Безымянная

Аврора сидела на подоконнике, по-детски болтая ногами. Шрам стоял возле столешницы и заваривал какао. Ночи в Питере были холодными. Она снова вспомнила солнечную Калифорнию и вздохнула. Шрам был в футболке и трениках. Она не отводила от него взгляд. Красивый. Не такой смазливый, как Джокер, более мужественный, что ли. Всегда таких боялась Но не его. Прищурилась, пытаясь выцепить подвох во внешности. — Что? — не выдержал он. Поднял взгляд. — Ничего, — она не отводила глаз, всё ещё улыбалась. Возможно, выглядела как дура. Не задумывалась. Подошёл Шрам, подал чашку с какао. — Спасибо, — она кивнула и забрала чашку. Правда была благодарна. Сон не шёл к обоим. Ей из-за плеча. Как бы она не легла — повязка мешала, плечо болело. Мучалась недолго — села, залипла в телефон. Он не спал тоже, почему — не сказал. Приняли дружное решение выпить какао. — Слезь с окна, продует, — сказал он привычно хрипло. Но заботливо. Даже она расслышала. Удивилась, заинтересовало подняла брови. — Переживаешь? — спросила она тихо и с улыбкой. Отчасти грустной. Надеялась на отрицательный ответ и язвительную штуку. Но хотела совершенно иного. Шрам неожиданно кивнул, подошёл ближе. Хотя казалось бы куда, и так впритык у её колен стоит. Поставил чашку рядом с её бедром, провел кончиками пальцев по голому колену. От любого другого мужчины она бы уже дёрнулась. От Шрама было щекотно и приятно. Из груди расплылось странное тепло. — Да, переживаю. Переживаю за такую дуру, — голос звучал также тихо, как и её, но твёрдо. В глаза не смотрел. На её лице пропала хитрость. Слушала внимательно, боясь следующих слов. Втайне ожидала их. — Ты когда пулю схлопотала мы все переживали. Пацаны боялись от Ворона выговора. А я за тебя боялся. Знал, что не умрёшь, но боялся, — он продолжал рисовать узоры на колене, выше не поднимался. — Переживаю за такую дурочку. Не ценишь себя, не заботишься. Она чувствовала, как эмоции стали ей поперёк горла. Не хотела слышать эти слова. В душе ждала их целую вечность. Сдержала иррациональный порыв отшутиться. Не хотелось портить момент. Даже если всё это шутка, если он её просто разводит на секс красивыми речами, она хотела верить в лучшее. Раз в жизни. Могла себе позволить. Потом будет не до этого. Потом будут догонялки, стрелялки и прочее. А сейчас чашка какао и горячий во всех смыслах парень. — Позволь хотя бы мне заботиться о тебе, — он посмотрел ей в глаза. Чувственно так, чуть ли не влюбленно. — Раз сама этого не делаешь. Она сглотнула комок, чувствуя пожар внутри. Отпила какао. Хотела снова хитро улыбнуться, сказать что-то саркастичное, чтобы Шрам признался, что всё это некрасивая шутка. Не сделала. Кусала изнутри губу, сдерживая эмоции. Моргнула, чувствуя, что слёзы близко. Не хотела плакать из-за того, что кто-то признался ей в любви. Даже если это первый раз в её жизни. Вероятно, даже единственный. Просто к щекам прилил румянец от смущения. Она никогда не смущалась. Шрам снова сделал невероятное. Резко схватила Шрама за ворот футболки и притянула для поцелуя. Пыталась быть резкой, быстрой, обычной. Когда Шрам обнял её за талию и положил руку на бедро — сдалась. Отдала контроль, кажется, впервые в жизни. Поцелуй был нежный. Не думала, что она так может. Не думала, что Шрам так может. Отстраняться не хотела. Когда пришлось, глотнула воздуха и снова прижалась к нему. Обняла за плечи, греясь. Был горячий, как печка, идеальный контраст с её холодными руками. В этот раз отстранился он. Хотел посмотреть ей в глаза, но она их закрыла. Улыбнулся, куснул за губу и снова поцеловал.