Звезда экранов

Даша уже неделю жила, словно отщепенец. С семьёй она практически не разговаривала. Давние друзья-готы видели свою несовершеннолетнюю подругу куда чаще, чем её видели родные сёстры и отец. Ранее она поддерживала идеальный баланс: прогулка с друзьями по вечерней Москве, перетекающая, если повезёт, в поход на какую-нибудь церемонию, а если уж совсем удачу словить, то она и на ночное кладбище может перейти в тайне от родителей, стоило только пообещать сёстрам помыть за них посуду в обмен на то, что они её не сдадут, идеально балансировала с простой жизнью, состоящей из школьных будней, приколов над сёстрами, из которых особенно забавляла единственная для Даши старшая из-за её смешной, отличающейся от других, реакции, разговоров по душам с отцом (а до тех пор, пока мать не сбежала в Канаду, так ещё и с ней), драками за пульт от телевизора с сёстрами, помощью им и многого другого. Это были качели-балансир, на разных концах которого был одинаковый по весу груз. Но одна из их сторон перевесила, стоило только Дашиным друзьям-готам расширить определение свободного движения так, что часть их действий перетекала вне законные. Даша хоть и считала себя никому не подчиняющейся, идущей против движения девушкой, но, не в силах больше идти вперёд, видя перед собой массы идущих бездумных голов своих, как она считала ранее, друзей, развернулась на сто восемьдесят градусов. У готического истеблишмента – если можно так назвать людей, чей уровень, дающийся за выполнение какого-то задания, например, принесения плоти в жертву, был выше других – откуда-то появились большие деньги, явно бесчестно нажитые.. Все готы этой тусовки, не считая Даши, не подали сомнению такую новость и поддержали расширение своих свобод, которые принесут денег. Электорат активно принимал и лоббировал новые идеи, нескончаемо смеясь над называющей некогда друзей «безмозглым стадом» Дашей, как овцы из Оруэлловского романа «Скотный двор» к месту и нет повторяли «четыре ноги хорошо – две ноги плохо», едва стоило кому-то из животных усомниться в тягостях жизни при людской тирании. В голове сестёр, особенно у имеющей много фобий старшей, Даша была непоколебимой ни перед чем. Разве что бабушкин паук Лаврентий Палыч и длительное ожидание отца с родительского собрания после подрыва лаборантской могли вызвать у неё страх. В чём-то сёстры и были правы. Даша действительно не боялась резких и даже обидных высказываний как родным, так учителям и даже директору. Она не боялась не держать равнение, разрушая негласно установленные социумом рамки приличия. Но после попадания на тупиковую улицу вместе со своими друзьями, она стала бояться каждого шороха. Даша, каждую ночь дожидающаяся наступления отцовского и сестринского сна и уходящая к друзьям, шла домой около трёх часов ночи. Восемнадцати ей ещё было. Даже семнадцать лет придут к ней только в конце лета, то есть, почти через четыре месяца. Поэтому она шла домой дворами, где патрульные машины не ездят, чтобы исключить вероятность сопровождения до дома и, тем более, худшего варианта – доставка в участок для выяснения обстоятельств, где все её художества быстро вскроются. Каждое открытие подъездных дверей, – что в принципе было странным для трёх часов ночи – каждое мяуканье, каждый шелест недавно открывшихся листьев на деревьях пускало по Даше неприятный холод. Даже оледенение, словно она действительно покрывается коркой льда. Даша была как будто единственным человеком, который осознаёт грешность совершаемых поступков, поэтому принимает во всём минимальное участие, но всё равно, начиная от озвучивания идеи, заканчивая длительным наступлением долгожданного сна, страшно проклинает себя за содеянное. Она прекрасно понимала, что её друзья-готы, одурманившись, подписались на это и потеряли не только то, что активно продвигали столько лет, борясь и с правоохранительными органами, и с другими субкультурами за вершину пищевой цепи, но и слово «друзья». Сегодня Даша проклинала себя за самое страшное – на данный момент – преступление. Это был якобы дом некого лидера враждующей когорты готов, которых не видел никто и никогда. Но Даше идти было некуда. Это был неостановочный механизм, заехавший в тупик, обратный путь которого стал отрезан. Иначе обещанная расправа над семьёй, которую она любит, несмотря ни на что, в том случае, если она кому-то расскажет или откажется в участии, не заставила бы себя долго ждать. Выбив окно небольшого частного пустующего – как обещал зачинщик – дома, Даша открыла путь для людей, которых ранее могла назвать высоким словом «друзья. И не просто «друзья», а «Друзья» с большой буквы. Она с болью в сердце смотрела на изуродование никому не мешающего дома и слушала звуки разбивания каких-либо стеклянных предметов, мысленно вгоняя саму себя в собственную опалу. С одной стороны, на её счастье, с другой, на горе, сон соседей был не летаргическим и те, не побоявшись, вышли, чтобы попытаться прекратить это, предупреждая о том, что правоохранительные органы уже в пути. Некогда готические парни и парочка девушек, среди которых была и Даша, сели, кто в дешёвые машины, кто в мотоциклы, и уехали из этого Подмосковного посёлка назад, в город. По просьбе Даши её высадили во дворе за пару кварталов от дома, где она и шла сейчас, стараясь быстрее прийти в желанное место спокойствия, в комнату, которую она делит с единственной для себя старшей сестрой. Обычно в качестве успокоения эти, можно прямо сказать, нелюди (с недавнего времени не только по кажущейся простым людям бесовской одежде и традициям, но и по бесчеловечности поступков) успокаивались, видимо, мыслью, что скоро они умрут, как и мечтают. Если быть точнее, то от не пойми откуда берущейся ангельской пыли или же косяков. Каждый вдох веществ семимильными шагами приближает их к натуральному самоубийству. Всё это Даша отрицала. Максимум, что она делала раньше – курила обычные сигареты и могла распить пиво в склепе. Так или иначе, Даша брала с собой один косяк, чтобы от неё отстали. Самокрутку она каждый раз аккуратно, чтобы не рассыпалась, рассматривает в руках, проклиная себя ещё больше. Даша уже видеть не может ни людей, которых считала друзьями, ни каждую ночь находящийся у неё в руках косяк, который она, по возвращении домой, смывает, отправляя его в путь со сточными водами. Аккуратно войдя в квартиру, Даша прошла в ванную, в очередной раз надеясь смыть с себя воспоминания о ночи, коими являлись пыль, грязь и иногда даже ссадины, терзающие её душу ещё сильнее, так как от них так быстро не избавиться. Умывшись Даша на цыпочках пошла в комнату, но едва скрипнувший пол чуть не сдал её. Выдохнув, она медленно открыла дверь, которая до недавнего времени скрипела, но её петли были смазаны Дашей, чтобы спящая сестра не проснулась и не стала задавать лишних вопросов, сбросила с себя одежду на стул, переоделась в пижаму и рухнула на кровать с мечтами поскорее уснуть. Как и обычно, вернулась она без эмоциональной, отчего не получиться выплеснуть из себя боль и зарыдать.