отпускающий, но не желающий разжимать рук. Ты всего лишь не рассчитывал, что Чонгук вернется, Юнги, но это вовсе не значит, что ты этого не ждал. Сообщения больше не приходят, и в прихожей тишина. Быть может, за это время Чонгук все-таки передумал и сдался? Немного поколебавшись, Юнги отправляет ему: «Где ты сейчас?» «Иду к метро, адрес пришли». Он вырос ужасно раздражающим, наглым, другим, решает Юнги. Вот сейчас они поговорят, и все, Юнги перестанет по ночам видеть эту чертову детскую площадку со сгорбленной спиной в его — Юнги — чертовой куртке. Ее ведь там даже не было, это подсознание Юнги упорно одевает в нее Чонгука. А еще — вместо взгляда из окна, во сне Юнги всеми мыслимыми способами пытается добраться до той площадки, что-то сказать, утешить, просто оказаться рядом, даже если не прикасаясь. Не может — не пускают, Чонгук ли или Юнги сам себя. Избавиться от этих снов с их бесконечной дорогой хочется очень… Или, наконец, уже дойти, хотя бы раз. Юнги побежденно вздыхает, подносит телефон к лицу и из вредности бормочет адрес в голосовое. А спустя полминуты получает такое же в ответ. И открывать его страшно: с каждым новым действием встреча с Чонгуком все реальнее, как и сам Чонгук — все ближе. Кажется, Юнги к этому совсем не готов, пусть и хорохорится. «Я чуть не вошел в столб, пока переслушивал. Все еще не могу поверить, что это действительно ты, хён, — говорит Чонгук под бэквокал из звуков вечернего города. — Кстати, я больше не иду к метро, а сажусь на автобус, представляешь? Буду через полчаса максимум. Не засни, ладно?» Юнги кивает себе, а Чонгуку уже не отвечает. Он и так сделал все, чтобы точно не отвертеться — теперь, помимо номера телефона, Чонгук в курсе, где он живет. И тем хуже или лучше, они узнают гораздо скорее, чем оба рассчитывали. А пока Юнги нужен душ, потому что ему холодно и жарко поочередно и одновременно, и ему нужно смыть с себя хоть сколько-то из тех мыслей, у которых нет ответа, пока Чонгук не окажется на пороге. Каким он стал? Кроме упрямого и настойчивого. Высоким? Выше Юнги? Он медленный и плавный, как Тэхён, или рассудительный и крепкий, как Намджун? Остались ли с ним трогательные наивные щеки, как это произошло с уже взрослым Чимином? Умеет ли громко смеяться, закинув голову, как Сокджин или Хосок? Кто его друзья, но, самое главное, кто он сам? И зачем ему Юнги? Чонгук оказывается выше. И крепче. От былой мягкости лица осталось лишь воспоминание, зато улыбка по-прежнему красивая и искренняя, только какая-то слегка потерянная, будто Чонгук ищет что-то конкретное в глазах Юнги или еще не до конца верит в то, что уже нашел. И он точно не рассудительный, это было понятно еще по сообщениям. Не медленный, не плавный… И, как в старые-добрые, чертовски прямолинейный: он смотрит на Юнги через порог всего несколько мгновений, прежде чем обнять во второй раз в их жизни. Но сразу так, что кажется, больше никому не отдаст, останется насовсем или заберет с собой, если придется уйти. Гладит по спине, словно ему заранее все разрешили, и дышит глухо в шею, беззастенчиво прижимаясь к ней губами. — Я скучал, — бормочет тихо. — Я так ужасно скучал, хён. Дорога обратно оказалась намного длиннее, чем я рассчитывал. Как ты тут? Уничтоженный до основания теплом его рук, их силой и этим признанием, Юнги не может выбрать из всех слов в голове нужные. В нем все еще силен старые рефлекс — не быть «слишком». Ответить «хорошо» или даже «неплохо» видится теперь грандиозным нелепым преувеличением. А сказать, что «плохо» или «никак» — стыдно и страшно, ведь тогда придется тоже признаваться: почему и что по-другому у Юнги без Чонгука не вышло. — А ты вырос, малыш… — хмыкает Юнги хрипло, когда понимает, что его роста хватает только для того, чтобы уткнуться носом в твердое плечо, а чтобы снова посмотреть в глаза, придется запрокидывать голову. Чонгук реагирует на старое прозвище и предательскую хрипотцу с нотками легкой истерики так же мгновенно, как с порога бросился обнимать — ловит лицо Юнги в ладони и почти невесомо расцеловывает скулы и между нахмуренных бровей. — Верно, — шепчет он. — Теперь я совершеннолетний, больше не занимаю угол в твоей гостиной, и мы с тобой не семья. Поэтому аргументы, что это лишь детская влюбленность, зависимость от тебя, ты мне как брат, и нам нельзя, мы сразу забудем, ладно? Оказывается, Чонгук знает их все. Сколько миллионов раз Юнги перебирал те в своей голове и анализировал, чтобы в очередной раз удостовериться, что приговор для них точно окончательный? — Считаешь, что это не было ей? Твоей детской влюбленностью? — бормочет он, жмурясь, чтобы не заплакать. Чонгук ненадолго прижимается к его губам, а отстранившись, продолжает на автомате поглаживать щеки пальцами и вглядываться в лицо: — Если и так, спустя три года без тебя она все еще живее всех живых. Хён, у меня чуть сердце не остановилось, когда я услышал твой голос в сообщении. Да, я был жесток и врал тебе. Потому что на самом деле хочу быть твоей семьей, ее частью. Но я хочу быть равной тебе частью. И чтобы не осталось ни малейшего сомнения, что я сделал свой выбор сам и осознанно. Я не дурак, столько времени прошло… Так что мы познакомимся заново, пойдем на свидание. Я отобью тебя у любого, кто у тебя есть сейчас, только… Позволь мне. — Отбить меня у моего несуществующего бойфренда? Юнги удается даже улыбнуться, хотя от правды ему горько и больно. Они оба врали, остальным и сами себе, кропотливо до стерильной чистоты держали при себе все свои мысли и взгляды, не говорили по душам, ни разу вместе не выбрались никуда и не выпили пива — такой была цена их хрупкого равновесия. А еще то, что за полтора года Юнги не дал Чонгуку ни одного повода думать, что может принадлежать кому-то другому. Просто неизменно возвращался домой и, даже если они не разговаривали, Юнги чувствовал загривком преследующий его взгляд. Да, они не стали друг другу никем, не смогли, но каждый из них день за днем выбирал оставаться рядом, пусть не близко, хотя бы на виду. — Остаться, — повторяет Чонгук вслед за мыслями Юнги, как ответ на его вопрос, и снова склоняется к губам. На этот раз он целует горячо и размашисто, почти требовательно. Это не вопрос, а точка — Чонгук остается. Юнги приходится вцепиться в его запястья, он готов повиснуть на них, потому что ноги не держат. Чонгук тоже чувствует это и, перехватывая поперек спины, крепко прижимает Юнги к себе. — Я остаюсь, — бормочет он, не переставая целовать, задыхаясь и все равно не переставая, — у меня от одного твоего запаха мозги снова набекрень. Не верю, что за это время в тебе хоть сколько-то решительно поменялось. Я в тебе по уши, хён, все еще, будто всю жизнь. Давай встречаться, будешь моим? — Да буду я, буду… — ворчит Юнги, пытается дышать, отдышаться и, уткнувшись Чонгуку в щеку, просто дышит им. — Я уже… От его запаха у Юнги наоборот все, наконец, встает на свои места, круг замыкается, змей кусает себя за хвост, и прошлое остается прошлому, а здесь есть только они двое и настоящий момент. И из этой точки Юнги мысленно обещает им начать заново. Не исправлять, что уже не вернуть, а выстроить новое, еще неизвестное, другое, наверняка, волнительное и неспокойное, не сразу ладное, но все равно желаемое и желанное. А еще при случае обязательно заглянуть на ту проклятую детскую площадку и в четыре утра поцеловать там Чонгука на глазах у всех спящих и не спящих окон, твердо предъявляя миру, что жив и того, благодаря кому чувствует это. — Ты теперь для меня такой крошечный, — фыркает Чонгук Юнги на ухо, — что если вздумаешь прогонять, то я унесу тебя с собой, в кармане… — А по ушам могу дать, как большой. Не зарывайся, Чонгук-а. — Ну надо же, — Чонгук даже чуть отклоняется, чтобы взглянуть на Юнги и заодно продемонстрировать ему свои с удивлением и весельем приподнятые брови, — в прошлом ты никогда мне не угрожал. — Сдерживался просто… — мычит Юнги и чувствует себя в крайней степени неловко, зная все то, что скрывалось за этим «сдерживался» на изнанке, хотя все еще очень счастливым в чужих руках. И лицо обладателя этих рук смягчается, а глаза ярко, с теплом сияют. — Надеюсь, что в этом больше нет необходимости, — шепчет Чонгук. — И надеюсь, больше не возникнет, — в тон ему говорит Юнги. А раз такой необходимости больше нет, то он делает, что хотел, хочет и будет хотеть, пока в его мире существует само это понятие — «хотеть»: тянет Чонгука к себе за отросшие волосы и снова сталкивает их губы, мягко, просяще, еще. С его плохо просушенных волос капает вода, входная дверь хлопнула не до конца, и из нее тянет сквозняком с лестничной площадки. Чонгук не снял ни обуви, ни куртки, но все равно зачем-то пригибается и подсаживает Юнги на себя. — Что ты… — Ты босой, холодно… Плевать, думает Юнги, глупо улыбаясь. Пле-вать…