О созданиях божьих — собаках, ренегатах и прочих тварях

1949 год Теперь даже мокасины растоптанные лохматого года давят на косточки эти сбоку! С правой стороны невыносимо, с левой еще туда-сюда. Ужас — старость подобралась внезапно. Набираю внутренний: — Герди, дорогая, там у тебя Морна далеко? — Морна в отпуске, — снова недовольна эта Гертруда. К ней на хромой козе не подъедешь, считает, что ли, я по любому вопросу должна бежать с шоколадкой в зубах? Тоже мне. Где его взять, шоколад этот? Уж все запасы раздала еще в том году, в заначке ветры свищут. — До вторника. — Ой, спасибочки. Где-то у меня было записано… Ага, нашла. Заставили бедную девочку протянуть дьявольский агрегат, ненавижу телефоны: дамочки на проводах греют уши, ничего толком не обсудить… Морна берет трубку на третьем гудке, и отвечает как-то странно, полузадушенно. — Ты заболела, что ли? — Нет, все в порядке. Привет. — У меня завтра билеты на «Стратегему красавцев»… ну, в «Лирик»… ну, на Шафтсбери, а Патриция внуков сказала привезет, тебе билетик не подсуропить? Правда, я ещё у начальства не отпросилась. — Ой, Ширли, боюсь, не получится, у меня завтра… Где-то в квартире лает собака. Громко так, басовито, явно здоровенная, не шпиц захудалый. Это что за новости? — Ты завела кого? Морна почему-то смеётся. Нашла повод. — Нет, соседи попросили пару дней последить за их псом. — А, ну, надеюсь, он тебя не сожрёт. — Нет, он хорошо воспитан. Спасибо за билеты, но, боюсь, никак. — Ой, жаль, жаль, ну ладно, давай, до вторника, забегай, чайку глотнем. Очень интересно она время проводит — в крошечной квартирке с собакой. Ну и кому теперь билеты пристроить?.. Не Гертруде же, в самом деле, этой старой перечнице… Начальство является, опоздав на четыре часа, где-то около двенадцати. Очень вовремя, я уже с трудом держу оборону: страждущие ломятся в двери, наяривают по трем телефонам и шлют телеграммы. На войне и то спокойнее было. У Дэса какое-то сегодня выражение лица странное, не пойму — то ли рад, то ли что, обычно его мимические упражнения укладываются в диапазон таковых же у репы, а тут поглядите. — Тебе звонили все и даже больше. Половине я сказала, что ты в Томбукту, но Алоизий мне не поверил. — И что я там делал? — Дэс подхватывает со стола папку из ячейки «Очень срочно»; ячейки «Срочно» и «Побыстрее» игнорирует. — Все-то тебе расскажи, это секретная информация. Он пролистывает бумаги без особого интереса, пока наконец не доходит до списка груза PO. Вчитывается. Некоторые пункты вымараны черным, да так плотно в этот раз, что даже на просвет не видно. Я проверяла. Папка захлопывается. Дэс постукивает картонным корешком по раскрытой ладони и внимательно смотрит на меня. Сейчас выдаст два вагона указаний, до вечера мотыляться по этажам буду. — Полчаса ко мне никого не пускай. — Будет сделано. — Пронесло вроде, но сейчас ведь забаррикадируется в форпосте и поминай как звали. — Слушайте, милорд, а вы старую женщину не отпустите на завтра? От вопроса Дэс отмахивается папкой. Ну вот и славненько, вот и замечательно. Дверь в кабинет захлопывается, а дверь в приемную тут же распахивается: Стивенсон в своем уродском стетсоне… Как жена-то из дома-то выпустила, кошмар. Хотя, может, он вылетает в окно? С него станется, очередной природный выверт — вроде человек, а вроде и ворон. Ну, точнее, выглядит-то человеком, но хочешь не хочешь посреди лица рисуется огромный чёрный клюв. — Начальство принимает? — Мало того, что голос у Стивенсона скрипит как телега несмазанная, так он ещё в конце предложения вечно клёкот добавляет. Вот в самом деле, отчего б ему соловьём не родиться. — Тебя лично нет, вставай в очередь, конец у Вестминстерского собора. — Ну ты уж звякни, как можно будет. — Если можно будет. Стивенсон и его раздраженный клёкот удаляются в неизвестном направлении. Интересно, чем бумажка Дэса так заинтересовала? Постукиваю резинкой карандаша по щеке. Ерунда ведь, хоть и срочная: перечень коллекции Грейвза, когда-то посла Англии в Польше, нынче покойничка… Нацисты конфисковали в сорок первом, а недавно Дэс ее обнаружил в очередных фашистских загашниках, и вот теперь Вермеер стремительно плывет на родину, а родственнички дипломата обрывают телефоны. То, что это барахло надо ещё и осмотреть на предмет артефактов, их не интересует. Собственно, Алоизий по этому поводу и звонил: все пытается выбить себе какую-то ерунду, якобы египетскую, якобы необходимую ему для работы. Что ж там такое зачёркнуто?.. Телефон не дает сосредоточиться на мысли — страждущие страждут. Я сдуваю чёлку со лба. Ненавижу среды, их надо отменить на законодательном уровне. Или как это там говорится правильно, на государственном?.. — Приёмная начальника департамента магического сотрудничества, с вами говорю я.

***

Пять часов уборки, и гостиная готова к нашествию мелких чудовищ, моих родных внучков. Им, конечно, эти вавилоны не сдались — одному пять, второму два, а матери их, дочери моей, хоть и двадцать четыре, все равно красотища такая даром не надь, но главное — я довольна. Вытираю руки о фартук, оглядываюсь. За последний год все же удалось вытравить из дома запах пыльной старости, последний привет от моей дражайшей свекровушки. Ее б разбил второй паралич ровненько поверх первого, когда б увидела, во что я превратила семейное гнездо: стол самого монструозного вида и пианино, на котором играли псалом одним пальцем дай бог на мою свадьбу — тридцать лет назад, — я в комиссионку сдала. А на вырученные деньги прикупила на распродаже в муниципалитете, вон, ковер зелёный. Шерстяной! Когда покупала, мне втирали очки, что он самой герцогиней Девонширской топтан, но я уж не настолько из ума выжила, чтобы поверить. Может, и стоило, конечно, вместо этого Тобиасу ботинки зимние на развале купить по карточке… Но ковёр… Ой, Тобиас все равно из дома почти не выходит, обойдётся. От свекрови разве и осталось, что кресла у камина жёсткие, как из дербиширского камня сделанные, да фотографии. Висят на тёмной стене, каждая как кадр с того света: отец и мать Тобиаса — свекровушка моя — с удивительно коровьими выражениями на лицах на фоне нарисованного задника, вроде бы замка. На фотографии рядом — я и сам Тобиас, — с таким же вялым интересом на лицах пялимся в объектив. У Тобиаса волосы ужасно набриолинены, а у меня такой тугой воротничок, что еще немного и помру от удушья. Да уж… Ну чем богаты… Богаты мы немногим. Ещё раз поправляю подушки на креслах — зачем, не знаю, все равно ж разметают во все стороны — и прохожу на кухню. Тобиас сидит напротив плиты и смотрит в духовку, не двигается, даже не моргает, как дурак кухарит, одним словом. Но какой-то смысл в таком подходе все же есть: мои-то пироги есть без слез нельзя, а вот его и правда близки к шедевру. Хотя, может, разгадка в другом — я изобретаю из водянистого джема по карточкам, а мистер О’Донэлл разбазаривает на коржи дефицитное свекровино варенье. — Ну? — Я запихиваю позорный фартук весь пятнах в один из кухонных шкафов. Порядок тоже не должен быть везде. — Когда разродишься? — А ты все финтифлюшки натерла, чтоб их снова заляпали? Тобиас левый глаз, слепой и белый, в меня упер, а здоровым все на плиту косит. — Нет, осталась ещё одна, вот передо мной сидит, вечно жизнью недовольная. Вздергивается, трясёт седым веником, что у него вместо волос — ох, напугал, — но разораться не успевает, телефон звонит. Хоть бы никто не заболел, Патриция вечно драму разводит из-за соплей, будто бывают дети без них. В трубке истерика, и я с трудом узнаю голос Морриса, орёт, аж захлебывается: — Киллмура убили! Двадцать минут назад в Попларе! Мне б стул. Да нет стула. Я сглатываю. Я стараюсь осознать. В мозгах натягивается, натягивается… От правого глаза к затылку. Всасываю сквозь зубы воздух. Ногу не чувствую. — Заткнись, Моррис. Он осекается и даже не дышит, только линяя шуршит. Я сжимаю бакелит трубки с такой силой, что либо пальцы, либо она — что-то да треснет. — Кто тебе сказал? — Синди из Ярда. Понятия не имею, кто это, а если не знаю, то и пошла Синди к чертям. — Перезвони ей и уточни, что точно известно на текущую минуту. Я бросаю трубку, промахиваюсь, шваркаю на рычажки, тренькает. Я смотрю на Тоби — замер в дверях, в руках прихватка — и смаргиваю. А потом очень быстро: сумку, пиджак, шляпку; ввинчиваюсь в мокасины и замираю над телефоном. Капельки пота собираются над верхней губой. Отвратительно. Звонок. — Он в Святого Томаса. — Еду. Тоби кивает. Я киваю. Влага течёт из зелёного глаза. Через коридор, по дорожке, запрыгиваю в «Белинду», форд тудор свой. Стартер срабатывает, мотор заводится — ещё ни разу чахотка меня не подвела.

***

Успеваю на поезд, цена — сбитая загородка у церкви, потом принесу тысячу и одно свое извинение. Бог простит, он вроде как всех прощает, кого не проклинает. Пока бегу по перрону, запрыгиваю в вагон, отдуваюсь, сгоняю мужчину с места у окошка — мужчина того сорта, что считают, будто развёрнутый «Дейли Мейл» превращает людей в невидимку, — все думаю: «Ну, нет. Дэс. Ну, нет». Тут какая-то ошибка, Моррис истеричка, а Синди, хоть знать её не знаю, явно то ещё трепло. Поезд едет из боро слишком долго, и я пытаюсь хоть как-то успокоить себя, я сжимаю ручки сумки, но ничего не выходит. Зачем отпросилась? А что бы я сделала? Я что — провидец? Не было у него никаких дел в Попларе, что он вообще туда понёсся? Как могли убить Дэса? Это же Дэс. Ну, ошибка же какая-то. Я помню. У него нога была в месиво, мясо выжгло, он орал от боли, заперся в одной из подсобок и орал, извиваясь на бетонном полу, но он даже тогда не умер. Я стояла под дверью, хотя он и велел уйти. Тогда осталась, а сейчас ушла. Дура, чтоб тебя. Ох, Ширли, заткнись! Ещё никогда поезд не тащился из Баркинга так медленно. Бегущий в ужасе мужчина обронил «Дейли Мейл», свернутый трубочкой, газета закатилась между сиденьем и стенкой вагона. Взгляд цепляется за буквы, начало броского заголовка: «Коллапс эк…». Как точно. Коллапс. Божечки.

***

Больница встречает меня обычной для больницы толкотней, выглядит все сумбурно и плохо организовано, кроме очереди — ну как без этого! — у стойки из страждущих разной степени одна проблема: медсестры за стойкой ищи-свищи. У меня, судя по всему, спазм мозговой — горят щеки, немеют губы и туман в глазах. В трех симптомах вся жизнь женщины хорошо за пятьдесят. От старости, насколько знаю, только смерть и лечит, а у меня, как нарочно, дел невпроворот. Я быстро осматриваюсь. По широкой лестнице спускается худенький доктор. Бабочка, очочки, папочка под мышкой, весь такой трепетный, что фиалочка — идеальная жертва. Бросаюсь к нему, активно работаю локтями, распихивая калечных и не утруждая себя извинениями. Ловлю доктора на последней ступени, хватаю под локоток и смотрю прямо в глаза. Деморализован. — В какой палате находится Дэс Киллмур? — Простите, но я… — Доктор делает попытку сбросить мою руку. Вот уж нет. Сжимаю пальцы сильнее. — Виконт Дэс Уинфред Дэвид Киллмур где? Уголки рта доктора трагически обвисают. Все, поломался, слабак. Отводит глаза. — Вам надо подняться… — Я буду вам очень признательна, когда вы проводите меня туда лично. — Вы, должно быть, его мать? — Лучше. Секретарь. По крайней мере я — единственный актив, которым Дэс располагает. И уж я его постараюсь не подвести. — Хорошо, пройдемте, но после я… — Конечно, конечно, дальше вы можете делать, что хотите.

***

У двери дежурит полисмен. А вот представителя магического департамента на горизонте не видно. Как всегда. Работнички, мать их. Я смотрю в окно. Там лето. Там ездят даблдекеры с рекламой печенья «Вестонское», которое днем с огнем не сыщешь, и мальчишки-скауты полируют туфли… Сейчас стошнит. Не хватает силенок посмотреть на кровать. Там зима. Дэс тридцатых испуган, Дэс начала сороковых ожесточен, Дэс конца сороковых почти мертв. Я смотрю. Серое лицо, такое серое, что можно накрывать саваном, руки выпростаны, но кулаки не сжаты. Полковник Киллмур, виконт Киллмур, сын без матери, кто ты мне? Дэс. Это я должна лежать там со своим ревматизмом и сосудистыми спазмами. У меня хотя бы есть семья, хотя бы кто-то сможет подержать меня за руку, а ты? Мой мальчик. Я же помню, как где-то между испугом, ожесточением и смертью ты встретил её. Вышел из изолятора и сказал: «Ширли, она там». Как будто я была не в курсе. И все шансы у тебя были найти того, кто поддержит за руку. Но. Сзади шаги. Меня качает вперёд, я тоже иду и сжимаю твою ледяную руку. Увидь мой фонарик, дорогой. Каждый идёт к небытию в одиночестве, но у каждого горит фонарик, их мерцание скрашивает путь. Увидь мой фонарик, Дэс, пожалуйста. — Почему ты не регенерируешь? — я спрашиваю сперва Дэса шепотом, а потом громко мозгляка в очках: — Почему он не регенерирует? — Я не лечащий врач, что вы… Я вообще ассистент! Забился в угол, сбежать не может, выход перекрыл бобби. Оно и не удивительно, что ассистент: у мозгляка бабочка на шее, но нет фонендоскопа, он очень острый — локти, плечи, нос, — прямо как штангенциркуль. Я перевожу взгляд на бобби, тот свой шлем прижал к животу. — А вы что скажете? Я продолжаю держать руку Дэса, и зимний холод вползает в меня. Я не отпускаю руку Дэса. — Ничего, мэм, никто не приходил, мэм, кроме мэм. — Как это случилось? — Не знаю, мэм, не в чинах. — Так, ты, — я тычу пальцем в ассистента, — ищи врача. Я отсюда не уйду, пока не поговорю с врачом. — Мэм, это вообще… — Я прикрываю коричневый глаз и смотрю на бобби. Я ему мозг расплавлю, клянусь, если мне не дадут сделать то, что считаю нужным, я всем поплавлю мозги. Он, наконец, сообразил, что я такое, потому быстро поправился: — Не, ну вам тут можно, ясно дело. Мэм. То-то же. Я снова смотрю на Дэса. Мой бедный мальчик, кто посмел, какая тварь?..

***

— Морну арестовали! Стула опять нет. Я приваливаюсь к стене. Я не в том возрасте. Даже лет пять назад — вполне выдержала бы, нервы ещё не так истрепались временем. Даже помню момент, когда поняла — всё. Это когда Патриция на сносях ходила, а у дальней знакомой родился больной, изломанный, почти недышащий малыш, и я подумала: «Пожалуйста, только не такой же». Я разрешила себе подумать, что у моей дочери может родиться инвалид. Как сказал бы Дэс: «Это фиаско». Я роюсь в сумке. Там точно лежит фенацетин. Под руку попадается все, кроме нужного: платок, пудреница, расчёска, скрепки, карандаш, свисток, мерная ложка. Моррис — и правильно, что гонцов с плохими новостями пристреливают — подхватывает меня под локоть и тащит за гигантский фикус в углу. Основная задача фикуса — прикрывать отходящие обои. — За что? — Язык плохо шевелится. — Она шефа того. — Что того? — К черту фенацитин. Зелёный глаз снова слезится, вытираю его кулаком как маленькая. Я что же. И в этом виновата? Нет какого черта. Что это вообще значит? Моррис хорёк. Сладкий и гадкий одновременно, за ним бегает толпа девиц, а он покупает костюмы из Бёртона, и сидят они на нем так влитые, потому что «полнота шесть» делает из мужчины мечту. Сейчас сладкий и гадкий Моррис, мужчина-мечта, обкусывает ногти и смотрит на меня так, будто только я и могу что-то исправить. — Ну? Не молчи, меня может хватить удар прямо сейчас, а я так и не узнаю в чем цимес. — Шефу кто-то позвонил, он вылетел из кабинета, как пробка из шампанского, а потом позвонила Синди, а потом сюда ввалился Скотленд-Ярд, чуть ли не конными, и затребовал Морну, а Морна в отгуле. — Так откуда ты знаешь, что ее арестовали? — От Синди. — Да кто такая эта Синди, что она все знает?! — Понятия не имею. — Моррис! — В кабинете шефа сидит чёрт и говорит, что он тут на замене. — За четыре часа? Они вырыли кого-то через четыре часа?! Жёсткий лист фикуса трогает мои волосы, я мотаю головой, словно лист — муха, словно реальность — муха, которую можно отогнать. Я отгоняю её и сразу, резко, понимаю, что теряюсь: я в лесу, и фикус теперь бузульник, листом которого можно укрыться в дождь. Почти тропики, картинка из британской энциклопедии, только не цветная, а настоящая. Я моргаю — снова и снова, — только коричневым глазом. Это такая старая иллюзия, она ещё с рабочего дома, я проваливаюсь в неё, когда… Я слишком стара, чтобы проваливаться в неё. Я моргаю, на этот раз с усилием, и бузульник снова фикус, а ясень с черно-фиолетовыми листьями — Моррис. — Сколько сейчас времени? — Без четверти пять. Мне нужен настоящий информатор, проверенный и закаленный в боях. Мне нужна миссис Берлингтон. Я бросаю испуганного Мориса за фикусом.

***

Миссис Берлингтон толкает свою тележку с чаем и печеньем ровно там, где и должна быть в пять часов. Второй этаж, левое крыло. Миссис Берлингтон из тех, кто в разгар блица на развалинах Ист-Энда торговал цветочками, — ничто не собьёт её с раз проложенного курса. — О, миссис О’Донэлл, погодка-то сегодня, духота страшная. Мне хочется трясти миссис Берлингтон за плечи и орать, а не отплясывать вокруг до около. — Парит аж, к грозе, да. — Но говорят, и к урожаю. — Да, я тоже слышала что-то вроде, либо так, либо все сгниет. — Вот-вот. Я иду рядом с тележкой, миссис Берлингтон тележку катит. Лицо горит, виски ломит, ощущения, что не иду, а по воздуху скольжу. Может, я это, уже… Как его… Вознеслась?! Ладно. Почему Дэс не восстанавливается? Врач, настоящий, с фонендоскопом на шее, которого притащил мозгляк, сказал коротко: «Понятия не имею, что с ним, почему магия ваша не работает». Может, постарел? В сорок лет. Ну, это просто смешно, для мужчины сорок — не возраст. Мужчины в сорок только-только осваивают науку подборки галстука к костюму. Ладно. — А знаете, что в кабинете милорда Киллмура сидит теперь бывший начальник департамента лесозаготовок? — Слыхала. — А слыхали, что без пяти минут двенадцать милорд ушёл, а этот уже в два часа пришёл? — Да что вы. — Угу, угу. А слыхали, что его двоюродный дядя по бабке Энтони Иден? Это я не выдумываю. Конечно, не выдумывает. Миссис Берлингтон, когда не катит тележку, штудирует Дербетт, а когда не штудирует Дербетт, общается с другими катящими тележки. Разведка многое потеряла в лице миссис Берлингтон. — А он маг? — Да прям. Он по другой магии. — Миссис Берлингтон выразительно прикладывает средний и указательный палец к горлу. У меня глаз дергается. Я беру с тележки галету и засовываю в рот целиком. От задних зубов разливается едкая слюна. Либо стошнит, либо отпустит. Возьми себя в руки, старая карга. — А говорят, бобби явились. — Да, около трех, потолкались у Френни.— Френни называют статую кентавра в холле, сперва прозвали Олигофрен, из-за лба, низкого, что осенние тучи, потом коллектив несколько смягчился. — Потом в отделе учёта наследили, а потом восвояси отбыли. Пончики в понедельник будут, говорят. И что им понадобилось в отделе учёта? Хотя, кажется, я догадываюсь, но сама своей догадке не радуюсь. — Врут, чернослив опять навалят. — Как пить дать. — Всего хорошего, миссис Берлингтон. — А вы милорда-то видели? — Жадный интерес в глазах миссис Берлингтон блестит как коса Смерти в замахе. — Видела. Белая простыня уравняла нашего милорда со средним классом. Не хочу об этом говорить. Сплетня потянется верёвочкой через все этажи. Я так стремительно проворачиваюсь на месте и отбываю в сторону отдела учёта, что миссис Берлингтон не успевает загарпунить меня очередным вопросом. Расплачусь за это как-нибудь потом.

***

Честно, я так надеялась, аж только не молилась, что сегодня смена Ричарда, он-то тёртый калач, ему-то в этом году на Михайлов день должно семьдесят стукнуть. Случись Ричарду говорить с бобби, прикинулся бы ветошью или слабоумным, или изобразил припадок для отвода глаз, но… Сегодня не его смена. Блондиночка. Блондиночка пилит ногти, и юбка у нее задралась аж выше колена. Похоже, из этих — слова с языка, бретелька с плеча. Но за рукам правильно, что ухаживает, кольца-то нет, ввинтилась в коллектив в расчёте на замуж, а руки-то на пару с шеей как раз женский возраст и выдают — активнее надо кремом мазать, активнее, а то сразу видно, — за двадцать пять, какую юбку ни натяни. — Ой, миссис О’Донэлл, а я… — К тебе приходили полицейские зачем? — Ой, миссис О’Донэлл, так… — Она тычет в куски материнского янтаря, рассортированные по ячейкам. Каждая ячейка подписана именем-фамилией того, кто носит душитель. Система проста и тупа до безобразия: если душитель снимают, материнский янтарь реагирует, горит, что твой торшер. Ячеек всего пятьдесят семь; маги, они все сумасшедшие, но по-настоящему сумасшедших среди нас не так много. Морнина ячейка самая нижняя слева. Она все-таки его порешила. Он что-то выкозлил. Дэс может. Выдать в эфир. Как тогда. Он ей каждый раз выдавал. Нет. Не верю. Выкозлить может, но не настолько. Я сглатываю. Зачем Морна сняла душитель? Раны Дэса не похожи на раны от Морны: не ожоги. Не видела под повязкой, но доктор чётко сказал — осколочные. От чего осколочные? Зачем Морна снимала душитель? Если выкозлил, это состояние ярости, в состоянии ярости, скорее, бьют ножом, чем сдирают с себя побрякушки. Да и если бы она впала в настоящую ярость, боюсь, ей бы и душитель не помог. Может, все же что-то не так я понимаю? Ну, не сходится ведь. Ерунда. Придумка. Может, она его по какому-то другому поводу сняла. Может, она кого-то другого решила порешить. Тьфу на тебя, Ширли. — И ты все показала, рассказала? — Мой язык вот-вот раздвоится. — Ну конечно, надо же было все правильно сделать. Как же мне хочется съездить по начесанной макушке сумкой раз-другой, кто бы знал, кто бы знал. — Правильно, моя дорогая, ещё не значит целесообразно.

***

В приёмной все как обычно, и от этого мурашки бегут по спине. Мой стол завален бумагами, дверь в кабинет Дэса открыта, и я вижу. Сидит. Лет пятьдесят, шатен, лицо со следами порока — отекшее. Сомневаюсь, что рыдал навзрыд, скорее уж накануне была хорошая пьянка. Ещё и ноги на стол возложил. Дэс никогда не клал ноги на стол. Не кладёт ноги на стол. Дэс вообще… У него глаза закрыты. Он что, спит?! Хоть бы дверь закрыл! Нахал. Я пытаюсь думать. Меня не отпускают мысли, я стою посреди приемной и думаю с такой скоростью, с которой последние десять лет не думала. Вот. Осколочные раны, контузия, что-то рвануло, но арестовали Морну, у которой ничего рвануть не могло. Полиция считает ее соучастницей? Она его заманила? Регенерация Дэса все же ограничена. Например, если произойдёт коллапс — опять это слово, черт его дери, — восстановиться он не сможет, ногу отрастить или, к примеру, голову. Нет, он может восстановить только то, что может восстановиться само собой временем. Пулевое отверстие, к примеру, он зарастить может. Ожог. Если мяса кусок выдрать. Так. А что, если они — какие-то они — хотели вызвать коллапс, но что-то пошло не так? К примеру, Дэс как-то сдвинулся и… И что? И надо что-то очень быстро решать. Что они придумали, что тут можно придумать? Я не знаю. Вроде бы направление мысли правильное, но дальше все — пустота. А если они повторят? Попробуют завершить начатое? Там же никого нет. Из наших никого. Что за черт. Я смотрю на новое руководство. Новое руководство подхрапывает и подсапывает. Я прикусываю губу. Да, возможно, я утрирую. Я вообще склонна к драме, даже сильнее Морны, хоть во мне и из ирландского хватит разве, что на апостроф в фамилии, да и то не моей. Рассказать ему? Гуттаперчевому в кресле? Если его посадили в это кресло за четыре часа — явный признак, что рука руку моет. От участника таких схемок понимания ждать не приходится. Что мне делать? Однажды, очень давно, в другой жизни, мне сказал Черчилль «умница», он ткнул в меня сигарой, и сказал «умница». Теперь мы с ним на пороге старости, но он-то к власти рвется до сих пор, а ты рвешься… Куда? Ты умница или кто? Я сгребаю со стола все документы и ежедневники в сумку, мнутся, еле впихиваются. Беру ручку, пишу заявление на отпуск за свой счёт и кладу его в центре стола. Болдуин, кажется, сказал, что бомбардировщик всегда пробьется к цели. Защита бесполезна, атакуй. Я хлопаю дверью кабинета с такой силой, что стекло дребезжит. Гуттаперчевый с перепугу взбрыкивает на стуле, почти падает, но успевает вцепиться пальцами в столешницу и удержаться. С добрым утром, дорогуша. Запах перегара такой плотный, что вытесняет из кабинета кислород, и глаза слезятся уже не от чувств. — Вы что расселись? — А вы это… Вы… — Он пытается в меня вглядеться, но пьяные глаза на это не способны, и он все щурится, становясь похожим на китайца. — Я секретарь Киллмура. Почему к Киллмуру не приставлен человек от нас? Пошлите хотя бы Фелпса. Зачем-то шарит руками на столе, то бумажку какую-то дернет, то нож для писем. Я смотрю на его мозги. Правое полушарие прямо огнём горит, а левое зато, что Йоркширская пустошь, без огонька. О, божечки, о… — Да что вы разорались! — Мне выговаривает, а сам орёт, как чокнутый, вскакивает, руки трясутся. Омерзительно. Ненавижу алкоголиков всей душой, мой отец был точно таким же, с трясущимися руками и без унции здравого смысла в дырявой башке. — А вы что, спите, мистер…?! — МакГрейф! — Ширли О’Донэлл, очень приятно! Сделайте уже что-нибудь! Вдруг решат доделать начатое! — Кто?! — Враги! — А вы тогда кто?! — Я секретарь! Я секретарь, а не нянечка. Я секретарь. И я закатываю глаза. Кто-нибудь, дайте мне сил. Ну, пожалуйста. Ну, немножко. Дайте мне сил.