Жидкие кристаллы

Что-то происходит. На первый взгляд ничего, обычный студенческий день, пары, лекции, семинары, вопросы для повторения, для уточнения, для получения дополнительных баллов, «группа номер пять, отвечайте чаще, вы в конце списка и рискуете не получить отметку за этот семинар», поточные аудитории сначала кажутся огромными, с этими тонкими белыми столами и лавками, а потом наоборот ощущаются очень маленькими, не вмещающими в себя всю мебель, а тем более людей. Нагара ходит по ступеням очень аккуратно, боясь запнуться и полететь, ладно подниматься, но вот спускаться страшнее, ступени хоть и широкие, но отчего-то до жути неудобные, словно вырезанные кривым тесаком, и эти металлические набойки на их углах, на концах, их словно специально привинчивают так, что все запинаются. Девушки летают по ступеням быстро, щёлкая ботинками, каблуками, туфлями, чаще — кроссовками и кедами, им до невозможности легко, они как воздушные шары, очень ловко подлетают к самому потолку и садятся на последнем ряду, резво прячут шпаргалки по пеналам и сумкам, по юбкам и карманам, Нагаре отчего-то с каждым месяцем всё тяжелее и тяжелее даётся списывать. Нагара после непонятного возвращения сам себе кажется каким-то медленным, слишком большим, тяжёлым и грузным, несуразным, при этом безвкусным, раньше у него неплохо шёл японский и английский, сейчас же даже самые простые сочинения даются с трудом. Рука не пишет, голова не придумывает, слова — не пыль и ни пыльца, ни лёгкая худая девушка, взлетающая на последний ряд аудитории-амфитеатра, а целый самосвал тяжелых камней, мел, но не школьный, аккуратными брусками уложенный в картонную пачку, а промышленный, лежащий в цехе огромной необтёсанной кучей. То ли возвращение завершается не до конца и нужно время, то ли это период сна, очень долгого, как летаргического, в том мире, через пару минут Нагара откроет глаза и снова окажется где-то на острове. Или в затонувшей школе, или посреди темноты и тишины, как в самом начале, когда... «когда рядом ты» — думает Нагара, но старается свернуть мысль, всё равно её адресат не рядом и не может быть рядом, его вообще нет. Нигде. Ни в школе, ни в той старой многоэтажке, ни на суше, ни в воде, хотя воды, кажется, с возвращением Нагары становится очень много, он постоянно слышит, как она гудит в трубах, бьёт из красивого уличного фонтана и проржавевшего школьного фонтанчика. Всё зыбко и текуче, Нагара чувствует себя не рыбкой, а какой-то очень большой рыбиной, дорогой, наверное, вкусной и хорошей для промысла, но ужасно нелепой среди маленьких рыбёшек. Однокурсница заправляет прядь волос за ухо, однокурсник карябает дешёвой ручкой по бумаге, совсем не стараясь записывать лекцию, ветер играет жалюзи, смотри, не смотри, неаккуратно моргни, а всё равно в глаза будет бить солнечный свет, будто дразня. Солнце светит, а ты сидишь в этом непропорциональном кабинете, не можешь взять солнце в ладонь и сжать, будто собачью игрушку, и смотреть, что потечёт по пальцам — желток от куриного яйца или клей ПВА. Нет, постой, Нагара, не протягивай руку, «не протягивай руку!» — шумит её голос в ушах как море. «Ты же на людях! Ты в нашем мире! Смеяться будут!» — море её голоса колдует прибоем, нет, не лижет песок тёплой солёной волной, а разбивает корабли о скалы, но тихо, не слышно, как дерево стонет от столкновения с камнем, оттого страшно, хотя Нагара жмурится от солнца. Солнце насмехается: «ты даже не можешь выйти!» Нагаре, как всегда, всё равно, он пассивен, однако с каждым днём ему всё труднее не стискивать зубы, и он не понимает, почему. Ему не плохо и не хорошо, впрочем, как всегда, жизнь медленна и скучная, даже не холодная, осень выдаётся хорошая, и Нагара живёт, как внутри пирога, тепло и мягко, а все люди вокруг словно развороченная этим теплом ягода. Растёкшаяся по хлебной воздушной мякоти воздуха, кто-то — свежая, только с куста, разве что вымытая, сполоснутая в холодной воде, кто-то — замороженная, хотя, впрочем, в пироге эти отличия стираются. Только один, точнее, одна, может чуть отличаться от этой ягодной массы в сдобе, но её никак не найти, и с одной стороны это не вызывает в Нагаре ничего, его вообще почти невозможно вывести из равновесия и спокойствия, но когда он думает об этом, о ней, о зелёных юбках и голубых воротничках, то отчего-то становится холодно. Может быть, потому что это невосполнимо, а может оттого, что Нагара стоит на крыше, вообще-то университет — не школа, и выходить на крышу строжайше, а не попросту строго, запрещено. Но всем всё равно, до первого несчастного случая всем всё равно, хотя, как показывает практика, даже после несчастных случаев такое отношение может сохраняться. Да, здесь есть ограждения, а дверь должна запираться, но с замком что-то не так, он до сих пор опечатан, словно в скважину ни разу ещё не вставляют ключ, Нагара видит полосы малярного скотча и вощёной бумаги. Вся остальная дверь вполне может считаться его ровесницей, здесь есть и маленькие царапинки, и следы от ботинок и подошв кед, и от мячей, и, наверное, от тупых складных ножей, если сесть, то на косяке точно можно прочесть иступленное «сдохни, сука», корявое и неровное, вырезанное дрожащей рукой. Кому оно адресовано — преподавателю, или, может быть, слишком удачливому одногруппнику, капитану бейсбольной команды с кучей девчонок и друзей от одинокого неудачника, а может быть самой красивой девочке в университете от серой мышки, что если ножик сжимают маленькие женские ладони, обветренные и без маникюра. Нагара словно листает комикс: вот девочка плачет и по щекам не течёт ничего, кроме слёз, потому что никто в мире не позволит ей красится, вот парень в сердцах пинает эту дверь, так, что она открывается настежь и хлопает о стену, получает пару новых трещин, ссадин, но подросток не слышит грохота, не замечает из-за шума, с которым разбивается его сердце. Вот ещё люди, когда-то стоящие у этого ограждения, они проходят, как рыбы плавают в аквариуме, неспешно и отрешённо, они находятся за стеклом, только Нагара не уверен, где он, в воде или в воздухе, внутри аквариума или вне, отчего-то ему кажется, что верным будет первый вариант. Коралловая рыба хлопает по розовой солёной воде плавником, всё быстро, как бег водомерки, опасно, как таяние ледников, Нагара сам удивляется, что у него такой широкий шаг, что руки так задрожали, если опереться на ограждение и чуть свеситься вперёд. Он вспоминает — не сколько тяжёлая или снотворная, страшная, а сколько никакущая, просто необратимо существующая темнота за окнами, один разбитый телефон на двоих, сухпаёк на две порции, как щёлкают палочки над тарелками лапши, как она ворчит «горячо!». Ему якобы всё равно на происходящее, на измерения, двери в которые открывает он сам — в одном из таких миров у Нодзоми оказываются крупицы стекла на ресницах. Как прозрачная тушь, «Нагара, я боюсь, а если сейчас ослепну, вдруг перестану видеть совсем». Нагара спокоен, как всегда, солнце отчего-то фиолетово-синими лучами, а не жёлтыми, проходит сквозь стекло, сквозь её ресницы, Нагара отвечает: «нет, ты не ослепнешь, всё хорошо», и понимает, что слеп он сам, а сейчас прозревает. Солнце проходит сквозь её саму — ступни в мокром песке в другом измерении, и не только ступни, но и нос, но и рот — рот трескается пополам и Нагара кричит, только не слышит, что именно, хочет «Нодзоми!», но не получается ничего. Какой-то звук в этом мире есть, вакуум здесь всё-таки не такой уж абсолютный, Нагара слышит звук хлопка, рука об руку или безвольная кость об бетон, что-то такое и желанное, и в то же время больное, и больное тоже. Звук тихий, такой, что невозможно расслышать за грохотом крови в голове и песка вне, однако он есть. А Нодзоми нет. Она умирает полтора года назад, когда, по предположениям Нагары, он ещё учится в школе. Красные рыбы, коралловые плавники, кристаллы... «ты знаешь, что бывают ещё и жидкие?» — и звонкий голос оттаскивает от ограждения, Награда хочет плюнуть и уйти с крыши, он не понимает, что происходит, куда он возвращается и зачем, а главное почему Нодзоми нет здесь, почему никого нет, а он есть. Это несправедливо, он не избранный и не хочет им быть, если возможно — отречётся от этой должности в любом месте, где нужно, хоть тысячу раз подряд, но Нагару никто не спрашивает. Он берётся за ручку двери, как вдруг снова слышит что-то, это перестук каблуков туфель, шорох юбки, смешок, что-то кроткое и короткое, едва уловимое, но достаточно чёткое, чтобы быть призраком. Нагара поворачивается и делает полтора шага вперёд, ещё чуть-чуть и он зайдёт за угол, где сто пудов кто-то стоит, кто-то просто обязан стоять, если положить руку на стену, проскользнуть пальцами и чуть-чуть подождать, то скоро к ним прикоснётся она. «Наверное» — думает Нагара, замечает свою руку на углу и понимает, что не в силах оторвать её от стены, развернуться и уйти. У него есть силы стоять так хоть две тысячи лет, может быть и больше, но только не уйти.